Сэмюел Дилени 
Сэмюел Дилени «Вавилон — 17»

«Сэмюел Дилени «Вавилон — 17»»: АСТ; Москва; 2002
ISBN 5-17-014463-6
Аннотация

Причудливое сочетание увлекательных сюжетов и поистине глубокого, философского подтекста - таково творчество Сэмюела Р. Дилени (род. в 1942 г.), яркого представителя "Новой волны" американской фантастики, достойного сподвижника Майкла Муркока, Роджера Желязны и Роберта Силверберга.

Произведения Дилени - романы "Пересечение Эйнштейна", "Нова", "Вавилон-17" - были удостоены престижнейших НФ-премий, вошли в "золотую классику" жанра - и, главное, раз и навсегда изменили "стиль и почерк" фантастики второй половины XX века.

Почему?
Прочитайте - и поймете сами!

Сэмюел Дилени «Вавилон — 17»

Сэмюэль Дилэни. Падение башен (перевод Е. Свешникова) 

Пролог 

Зелень пчелиных крыльев... Красный цвет полированного карбункула... Паутина серебряного огня... Свечение разрывает глаза, бьет глубоко в тело. Он чувствовал, что его кости расщепляются, зажимают живот и крутят, чтобы причинить боль. Но боли нет. Он падает сквозь синий дым, холодный как лед. Он протягивает вперед руки, чтобы удержаться...
Ладони и колени в чем-то горячем. Джон Кошер потряс головой, посмотрел вверх. С него посыпался песок. Волосы упали на глаза, он откинул их и присел на пятки.
Небо было бирюзовое. Горизонт слишком близко. Песок больше походил на известь. Он посмотрел вниз. От его тела отходили две тени. Зубец скалы неподалеку тоже отбрасывал двойную тень.
Шатаясь, он встал. Он был очень легким: с гравитацией было что-то неладно. Ноги зарылись в песок. На шее и подмышками выступил пот. Воздух жалил ноздри. Джон прищурился.
Далеко за песком было озеро. Рядом с озером или, может, из него поднимался город?.. Он еще сильнее прищурился, вглядываясь...
Выкинуть человека из одного мира в другой. Это заставит его одновременно понять, где он, и вспомнить, где он был. Каждое определяет другое.
Джон Кошер сделал шаг вперед. Левая штанина хлюпала мокрым по колену. Он снова взглянул вниз. На ногах были полосы грязи. Где-то недавно он попал в лужи? Он растерянно оглядел еще раз пустыню и сделал второй шаг. Волосы вновь упали на лицо.
Когда он откидывал их назад, что-то скользнуло под его рукой. Он схватил это.
В его загрубевших пальцах был зажат фрагмент папоротника. Где-то недавно оп пробивался через множество листьев. Он посмотрел по сторонам, морщась от отраженного жара. В дюнах нигде не было никакой зелени. Он снова пошел, но остановился: его рука задела за что-то на бедре. Он осмотрел брюки, потом нижние стороны рукава: там шли соединенные углами зеленые квадраты... древесных вшей? Он недоумевал, оглядывая безлесное пространство — да, древесные вши зацепились за грубую одежду.
Добравшись до озера, он посмотрел на воду и увидел свое грязное лицо, разорванное плечо рубашки. Он коснулся царапины на плече, где его ударила в темноте ветка... Но пустыня была слепяще яркой и деревьев нигде не было видно.
Губы его беззвучно шевелились, проверяя цифры на комбинезоне. Этот номер был его номером в последние пять лет. Но теперь этот номер был не правильным!
Но ведь это отражение! Надо было читать наоборот. Он поднял глаза, прошептал правильный номер, и за ним снова встали пахнущие креозотом стены тюремного барака; разбивающие кольца на зубьях резака, которым он работал в течение пяти лет, вгрызаясь в тетроновую руду, и листья и кусты, бьющие его по лицу и плечам, когда он бежал в темноте...
И он узнал город.
Там, через озеро, этот город ударил ему в глаза так фамильярно, что он отступил назад. Это была абстракция, теперь ставшая башнями, петляющими дорогами Тилфара! Как стрелка указывает направление, или театральный шатер означает развлечение, так шпили Тилфара символизировали смерть.
В горле пересохло, ладони стали влажными. Он отступил назад. Кожа на спине шевелилась. Его взбаламученный мозг вытягивал факты: Я Джон Кошер, и я хотел стать свободным! Это было первое, кроме страха, первое за пятилетнее заключение в рудниках, что достигло высшей точки, когда они втроем бежали... Сколько часов назад?
Но это было на Земле. Он был на Земле. Как и город. Видеть его от изрытого края джунглей и лавовых полей означало смерть. Но здесь он видит Тилфар на чужой планете, под двойным солнцем.
Обессиленный, он смотрел па город от изрытых скал. И тогда же услышал: ВЛАСТЕЛИН ПЛАМЕНИ.
И внезапно не стало оснований бояться. Он попытался разобраться в воспоминаниях. Он должен войти в город, найти посылающую платформу транзитной ленты, металлическую полосу, которая пронесет его над джунглями, над головами стражников, над морем, обратно к жизни, в островной город Торон...
Вдруг он нахмурился, затем лицо его выразило ярость и отчаяние, когда он искал серебряную ленту, которая должна была выходить из окна далекого здания, плыть от столба к столбу, светясь над песком.
Но транзитной ленты... нет!
Исчезла? Сломалась? Снова охваченный страхом, он почти кричал. Не было ни столбов, ни металлического катка ленты. Город стоял изолированно на чуждом песке. Ох, только бы она не была сломана! Молюсь!.. Все вдруг исчезло из его глаз. Не осталось ничего, кроме синего дыма, холодного, как лед, он кружился в синеве. Свечение опаляло глаза, последовательные образы дрожали, мерцали, становились серебряными, красными, пчелиными крыльями.

Книга первая 

Глава 1 

Хрустальный шар над пустой платформой в башне лаборатории мертвого города Тилфара потускнел. В помещении уже шестьдесят лет стояла тишина. От кристалла тянулась металлическая лента, она парила над балконом, над мокрыми сожженными и грязными дорогами. Солнце только что осветило зазубренный горизонт, мокрый металл блестел, как спинка спящей змеи.
За много миль отсюда тьма побледнела перед рассветом. В лавовых полях среди папоротников стояли бараки. Легкий дождь только что кончился. Вода капала с поддерживающего столба. Лента казалась черной в бледнеющей ночи.
Из джунглей к баракам подошли шесть человек. Все они были свыше семи футов росту. Они несли тела двух людей обычного роста, двое, шедшие сзади, отстали, чтобы поговорить.
— Что насчет того парня, Ларта?
— Кошера? Он далеко не уйдет.
Она откинула меховой капюшон на плечи. Взошедшее солнце светило на медных браслетах выше локтя.
— Если он это сделает, он будет первым за двенадцать лет, — сказал мужчина.
— Если бы он попытался вернуться на побережье, и оттуда в Торон, — сказала Ларта. — Раз мы его не поймали, это означает, что он пошел вглубь, к радиационному барьеру. — Они прошли под тенью транзитной ленты. Браслеты и глаза Ларты затуманились. — Если он пошел к Тилфару, нам нечего беспокоиться, верно, Торн?
— Полагаю, что мне и в самом деле нечего беспокоиться об одном сбежавшем, — сказал высокий лысый Торн. — Но за прошлый год было невероятное количество попыток...
Ларта пожала плечами:
— Требования на тетрон почти удвоились.
Когда она вышла из тени, солнце осветило три параллельных рубца на щеке, спускавшиеся до шеи. Торн взял ее под руку.
— Хотел бы я знать, какие кровопийцы живут за счет этих жалких... — он не договорил и кивнул вперед.
— Гидропонные сады, аквариумные производства в Тороне, — сказала Ларта. — Они как раз и требуют руды. Кроме того, подготовка к войне.
— Говорят, — задумчиво сказал Торн, — что с тех пор, как аквариумы стали производить сверхзапасы рыбы в Тороне, рыбаки на побережье не могут продать свой улов и умирают с голода. А с увеличением требований на тетрон заключенные на рудниках мрут как мухи. Я иной раз удивляюсь, как им хватает рудокопов.
— А их и не хватает, — Ларта окликнула идущих впереди. — Ладно, дальнейшее мы оставим людям — чувствовалось чуть заметное презрение в слове «людям», — которые охраняют их. Мы свое дело сделали. Бросьте тела перед хижиной. Может быть, это послужит уроком для других.
После дождя двор был в лужах. Послышался глухой всплеск, еще один.
— Может быть, — сказал Торн.
Но Ларта уже повернулась обратно к джунглям, тень от деревьев легла на ее лицо, на тройной шрам.
Лучи солнца пронзили желтые облака и погрузились в глянец лесов Томорона у побережья. Свет играл на мокрых зеленых сваях, забивался во влажные трещины камней. Затем заря налетела на металлическую ленту, тянущуюся над деревьями. Паутина тени от поддерживающих столбов упала на лавовое ложе.
Группа воздушных кораблей блеснула в прорыве облаков, как горсть серебряных обломков. Жужжание их тетроновых моторов спускалось меж деревьев, и Лаг, четырех футов трех дюймов ростом и с низким, в толщину пальца, лбом, посмотрел вверх.
Другие того же роста, с округлыми плечами, переговаривались между собой. Чаще всего повторялось слово «война». Лаг подошел к ним. Они снова пошли по джунглям. Их ноги с полуотставленными большими пальцами небрежно ступали по камням, сучьям или корням. Наконец, Лаг прислонился к дереву.
— Курл! Курл! — крикнул он.
Под ветвями, наваленными в виде бесформенного убежища, что-то зашевелилось. Рука схватила ветку, и кто-то внутри сел.
Они смотрели, перешептывались и снова смотрели, Курл встал, постепенно возникая из вершины убежища, Желтые глаза не были сонными, хотя мускулы лица только начали вставать на место после широкого зевка. Ноздри округлились от утренних запахов. Затем он улыбнулся.
Со своего чахлого роста они таращились на семифутовую громадину. Одни смотрели только на внушающую удивление руку, держащуюся большим пальцем за пояс, другие смотрели выше шишковатого колена.
— Курл, — сказал Лаг.
— В чем дело, Лаг?
— Идут вокруг горы, мимо озера. Не такие большие, как ты, но выше нас. Они похожи на рудничных, на заключенных. Но они не заключенные, Курл. Они строители. — Курл кивнул.
— Это хорошо. Самое время пройти. Время строить.
— Ты видел их?
— Нет.
— Тебе кто-нибудь уже говорил?
— Нет. — Улыбка Курла была чуть насмешливой и слегка сожалеющей. — Самое время им прийти. Это же просто.
Они пошептались между собой, смущенные словами этого великана, и тоже улыбнулись.
— Пошли, — сказал Курл, — покажите мне.
Лаг оглянулся на остальных.
— Да, — сказал Курл, шагнув из убежища, — давайте пойдем.
— Зачем? — спросил Лаг. — Ты хочешь разговаривать с ними?
Курл потянулся, сорвал два плода кхарбы и протянул их мальчику и девочке.
— Нет, — сказал он, — просто посмотрим. — Он сорвал еще два плода и дал Лагу. — Раздели.
Лаг пожал плечами, и все пошли между деревьями. Плоды были разделены. Два обезьяноподобных мальчика стали кидать друг в друга семенами, потом с хохотом затеяли возню. Курл оглянулся, и они тут же прекратили.
— Зачем нам идти? — снова спросил Лаг. Такая возня и хохот были ему привычны, и он не замечал этого. — Ты уже знаешь, что это люди, — в слове «люди» слышалось чуть заметное почтение, — и что они делают. Зачем тебе смотреть? Разве мы поможем им строить? Не связало ли то, что они строят, с войной? — Сегодня утром шел дождь, — сказал Курл. — Ты знаешь, как выглядит озеро в утреннем тумане после дождя?
Лаг выпрямил плечи, с удовольствием напрягая плечи.
— Знаю, — сказал он, оскаливая желтые зубы.
— Вот поэтому мы и идем смотреть, — сказал Курл, хлопнув Лага по плечу.
Позади них лента пересекла вершину стофутового столба, ясно видимую за деревьями.
Пока заря скользила через джунгли, лента больше и больше светилась из-под отступающих теней, пока наконец не воспарила над песком, — отмечающим край моря.
В пятидесяти ярдах ниже бухты, считая от последнего поддерживающего пилона, стоявшего в сухом песке, рыбак Сайтон вышел из своей лачуги.
— Тил! — позвал он. Это был желтый человек среднего роста. Лицо его потрескалось от песка и ветра. — Тил! — он повернулся к хижине. — Куда опять запропастился этот парень?
Грилла уже села за ткацкий станок, и ее сильные руки двигали челнок взад и вперед, а нога нажимала педаль.
— Куда он делся? — спросил Сайтон.
— Он ушел рано, — спокойно сказала Грилла, не глядя на мужа. Она следила за челноком, сновавшим между зелеными нитями.
— Я и сам вижу, что он ушел, — рявкнул Сайтон. — Но куда? Солнце уже встало. Он должен быть со мной в лодке. Когда он вернется?
— Не знаю.
Услышав звук снаружи, Сайтон резко повернулся и пошел за угол хижины. Мальчик умывался, склонившись над желобом.
— Тил!
Тил быстро взглянул на отца. Худощавый мальчик лет четырнадцати с копной черных волос и зелеными как море глазами, сейчас широко раскрытыми от страха.
— Где ты был?
— Нигде. Я ничего не сделал.
— Где ты был?
— Нигде, — снова промямлил Тил. — Просто прошелся, собирал морские раковины...
Рука Сайтона внезапно поднялась, и усаженный кнопками ремень, служивший поясом, дважды хлестнул мальчика по мокрому плечу.
— Спускайся в лодку.
Челнок в руке Гриллы на миг остановился, но затем снова пошел между нитями.
К югу от бухты транзитная лента шла над водой. Она казалась тусклой в сравнении с похожей на слюду поверхностью моря.
Заря тянулась через воду, пока наконец ранний свет не упал на берег острова. Лента парила высоко в воздухе над пирсами и утренним движением верфи. За пирсами городские башни покрылись золотом, и пока солнце поднималось, золотой свет спускался по фасадам зданий.
У дамбы разговаривали два торговца, стараясь перекричать рев лебедок и транспорта на тетроновой энергии.
— Похоже, твои лодки везут груз рыбы, — сказал один тучный мужчина.
— Может, рыба, а может, и что-нибудь другое, — ответил другой.
— Скажи, друг, — спросил тучный, в хорошо сшитом пальто, намекающем, что догадки в делах у хозяина весьма правильные, — зачем тебе беспокоиться, посылая лодки на материк, чтобы покупать там у мелких рыбаков? Мой аквариум может снабдить провиантом весь город.
Второй торговец посмотрел на край инвентарного списка.
— Возможно, моя клиентура несколько отличается от твоей.
Первый торговец засмеялся:
— Ты продаешь тем семьям острова, которые все еще настаивают на сомнительном превосходстве твоих привозных деликатесов. Ты же знаешь, мой друг, что я во всех отношениях выше тебя. Я кормлю больше народу и значит, моя продукция выше твоей. Я беру с них дешевле, так что с финансовой стороны я великодушнее тебя. Я зарабатываю больше, чем ты, следовательно, и в этом я превосхожу тебя. Сегодня моя дочь возвращается из Островного университета, и вечером я устраиваю прием, такой большой и такой пышный, что она будет любить меня больше, чем другие дочери любят своих отцов. Самодовольный торговец снова засмеялся и пошел к верфи взглянуть на груз тетроновой руды, пришедшей с материка.
Пока торговец, импортирующий рыбу, загибал другой инвентарный список, к нему подошел еще одна человек.
— Над чем это хохочет старый Кошер? — спросил он.
— Он хвастался своей удачей в этой дурацкой затее с аквариумами. И еще он пытался заставить меня завидовать его дочери. Он дает сегодня бал, на который я, без сомнения, буду приглашен, но приглашение придет вечером, так, чтобы у меня не было времени ответить достойно.
Собеседник покачал головой.
— Он гордый человек, но ты можешь поставить его на место. В следующий раз, когда он упомянет о дочери, спроси его о сыне, и увидишь стыд на его лице.
— Может, он и гордый, — ответил торговец, — но я не жесток. Зачем мне делать ему неприятное? Об этом позаботится время. Начнется война — увидим.
— Возможно, — сказал другой торговец.
Над островным городом Тороном — столицей Томорона, транзитная лента спустилась с обычного курса и пошла между башнями, среди высоких шоссе, и, наконец, пересекла почти голый бетон, окаймленный длинными блоками ангаров. Несколько воздушных кораблей только что прибыли. У пассажирских ворот люди ждали прибывших, столпившихся за изгородью.
Среди ожидавших был молодой человек в военной форме. Щетка рыжих волос, темные глаза, казавшиеся еще темнее от бледности лица, бычья сила в ногах, спине и плечах бросались в глаза с первого раза, а со второго — несоответствие между майорскими нашивками и его молодостью. Он жадно следил за пассажирами, идущими к воротам.
— Тумар! Я здесь.
Он ухмыльнулся, нахально пробился сквозь толпу, остановился, смущенный и счастливый, перед девушкой.
— Я рада, что ты пришел, — сказала она. — Пойдем, проводишь меня к отцу.
Ее черные волосы падали на широкие восточные скулы, странный рот улыбался.
Тумар покачал головой. Они пошли рука об руку, сквозь толпу.
— Нет? Почему нет? — спросила она.
— У меня нет времени. Я улизнул на часок, чтобы встретить тебя, и через сорок минут должен быть в Военном министерстве. У тебя есть чемоданы? — Кли подняла вверх счетную линейку и записную книжку.
— Я путешествую налегке.
— Что это? — он указал на рисунок, зажатый между линейкой и обложкой книжки.
Она протянула ему сложенный листок... Сверху был рисунок. Тумар нахмурился, пытаясь понять формы и их значения. Внутри было стихотворение, заставившее его нахмуриться еще сильнее.
— Я мало понимаю в таких вещах.
— Посмотри, — настаивала она. — Стихотворение написано школьником. Я его не знаю, но он написал несколько стихов вроде этого. Кто-то сказал мне, что рисунок сделала подружка мальчика, Ренна... какая-то.
Тумар медленно прочел стихотворение и пожал плечами:
— Совершенно не понимаю такого. Но оно... странное. Насчет глаза в языке мальчика... мне тоже от этого как-то не по себе.
Тумар снова поглядел на рисунок. Из-за зубов и искаженных криком губ проглядывал странный ландшафт.
— Я... не понимаю, — повторил он недовольно, быстро вернул рисунок и тут же осознал, что хотел бы еще раз взглянуть на него и перечитать снова. Но Кли вложила стихи в блокнот.
— Странно, — сказала она, — как раз перед отъездом из Островного университета я слышала, что мальчика исключили за мошенничество на экзамене. Вот теперь и не знаешь, что делать с двумя кусками информации о человеке.
— Какими двумя?
— Один кусок из его стихотворения, второй — его изгнание. Они упали в случайном порядке, и непонятно, как их соединить.
— Мы живем в смутное и беспорядочное время, — сказал Тумар. — Народ начинает мигрировать по всему Томорону. Да еще эта подготовка к войне. Ну, ладно, раз у тебя нет багажа, я, пожалуй, вернусь в Министерство. У меня куча работы.
— В следующий раз я буду с чемоданом. Я предполагаю вернуться в университет на летние занятия, поэтому ничего не везу домой, — она помолчала. — Ты не слишком занят? Придешь на вечер, который папа устраивает сегодня для меня? Тумар пожал плечами.
— Тумар?
— Да?
У него был низкий голос, и при печали спускался до тонов звериного рычания.
— Война и в самом деле будет?
Он снова пожал плечами.
— Все больше солдат, больше самолетов. Министерство работает все больше и больше. Я сегодня встал до рассвета, чтобы отправить целый флот разведывательных самолетов на материк через радиационный пояс. Если они вернутся днем, я просижу весь вечер за отчетами.
— Ох, Тумар!
— Да, Кли Кошер?
— Ох, ты иной раз говоришь так официально. Ты достаточно давно в городе, чтобы научиться расслабляться со мной. Тумар, если начнется война, как ты думаешь, заключенных из тетроновых рудников возьмут в армию?
— Поговаривают.
— Потому что мой брат...
— Я знаю.
— Д если заключенный с рудников отличится как солдат, его освободят, когда война закончится? Не пошлют обратно в рудники?
— Война еще не началась, и никто не знает, каков будет ее конец.
— Ты прав, как всегда, — они дошли до ворот. — Ладно, Тумар, я не буду тебя задерживать, раз у тебя дела. Но обещай мне прийти ко мне хотя бы на один вечер, пака я не уехала обратно на занятия.
— Если начнется война, ты не поедешь на занятия.
— Почему не поеду?
— У тебя уже есть степень по теоретической физике. Теперь тебе надо работать на войну. Мобилизуют не только заключенных с рудников, но и всех ученых, инженеров и математиков.
— Этого я и боялась. Ты думаешь, война действительно начнется?
— К ней готовятся день и ночь. Что может остановить ее? Когда я был мальчишкой, на отцовской ферме работы было много, а еды мало. Я был крепким парнем и с сильным желудком. Я приехал в город и поступил в армию. Теперь у меня есть работу, которая мне нравится, и я не голоден. Война даст работу куче народа. Твой отец будет богачом. Твой брат, может быть, вернется, и даже воры и нищие в Адском Котле получат шанс иметь честную работу.
— Возможно, — сказала Кли. — Ну, вот я сказала, что не хочу задерживать тебя, а сама... Когда у тебя будет немного времени?
— Вероятно, завтра днем.
— Отлично. Устроим пикник, идет?
Тумар нахмурился.
— Да, — сказал он и взял ее за обе руки, и она улыбнулась. Затем он повернулся и исчез в толпе.
Она посмотрела ему вслед и повернула к стоянке такси. Солнце начало нагревать воздух, когда она вошла в тень громадного полотна транзитной ленты, парившей между башнями.
Лента шла через город. В центре его она поднималась на последние двести футов и входила в окно башни-лаборатории в западном крыле королевского дворца Торона.
Помещение, в которое входила транзитная лента, было пустым. На конце металлической полосы был прозрачный хрустальный шар пятнадцати футов в диаметре. Он висел над приемной платформой, дюжина маленьких тетроновых блоков разных размеров стояла вокруг комнаты. Видеоэкраны — мертвенно-серые. На контрольной панели возле богато украшенного окна сорок девять ярко-красных кнопочных выключателей были в положении «выключено». Подвески для осветительной аппаратуры над приемной платформой были пусты.
В другой комнате дворца кто-то завопил:
— Тетрон!
— ...если бы Ваше Величество подождали минутку и выслушали рапорт, — начал старый министр, — я уверен...
— Тетрон!
— ...вы поняли бы необходимость, — спокойно продолжал министр, — беспокоить вас в такой безбожно ранний... — Я не желаю больше слышать слова «тетрон»!
— ...утренний час.
— Уходите, Черджил! Я хочу спать!
Король Оск, которому только что минул двадцать один год, хотя он был официальным правителем Томорона с девятнадцати лет, сунул светловолосую голову под туго набитые подушки, лежавшие на пурпурных простынях, худая рука слабо подтянулась к покрывалу.
Старый министр спокойно взял край горностаевого покрывала и держал его вне досягаемости королевской руки. Через несколько секунд светлая голова снова появилась и холодно спросила:
— Черджил, почему дороги строились, заключенные получили отсрочку казни, изменников потрошили днем и ночью, и никто не спрашивал моего мнения, а сейчас вдруг... — Оск взглянул на инкрустированный драгоценностями хронометр у постели. — Боже мой! Семь часов утра! Почему вдруг нужно советоваться со мной о каждом движении в империи?
— Во-первых, вы теперь совершеннолетний. Во-вторых, вот-вот начнется война. Во время потрясений ответственность идет сверху, а вы как раз в этом невыгодном положении.
— А почему мы не может вступить в войну и покончить с ней? Я устал от этого идиотства. Вы же не думаете, что я уж такой хороший король?
Молодой человек сел, поставив тощие ноги на мех трехдюймовой толщины.
— Ну, если будет война, я поеду в первой линии огня в самой что ни на есть роскошной униформе и поведу своих солдат к стремительной победе.
При последних словах он нырнул под одеяло.
— Похвальное чувство, — сухо сказал Черджил, — принимая во внимание, что война может начаться прямо сегодня, почему бы вам не выслушать рапорт о том, что еще одно звено самолетов-разведчиков повреждено в попытке наблюдать за врагом сразу за тетроновыми рудниками над радиационным барьером.
— Давайте, я продолжу: никто не знает, каким образом самолеты были повреждены, но эффективность методов позволила Совету предположить, что возможность открытой войны стала еще серьезнее. Ведь примерно такие рапорты были за последние недели?
— Да, — ответил Черджил.
— Тогда зачем же вы мне надоедаете? Кстати, мы действительно должны сегодня присутствовать на этом дурацком вечере в честь дочки рыбного торговца? И, пожалуйста, говорите как можно меньше о тетроне.
— Нужно ли напоминать вам, — терпеливо ответил Черджил, — что этот рыбный торговец собрал состояние, почти равное королевской казне (хотя я сомневаюсь, что он имел возможность сравнивать), благодаря правильной эксплуатации неупоминаемого материала. Если начнется война и нам понадобятся фонды, их с охотой предоставят нам. Отсюда ясно, что мы будем присутствовать на вечере, на который он так сердечно приглашал вас.
— Послушайте, Черджил, — сказал Оск, — сейчас я намерен говорить серьезно. Это военное дело смехотворно, и если вы рассчитываете, что я приму его всерьез, то, значит, Совет готов принять его всерьез. Ну, как мы можем воевать с кем-то, находящимся за радиационным барьером? Мы ничего о нем не знаем, что там — страна? Город? Империя? Мы не знаем, есть ли у нее название. Мы даже не знаем, каким образом покалечили наши самолеты. Мы не можем перехватить никаких радиосообщений. Мы даже не знаем, человек ли наш враг. Может, наш самолет получил свой тетрон — простите меня: если вы не должны произносить этого слова, то я и не должен — случайно выбил прибор, и снаряд ударил в него. Раз — и все. А Совет говорит — война. Ну, так вот, я отказываюсь принимать это всерьез. Зачем мы продолжаем зря тратить самолеты? Почему бы не послать несколько человек транзитной лентой, и чтобы они произвели разведку? Транзитная лента была построена до того, как мы организовали карательные рудники, и сразу после присоединения лесного народа, правильно? Докуда она идет?
— До мертвого города Тилфара, — ответил Черджил.
— Точно. А Тилфар не весь был мертв шестьдесят лет назад, когда мы строили ленту. Радиация далеко не распространилась. Так вот, почему бы не послать разведчиков в Тилфар, а оттуда через барьер на вражескую территорию? Затем они вернутся и все расскажут.
— Ваше Величество, разумеется, шутит, — улыбнулся Черджил. — Не могу ли я напомнить вашему Величеству, что уровень радиации в Тилфаре смертелен для человека. Смертелен. Враг, похоже, здоров за барьером. Совсем недавно с помощью большого количества тетрона... он, простите, полученного с рудников, нам удалось сконструировать самолеты, которые, может быть, пройдут через барьер. И это единственная возможность.
Оск улыбнулся. Улыбка перешла в хихиканье, затем в хохот. Оск вдруг упал на кровать с криком:
— Никто меня не слушает! Никто не принимает моих советов! — Он застонал и сунул голову под подушку. — Все только и делают, что противоречат мне! Убирайтесь! Проваливайте! Дайте мне спать!
Черджил вздохнул и вышел из королевской опочивальни.

Глава 2 

Все было тихо в течение шестидесяти лет. И однажды засиял кристалл над приемной платформой башни-лаборатории в королевском дворце в Тороне.
На платформе мерцала голубая дымка. Красное пламя пробило сквозь туман сеть ярко-красных, сокращающихся, как пульсирующих вен и артерий. Среди бегущих огней появилась тень костей, которые сформировались в человеческий скелет. Потом форма неожиданно обшилась серебром — сетью нервов, которые держат тело в плену ощущений. Голубизна потеряла прозрачность. Джон Кошер качнулся к перилам и задержался на миг. Кристалл наверху погас.
Джон поморгал и огляделся.
— Все в порядке, — громко сказал он. — Где мы? — Он помолчал. — Ладно, понял. Я полагаю, что со мной все в порядке. Чувствую себя прекрасно. — Он отпустил перила и оглядел руки. — Чертовски грязные. Где бы мне вымыться? — Он посмотрел вверх. — Ну, конечно. Почему бы и нет? — он нырнул под перила и спрыгнул на пол, снова обернулся, — Значит, я и в самом деле во дворце. После стольких лет. Не думал, что когда-нибудь увижу его снова. А вот, оказывается, я здесь.
Он шагал вперед, но когда проходил под тенью конца ленты, кое-что случилось.
Он исчез.
Во всяком случае, частично. Исчезли видимые части его тела — голова, руки, ноги. Он остановился. Сквозь голые ноги он видел заклепки в металлическом полу. С гримасой отвращения он пошел к двери. В солнечном свете он стал снова непрозрачным.
В коридоре никого не было. Он шел, не глядя на триптих серебряных делений, отмечавший зал Совета. Золоченый диск хронометра, укрепленный в потолке за резным кристаллом, показывал 7.10, Он остановился перед библиотекой и открыл стеклянную дверь.
— Здесь, — сказал он вслух. — Да, я знаю, что у нас нет времени, но ты из пустынного мира с двойным солнцем. Здесь объяснят тебе все лучше, чем я. — Он выдернул книгу из ряда. — Мы учили это в школе очень давно.
Книга называлась «Исправленная история Торомона» Катэна. Он открыл кожаный переплет и перелистал несколько страниц.
— ...из нескольких библиотек и текстов, переживших Великий Пожар (от которого мы будем датировать все последующие события) Цивилизация упала ниже варварства. Но постепенно мы, выжившие на острове Торон, устроили поселение, деревню, город. Мы продвинулись к материку, и побережье стало главным источником пищи для населения острова, которое занялось промышленностью. На побережье процветали фермы и рыбачьи деревни. На острове наука и индустрия стали неожиданными факторами в жизни Торомона, теперь Империи.
За равнинами побережья исследователи обнаружили лесных людей, живших на полоске джунглей, которая тянулась полумесяцем по всему материку. Это было племя мутантов. Некоторые были гигантами, другие — низкорослыми, похожими на неандертальцев, но и те, и другие миролюбивые. Они быстро без сопротивления стали частью империи Торомона.
За джунглями тянулись лавовые поля и мертвая земля, и был обнаружен странный металл тетрон. В громадной империи процент преступников был очень велик. Наша карательная система стала поставлять рудничных рабочих для добычи тетрона. Технология шагнула вперед, и мы нашли множественное использование энергии, высвобождаемой тетроном.
Дальше, за лавовыми полями, мы обнаружили то, что удлиняло и укорачивало тела лесных жителей, убило всю зелень за пределами джунглей. Оставшаяся от дней Великого Пожара огромная полоса радиоактивной земли все еще горела вокруг лавовых полей и отрезала нам дальнейшее продвижение.
Возле этого смертельного поля растения стали шишковатыми, искривленными, карикатурами на себя. А дальше шли одни камни. Если человек рисковал зайти туда и вернуться, то сначала его мучила жажда, потом высыхала кожа, затем слепота, жар, безумие и наконец смерть. На краю радиационного барьера, бросив вызов смерти, основался город Тилфар. Он стоял достаточно далеко, чтобы быть в безопасности, но достаточно близко, чтобы видеть зарево на горизонте, над разрушенными холмами. В то же время производились опыты по передаче первичной материи. Как свидетельство этого нового направления науки, транзитная лента связала два города. Это было в большей степени жестом солидарности со стороны империи Торомона, чем практичным приложением. Одновременно можно было переслать всего три-четыре сотни фунтов или двух-трех человек. Транспортация была мгновенной и предвещала в будущем великие исследования во всех частях мира теории путешествия к звездам.
Но однажды августовским вечером шестьдесят лет назад граждане Тилфара заметили усиление бледного света на насыщенном радиацией западе. Через семь часов все небо над Тилфаром замерцало синими и желтыми полосами. Эвакуация уже началась, но через три дня Тилфар был мертв. Внезапный подъем радиации теоретически приписывался многому, но для более чем полстолетия желательно было иметь неопровержимое объяснение.
Продвижение радиации остановилось перед тетроновыми рудниками, но Тилфар был надолго потерян для Торона...
Джон внезапно закрыл книгу.
— Понятно? — Вот почему я испугался, когда увидел мертвый город. Вот почему...
Он замолчал.
— Ты не слушаешь, — и он поставил книгу на полку.
В пятидесяти футах дальше по коридору справа и слева поднимались две богато украшенные лестницы. Он сунул руки в карманы и рассеянно глянул в окно, как бы ожидая чьей-то подсказки. Не дождавшись ее, он решительно шагнул на левую лестницу. Пройдя полпути, он стал более внимательным, его босые ноги ступали мягко, рука осторожно тянулась к перилам.
Поднявшись, он свернул в коридор, где по стенам в нишах стояли резные бюсты и статуи. Из-за статуй слева шел голубой свет, а из-за статуй справа — желтый. Звук за углом заставил его спрятаться за каменную русалку, играющую с морскими водорослями. Мимо прошел старик с папкой, Он выглядел озабоченным. Джон, затаив дыхание, ждал. Затем выскочил и побежал дальше. Наконец, он остановился перед группой дверей.
— В которую? — спросил он.
На этот раз он получил ответ, потому что подошел к одной двери, открыл ее и скользнул внутрь.
Отослав Черджилла, Оск натянул простыню на голову. Он слышал несколько щелчков и легкий шум, но слышал сквозь туман сна, снова окутавшего его. Первым достаточно определенным звуком, разбудившим его, был звук капания воды на кафель. Минуты две он прислушивался, борясь со сном, и только когда звук прекратился, Оск нахмурился, скинул простыню и сел. Дверь в его личную ванную была открыта. Света не было. Но кто-то, похоже, закончил принимать душ. Окна его спальни были задернуты вышитыми шторами, но он не решался нажать кнопку, отводящую их.
В ванной кольца душевого занавеса скользнули по пруту. Загремела вешалка для полотенец. Несколько шепчущих нот. Затем на меховом ковре, растянутом на черном камне, появились темные пятна. Одно за другим... Отпечатки ног! Перед ним шли бестелесные отпечатки ног.
Когда они были в четырех футах от его постели, Оск нажал всей ладонью на кнопку, и шторы раздвинулись. Солнечный свет наполнил комнату.
В последней паре отпечатков стоял голый человек. Он прыгнул к Оску, а тот бросился в гору подушек и хотел закричать, но его схватили, подняли, и край ладони вошел в открытый рот его. Он хотел укусить его, но только чавкнул.
— Молчи, дурак, — прошептал голос позади него. Король вяло кивнул.
— Ну, тогда секундочку...
Мимо плеча Оска протянулась рука, нажала кнопку на ночном столике, и шторы метнулись обратно через окно. Рука отдернулась, словно кнопка была раскаленной.
Давление ослабло. Король упал на постель и затих на мгновение, а затем повернулся. Никого не было.
— Где у тебя хранится одежда? Мы примерно одного роста с тобой.
— Там, в стенном шкафу.
Отпечатки без тела зашлепали по ковру, дверца шкафа открылась. Вешалки заскользили вдоль перекладины. Открылся ящик в глубине шкафа.
— Это пойдет. Не думал я, что когда-нибудь снова прилично оденусь. Минуточку... — звук отрываемой нитки. — Это мне подойдет, только я снял подплечники.
Нечто отошло от шкафа, уже одетое. Форма человеческая, но без головы и без рук.
— Теперь, когда я в приличном виде, открой шторы и впусти в комнату немного света. — Костюм стоял и ждал. — Ну, давай, открывай!
Оск медленно нажал кнопку. В солнечном свете стоял свежевыбритый человек и осматривал себя. Под открытым вышитым серебряной филигранью жакетом была белая шелковая рубашка с кружевами. Узкие серые брюки подпоясаны широким с кнопками ремнем, застегнутым золотым диском. Джон Кошер оглянулся вокруг:
— Как приятно вернуться.
— Кто... кто ты? — прошептал Оск.
— Верноподданный короны, — сказал Джон. — Пошевели мозгами.
Оск плюнул.
— Вспомни, как пять лет тому назад мы с тобой учились в школе.
В лице короля мелькнуло узнавание.
— Помнишь парня на два года старше тебя, который спас тебя от побоев, когда ребята из механического класса пошли всей бандой на тебя за то, что ты намеренно раздавил высокочастотную катушку? А помнишь, как ты подначил того же парня забраться во дворец и украсть королевское знамя из тронного зала? Ты даже дал ему для этого зажигающий нож, хотя в суде об этом не упоминалось. И ты известил стражу, что я приду? В этом я не особенно был уверен.
— Послушайте, — начал Оск. — Ты спятил.
— Мог бы чуточку и спятить. Но пять лет в тетроновых рудниках привели меня в чувство.
— Ты убийца...
— Это была самозащита, и ты это знаешь. Стражники двигались на меня не на шутку. Я убил его не намеренно... Я только не хотел, чтобы мне сожгли голову.
— Ты первый сжег голову одному из них. Джон Кошер, по-моему, ты спятил. Что ты здесь делаешь?
— Долго объяснять. Но поверь мне, я пришел сюда не для того, чтобы поквитаться с тобой.
— Но ты вошел сюда, украл мою одежду... — Оск вдруг засмеялся. — Ох, ну конечно, мне все это снится. Какая глупость! Ну, ясно, я сплю!
Джон нахмурился. А Оск продолжал:
— Вероятно, я чувствовал себя виноватым во всем этом деле, когда мы были мальчишками. Конечно, ты просто плод моего воображения. Ну, да! Кошер... Имя! Имя человека, который сегодня дает бал, и я туда пойду, как только проснусь. Вот в чем причина такого сна!
— Какой бал? — спросил Джон.
— Твой отец дает его для твоей сестры. Она у тебя очень приятная. А теперь я намерен поспать. И когда проснусь, тебя, понятное дело, не будет. Это просто глупый сон.
— Минуточку. Зачем ты туда идешь?
Оск уткнул голову в подушку.
— Кажется, твой отец собрал состояние кругленькое. Черджил сказал, что я должен держаться с твоим отцом по-дружески, потому что позднее из него можно будет выкачать монету. Хотя это, может быть, мне тоже снится.
— Тебе не приснилось.
Оск открыл один глаз и снова закрыл.
— Расскажи об этом моей кузине герцогине Петре. Она приволоклась из своего островного государства, чтобы узнать это. Единственные люди, кому наплевать на это — моя мать и младший брат.
— Можешь засыпать снова, — сказал Джон.
— Проваливай, — сказал Оск и снова закрыл глаза. Джон нажал кнопку, чтобы задернуть шторы, когда безголовая фигура вышла за дверь, Оск вздрогнул и натянул на себя одеяло.
Джон шел по коридору. В одной из комнат, куда он не входил, герцогиня Петра стояла у окна, глядя поверх городских крыш богатых домов купцов и промышленников, поверх похожих на муравейники зданий, где жили ремесленники, клерки, секретари, кладовщики, а ниже их — вонючие переулки Адского Котла.
Утреннее солнце горело в ее рыжих волосах, белило ее лицо. Она приоткрыла окно, и ветер колыхал ее голубое платье, пока она рассеянно касалась дымчатого камня на серебристой цепочке, висевшей на ее шее.
Джон все шел по коридору.

* * * 

Еще за одной дверью старая королева лежала на груде матрацев, угнездившись в центре огромной, в форме морской раковины, постели. Ее белые волосы были свернуты в узлы по бокам головы, рот слегка приоткрылся. Она дышала со свистом. Над постелью висел портрет последнего короля Олсена. На ночном столике стояло дешевое в ладонь величиной плохо нарисованное изображение ее сына, короля Оска. Она потянулась во сне, ударила по нему, а затем ее рука упала на край постели.
В соседней со спальней королевы-матери комнате Лит, принц королевской крови, наследник и претендент на трон империи Торомона, сидел в пижаме на краю постели и протирал глаза.
Тонкие ноги четырнадцатилетнего мальчика висели неуклюже и сонно. Как и его брат, он был хрупок и светловолос.
Все еще моргая, он надел белье в брюки, застегнул рубашку, взглянул на часы и нажал кнопку интеркома.
— Я проспал, Петра, — извинился он. — Но теперь встал.
— Ты должен научиться вставать вовремя. Помни, что ты наследник трона Торомона. Не забывай этого.
— Хотел бы забыть. Иногда.
— Никогда не говори так. Никогда даже не думай такого.
— Прости, Петра, — сказал Лит. Его кузина-герцогиня как-то странно вела себя с тех пор, как два дня назад прибыла из своего островного государства. Она была на пятнадцать лет старше его, и из всех членов семьи была для него самой близкой. С нею можно было забыть о короне, которая всегда как бы качалась над его головой. Его брат был слаб здоровьем, и даже, как поговаривали, не в своем уме. Однако, сейчас сама Петра указывала на золотой обруч королевства Торомона. Это казалось изменой.
— Во всяком случае, я здесь. Что ты хочешь делать?
— Пожелать тебе доброго утра, — улыбка в ее голосе вызвала ответную и на лице Лита. — Помнишь, что я рассказывала тебе вчера о заключенных в тетроновых рудниках?
— Конечно. Я долго не мог уснуть, все думал об этом.
— Ну, — сказала Петра, — когда стража сменилась, стражник стал спускаться, и его захлестнула веревка. Другой стражник побежал кругом, посмотреть, что случилось. Беглецы бросились через обыскивающий луч в лес и... — она помолчала. — Во всяком случае, один. Двух других поймали. И убили.
— Да? И это все?
— Примерно.
Накануне вечером, они сидели тогда в саду, через час после наступления темноты, и она подробно рассказывала о попытке трех заключенных бежать с рудника. Она закончила тем, как трое скорчились у лестницы, в темноте, под дождем, ожидая возможности броситься в лес.
— Что ты имеешь в виду? — вчерашний рассказ был полон деталей: обращение с заключенными, их старания прорыть туннель, предосторожности, предпринятые ими: зримые описания тюрьмы, заставлявшие его вздрагивать, словно он сам жил в этих промозглых лачугах. — Нельзя же закончить вот так! Каким образом их поймали! ? Который убежал? Круглолицый с веснушками? Как они умерли?
— Тяжело, — ответила Петра. — Нет, веснушчатого поймали, и хромого тоже, утром принесли их тела и бросили в грязь перед бараками, чтобы отбить у других охоту к таким попыткам.
— Ох! А как насчет убежавшего?
— Лит, я хочу предупредить тебя: в скором времени ты, может быть, втянешься в приключения и захочешь забыть некоторые вещи, вроде того, что ты принц Торомона. Но ты не забывай этого, Лит. Не забывай.
— Какие приключения, Петра?
Она опять не ответила на его вопрос.
— Помнишь, я описывала тебе тюрьму? Что бы ты сделал, если бы был королем и правил этими заключенными, с их гнилой пищей, крысами, ежедневной четырнадцатичасовой работой в рудниках?
— Ну, я не знаю, Петра, — неохотно ответил он. — Наверное, поговорил бы с Советом и выслушал, что скажет Черджил. Наверное, все зависело бы от личности заключенных, от их вины и от того, конечно, как люди относятся к этому. Черджил всегда говорит, что ничего нельзя делать второпях...
— Я знаю, что говорил Черджил, а что я говорила, ты помнишь?
— Как насчет третьего, который убежал?
— Он... он вернулся в Торон. — У него, наверное, была куча приключений. Что с ним случилось, Петра? Расскажи!
— Вообще-то он ухитрился избежать приключений. Он шел очень быстро. Проскочив освещенные зоны, он нырнул в джунгли и почти сразу же разделились они. Черноволосый повернулся и пошел в не правильном направлении, пока не вышел из леса, прошел мимо рудников и сделал добрых пять миль по каменистой почве. Когда стало достаточно светло, он сообразил, что идет к радиационному барьеру. Вдали, как черная рука, цепляющаяся за горизонт, лежали руины Тилфара, Мертвого Города.
— Как же его не убила радиация?
— Вот и он о том же подумал. Он считал, что если он подошел так близко, чтобы видеть этот город, он должен был бы умереть еще за несколько миль до этого места. Он устал, но был жив. Наконец, он решил, что вполне может идти к городу. Он сделал несколько шагов и кое-что услышал.
Интерком замолчал. Лит выждал время, достаточное для драматической паузы, и спросил:
— Что он услышал?
— Если ты когда-нибудь услышишь это, ты узнаешь.
— Ну скажи, Петра, что это было?
— Это все, что я знаю об этой истории. И это все, что тебе нужно знать. Может быть, я смогу закончить ее, когда вернусь с бала.
— Пожалуйста, Петра...
— Пока все.
Они помолчали.
— Петра, а приключение — это война? И потому ты говоришь, чтобы я не забывал?
— Просто я хочу этого, Лит. Давай, поговорим о чем-нибудь другом. Только обещай мне напомнить этот рассказ, и то, о чем я тебя просила.
— Буду помнить, — удивленно сказал Лит. — Буду.
Джон спустился по винтовой лестнице, кивнул стражнику внизу, прошел в дворцовый сад, искоса взглянул на солнце и вышел через ворота в город.
Адский Котел опрокинул свое грязное варево на край города. Вдоль старинных переулков тянулись каменные дома. Многие из них развалились, надстраивались и снова развалились. Они были самыми древними в котле. Неразлучный с человечеством и отбросами. Котел тянулся от порта до границы с пятью домами, в которых жили служащие и профессионалы Торона... Здания без промежутков между ними поспешно собирались из досок и листового металла. Металл ржавел. Доски прогибались. Порт представлял помещения лишь иммиграционной службе и лодочной, нужной для аквариума и гидропоники растений, которые плавали на понтонах в море.
Почти час назад в док прибыло закопченное неповоротливое судно. Но пассажирам разрешили сойти на берег только сейчас. За деревянным столом сидели чиновники и проверяли бумаги пассажиров. Грубая изгородь по пояс высотой отделяла пассажиров от людей в гавани. Пассажиры медленно продвигались. У некоторых были узлы. У большинства ничего. На портовой улице стоял страшный шум: кричали разносчики, грохотали тележки. Некоторые пассажиры смотрели через изгородь на трущобы. Большинство не смотрело.
Среди тех, кто прошел мимо чиновников, стала проталкиваться женщина с ящиком разных мелочей. Ей было около пятидесяти, на левой щеке красовалось родимое пятно.
— Купи шнурки для башмаков, хорошие, крепкие, — обратилась она к молодому человеку. Тот повернулся с застенчивой улыбкой.
— Я... у меня нет денег.
Рэра глянула на его ноги.
— Похоже, что у тебя и башмаков нет. Удачи тебе здесь, в Новом мире, на Острове Возможностей. — Она протиснулась мимо него и направилась к мужчине и женщине, которые несли мотыгу, грабли, лопату и младенца.
— Портрет, — сказала она, роясь в ящике. — Нашего прославленного Оска, в металлической рамке, ручная миниатюра в честь его дня рождения. Ни один патриот не может обойтись без портрета.
Женщина наклонилась над большим портретом молодого человека-с короной в светлых волосах.
— Это и в самом деле король?
— Конечно: он самый, — заявила торговка. — Он сам позировал. Посмотри, какое благородное лицо. Оно будет вдохновлять твоего малыша, когда он подрастет.
— Сколько стоит?
— Для портрета в ладонь величиной очень дешево. Скажем, полденьги?
— Порядочно. — Сказала женщина и, увидев хмурое яйцо мужа, покачала головой.
Но мужчина неожиданно сунул в руку Рэры монету в полденьги.
— Нет. — Он взял рисунок, протянул жене и кивнул. — Красиво.
— Удачи вам в Новом Мире, — сказала Рэра. — Добро пожаловать на Остров Возможностей. — Она достала из ящика следующую вещь и повернулась к другому мужчине. — Я вижу, вам очень нужна катушка хороших ниток для этого, — она показала на дыру в его рукаве, где виднелось голое коричневое плечо.
— Мне бы нужно и иголку тоже, — ответил он. — И новую рубашку. Обошелся бы рубашкой и ведром золота, но с тем, что у меня в кармане, равные шансы получить и то, и другое.
— Ну, хотя бы катушку прекрасных, прочных...
Кто-то толкнул ее сзади.
— Проходите, леди, здесь нельзя торговать.
— Мне-то можно, — воскликнула она, оборачиваясь. — У меня лицензия...
— Ни у кого нет лицензии торговать перед иммиграционным зданием. Проходите.
— Удачи вам в новом Мире, — крикнула она через плечо, пока полицейский вынуждал ее уйти.
У ворот началась суматоха. У кого-то бумаги оказались не в порядке. Затем босоногий мальчишка вырвался из ряда, подбежал к изгороди и прыгнул. Изгородь была хилой и развалилась, а мальчик тем временем убежал.
Пассажиры заволновались. Их волна разбилась. Чиновники за столом вскочили, замахали руками, закричали, затем встали на скамьи и опять кричали. Полицейский, прогнавший Рэру, исчез в толпе.
Рэра метнулась за угол и слилась с толпой, направлявшейся к двум домам в трущобах.
— Рэра!
Она остановилась и оглянулась.
— А, это вы! — сказала она и подошла к девушке с таким же ящиком.
— Рэра, что случилось?
Родимое пятно сморщилось, когда женщина засмеялась.
— Ты видишь начало трансформации. Страх, голод, чуть больше страха — не срабатывает, еще больше страха — и любой из этих бедняг станет первоклассным гражданином Адского Котла. Много продали?
— На две деньги, — ответила девушка. Ей было лет шестнадцать. Светлые волосы, голубоватые глаза, сильно загоревшая кожа придавали ей вид экзотического свежего животного. — Почему они бегут?
— Сначала начал панику какой-то парнишка. Он сломал забор, ну и, остальные побежали тоже.
Из-за угла вывернулся второй поток людей.
— Куда они все пойдут? — спросила Алтер.
— В земляные норы, в уличные щели. Кому повезет — пойдут в армию. Но даже и это не поглотит всех. Женщины, дети...
Рэра пожала плечами.
— Эй! — раздался мальчишеский голос. Женщины обернулись.
— Смотри-ка, как раз тот самый парень, что сломал изгородь! — воскликнула Рэра.
— Что ему нужно?
— Не знаю. В жизни не видела его до сегодняшнего дня.
Мальчик подошел к ним. Смуглый, черноволосый, глава зеленые, как волна.
— Это ты продаешь разные вещи?
— Да, — кивнула Рэра. — Что ты хочешь купить?
— Ничего. Я хочу продать тебе кое-что.
Он был бос, штаны едва доходили до половины икр, рубашка без рукавов не имела застежки. Он достал из кармана сверток зеленой фланели и развернул его.
Раковины были в молочных оттенках. Одни с золотыми прожилками, другие переходили от теплых коричневых тонов к желтым. Две были отшлифованы до непорочной матери-жемчужины, их матово-серебряная поверхность туманилась пастельными тонами. На зеленой ткани их завитки мерцали и переливались.
— Это же просто морские раковины, — сказала Рэра. Но Алтер коснулась их пальцами.
— Какие красивые! Где ты их взял?
Раковины были подобраны по размерам от состава ее большого пальца до ярко-розового ногтя на среднем пальце.
— С отъездом твоей матери, а моей сестры, Алтер, мы не можем дать ему даже сотой части денег. Я продала всего одну вещь, прежде чем эта скотина полицейский прогнал меня.
— Я нашел их а бухте, — объяснил мальчик. — Я спрятался на судне. Делать мне больше нечего, вот я и полировал их.
— Зачем ты прятался? — резко спросила Рэра. — Ты хочешь сказать, что ехал без билета?
— Угу.
— Сколько ты за них хочешь? — спросила Алтер.
— Сколько... сколько будут стоить еда и ночлег?
— Много больше, чем мы можем заплатить, — прервала Рэра. — Пошли, Алтер. Этот парень невесть чего наговорит, если ты будешь слушать.
— Послушай, — сказал мальчик. — Я их уже просверлил. Ты можешь нанизать их и надеть на шею.
— Если ты хочешь получить еду и ночлег, — сказала Алтер, — то денег ты не хочешь. Ты хочешь иметь друзей. Как тебя зовут? Откуда ты?
— Меня зовут Тил. Я с материкового побережья. Сын рыбака. Я думал, что приеду сюда и получу работу в аквариумах. На побережье все о них слышали.
Алтер улыбнулась.
— Прежде всего, ты слишком молод.
— Но я хороший рыбак.
— Это дело сильно отличается от рыбной ловли с лодки. Знаю, ты скажешь, что здесь уйма работы в аквариумах и в гидропонных садах. Но со всеми иммигрантами приходится по три человека на одно место.
— Все равно, я могу попытаться.
— Правильно, — сказала Алтер. — Пошли. Пойдем с нами. Тетя Рэра, отведем его к Джерину и, может, найдем ему какую-нибудь еду. Он, вероятно, останется там некоторое время, если понравится Джерину.
— Нельзя же всех бездомных тащить к Джерину. Они наползут из всех щелей Котла. А вдруг этот бродяга ему не понравится? И он возьмет да и выгонит нас на улицу?
— Тетя Рэра, пожалуйста! Я договорюсь с Джерином.
Рэра раздраженно фыркнула.
— Мы и так уже две недели не платим, что ты можешь сказать старику, когда он грозится выкинуть нас... И всего лишь за горсть раковин...
— Прошу тебя... К тому же, он может пригодиться Джерину. Раз Тил ехал без бумаг, значит, у него их нет.
Тил выглядел растерянным. Рэра нахмурилась.
— Не вздумай упомянуть об этом.
— Глупости, — сказала Алтер. — Без бумаг Тил не получит работы в аквариуме, даже если бы там и захотели взять его. Так что, если Джерин подумает, что Тил пригодится для его безумного плана. Тилу будет куда легче, чем если бы он имел работу за десять денег в неделю. Понимаешь, Рэра, каким образом Джерин может похитить...
— Заткнись, — рявкнула Рэра.
— Даже если он сделает это, что это даст? Это же не сам король...
— Я не понимаю, — сказал Тил.
— Вот и хорошо, — сказала Рэра. — Если хочешь держаться нас, то и не пытайся понять.
— Мы можем сказать, — добавила Алтер, — что хозяин гостиницы, где мы живем, хочет кое-что сделать. Вообще-то, он немножко свихнулся: разговаривает сам с собой. Но ему нужен человек, не зарегистрированный в городе. Если он подумает, что сумеет воспользоваться тобой, ты получишь хорошую еду и место, где спать. Он был садовником на островном государстве герцогини Петры. Но то ли он пил лишнего, то ли еще что, но она, похоже, его уволила. Он уверяет, что она пишет ему насчет его плана. Но...
— Хватит, замолчи, — оборвала ее Рэра.
— Ты сам услышишь от него об этом, — продолжала Алтер. — Почему ты уехал без билета и без бумаг?
— Я был сыт по горло домашней жизнью. Мы ежедневно ловили рыбу, а потом она гнила на берегу, потому что мы могли продать только пятую ее часть, а то и вовсе ничего. Некоторые бросили это дело. Другие же вбили себе в голову, что надо работать больше. Я думаю, так считал и мой отец. Он воображал, что если будет добывать много рыбы, то кто-нибудь станет ее покупать. Но никто не подумал покупать. Моя мать занимается ручным ткачеством, на это, в основном, мы и жили. Я решил, что съедаю больше, чем сам стою... Вот я и уехал.
— Прямо так, без денег? — спросила Рэра.
— Прямо так.
— Бедный мальчик, — сказала Рэра и с неожиданным материнским чувством обняла его за плечи.
— Ой! — вскрикнул Тил и сморщился. Рэра убрала руку.
— В чем дело?
— У меня тут болит, — он осторожно потер плечо.
— Что там?
— Отец побил.
— А, — сказала Рэра, — теперь понятно. Ну что ж, по каким бы причинам ты не уехал, это твое личное дело. Я еще не знала никого, кто делал бы что-то по одной причине. Пошевеливайся. Мы придем к Джерину как раз к завтраку.
— Я подумал, что если мне удастся пробиться на борт, — предложил Тил, — то меня пустят в город, хотя у меня и нет денег. А насчет бумаг я ничего не знал. И когда шел в шеренге, я думал, как объясню людям за столом. Может, отдам им раковины, и мне дадут бумаги. Но у парня передо мной была ошибка в бумагах, какие-то даты, кажется, и ему сказали, что его отправят обратно на материк и что с корабля он сойти не может. Он сказал, что может заплатить и даже достал деньги из кармана, но его оттолкнули назад. Вот тогда я и выскочил из рядов и перемахнул через забор. Я не знал, что еще кто-нибудь побежит.
— Наверное, у половины пассажиров бумаги были не в порядке. Или вообще фальшивые. Поэтому люди и бежали.
— Ты цинична, тетя Рэра.
— Просто практична.
Когда они еще раз свернули за угол, зеленые глаза мальчика уставились на голубые балки дворца за крышами торговых заведений.
В нем воевали два противоречивых впечатления: первое — узость переулков, в некоторых два человека не могли бы разойтись, не повернувшись. Второе — бесконечность города. Он пытался объяснить свои ощущения Алтер, но та улыбнулась и покачала головой.
— Нет, не понимаю. Постарайся еще раз сказать, что ты имеешь в виду.
А в его голове металось море. Желтая бухта хлестала через его мозг и жгла глаза. Он видел изъеденные солью камни, усеянные раковинами моллюсков. Он видел коричневые пальцы водорослей, цеплявшихся за песок, когда волны откатывались. Наконец в глазах Тила вновь появился город. Слезы омыли растрескавшиеся степы, прогнившие оконные рамы, сделали их яркими и блестящими.
— Он хочет сказать, что тоскует по дому, — перевела Рэра. — Нет, мальчик, это никогда не пройдет. Но станет легче.
Улица дважды резко повернула и стала шире.
— Вот мы и пришли, — сказала Алтер.
Над дверью двухэтажного каменного дома висела красная вывеска. Они вошли. По низкому потолку тянулись балки. Вдоль одной стены шла стойка. В середине комнаты стоял длинный стол, и в комнату спускалась лестница в виде буквы U.
Из мужчин и женщин, находившихся в комнате, Тилу бросился в глаза один. Он был выше семи футов ростом в сидел на скамье перед столом. У него было лошадиное лицо, на щеке тройной рубец, спускавшийся на шею и исчезавший под курткой. Тил вспомнил высоких лесных людей, иногда приходивших в рыбачью деревню, и маленьких, которые тоже приходили и слишком много пили. Но таких рубцов на высоких он еще не видел.
На вершине лестницы появился старик, прямой, как гарпун. Он спешил вниз, его седые волосы торчали во все стороны. Спустившись, он обвел всю комнату темными глазами.
— Все в порядке! — крикнул он. — Я получил послание!
— Это Джерин, — шепнула Алтер Тилу.
— Все здесь? — спросил старик. — Мы все здесь?
Женщина за стойкой хихикнула. Джерин повернулся к Тилу, Алтер и Рэре.
— Эй, ты! — сказал он. Его палец качался, так что неясно было, на кого из троих он указывал.
— Ты имеешь в виду его? — спросила Алтер, указав на Тила.
Джерин кивнул.
— Что ты тут делаешь? Ты шпион?
— Нет, сэр.
Джерин обошел стол и приблизился. Темные глаза выделились двумя резкими пятнами на лице цвета корабельного борта, прошедшего две зимы без окраски.
— Джерин, — сказала Алтер, — он не шпион. Он с материка. И, Джерин, у него нет никаких бумаг. Он ехал зайцем.
— Ты не шпион? — снова спросил Джерин.
— Нет, сэр, — снова повторил Тил.
— Ты нед?
— А? А что это?
— Недовольный. Мы все здесь неды. Ты знаешь, что это означает?
— А? — снова сказал Тил. Лающие вопросы старика пугали его, но и очаровывали, как пугала в очаровывала изумительная путаница города.
— Это означает, что тебе понравилось там, где ты был, место, где ты сейчас — зловещее, а то единственное место, куда ты можешь попасть, ничем не лучше двух первых.
— Ну да, мне вовсе не нравилось... — Тил сделал небольшую паузу и потер больное плечо, — мне вовсе не нравилось, там, где я был.
— Тогда не стой просто так на дороге. Делай что-то. Следуй моему плану. Пойдем с нами!
— Но я не знаю...
— ...куда пойдешь? Все равно иди! — старик отступил назад. — Ты мне нравишься, я тебе верю. У меня, видишь ли, нет выбора. Слишком поздно Послание пришло. Так что ты мне нужен. — Он засмеялся, но смех его резко оборвался. Он прикрыл глаза руками. — Я устал, Рэра, ты задолжала мне. Плати, или я выкину вас всех. Я устал. — Он тяжело пошел к стойке. — Дай мне чего-нибудь выпить. Могу же я вывить в собственной таверне.
Кто-то снова хихикнул Тил взглянул на Алтер.
— Ну? — сказала она, — ты ему понравился.
У бара Джерин осушил стакан зеленой жидкости, стукнул пустим о стойку и закричал:
— Война! Да, война!
— Начинается, — шепнула Алтер, Джерин обвел пальцем край стола.
— Война, — повторил он и резко повернулся, — Наступает. А вы знаете, почему она наступает? Вы знаете, как она наступает? Вы знаете, почему мы не можем остановить ее, и никто не может? Я получил сигнал, так что надежды нет. Мы должны идти вперед, попытаться что-то спасти, что-то начать и отстраивать снова, — Джерин взглянул на Тила. — Мальчик, ты знаешь, что такое война?
— Нет, сэр, — ответил Тил не вполне искренне. Он слышал это слово.
— Эй, — крикнул кто-то от бара, — мы опять будем слушать о великих пожарах и разрушениях?
Джерин игнорировал выкрик.
— Ты знаешь, что был великий Пожар?
Тил покачал головой.
— Когда-то мир был больше, чем сегодня, — сказал Джерин. — Когда-то люди плавали не только между островом и материком или от острова к острову, но и объезжали весь земной шар. Когда-то люди летали на луну, даже к другим светилам. Были империи вроде Торомона, только больше, и было их очень много. Они часто сражались друг с другом, и это называлось войной. И в конце концов, в последней войне был Великий Пожар. Это было пятьсот лет назад. Большая часть мира, из которого мы теперь знаем лишь малую часть, разрезана полосами непроходимой земли. Море проходит через них мертвыми потоками. Возможно, один лишь Торомон способен поддерживать жизнь, мы все уверены в этом. А теперь у нас снова будет война, — Если она настанет! — крикнул кто-то от стойки, — она принесет некоторое возбуждение.
Джерин крутнулся.
— Ты не понимаешь! С кем воюем мы? Мы не знаем?! По ту сторону радиационного барьера нечто безымянное. Почему мы воюем?
— Потому что... — начал надоевший голос от бара.
— Потому что, — перебил его Джерин, — мы должны воевать. Торомон дошел до такого состояния, что его излишества должны быть связаны с чем-то внешним. Наши законы стали строже якобы для того, чтобы остановить беззакония. Наша наука опередила нашу экономику. Но на самом деле законы ужесточились для того, чтобы поставлять рабочих в рудники. Рабочие будут добывать больше тетрона, все больше горожан останется без работы и будут нарушать законы; чтобы выжить. Десять лет назад до аквариумов, рыба была в пять раз дешевле, чем сейчас. Безработных в Тороне было четыре процента, а сегодня они составляют двадцать процентов от городского населения. Четверть нашего города голодает. И каждый день прибывает все больше людей. Что мы будем с ними делать? Университеты увольняют профессоров, чья наука не подходит для лишения людей работы. Что мы будем с ними делать? Пошлем воевать. Постепенно рудники завалят нас тетроном, его будет слишком много даже для аквариумов и гидропонных садов. И мы будем использовать его для войны.
— А что потом? — спросил Тил.
— Мы не знаем, с кем воюем, — повторил Джерин. — Может, мы будем сражаться сами с собой, но не будем знать этого. Судя по истории, во время войны каждую сторону держали в неведении относительно другой, или говорили им ложь вместо правды. Но правда может быть... — его голос оборвался.
— Какой же у вас план? — спросил Тил. У стойки опять засмеялись.
— Каким-то образом мы должны спасти хотя бы часть от грядущего уничтожения. Лишь немногие из нас знают все, знают, что надо делать.
— Что? — снова спросил Тил.
Джерин неожиданно повернулся.
— Выпьем! Выпьем все!
Все оживленно двинулись к бару.
— Какой у вас план? — снова спросил растерявшийся Тил.
— Я расскажу тебе, — почти шепотом ответил старик, — но не сейчас... — он опять обернулся назад. — Пить до дна!
Трое мужчин, уже получивших стаканы, одобрительно закричали.
— Вы со мной, друзья? — спросил старик.
— С тобой! — крикнули еще шестеро, стукнув стаканами по столу.
— Мой план... — начал Джерин. — У всех есть стаканы? Еще один круг на всех!
Раздались общие крики одобрения.
— Мой план... понимаете, он не совсем мой, это лишь малая часть великого плана. Мой план — похитить принца Лита из дворца. Это та часть, которую должны выполнить мы. Вы со мной, друзья?
Поднялся крик. Кто-то у стойки затеял драку. Голос Джерина пробился сквозь шум, заставив его на несколько секунд утихнуть, и перешел в затихающий шепот:
— Вы должны быть со мной! Сегодня ночью! Я... Я так планировал.
Тил нахмурился, а Алтер покачала головой. Старик закрыл глаза. Рэра встала рядом с ним.
— Ты сам заболеешь от этого крика. Давай, я отведу тебя наверх, в твою комнату.
Когда она повернула старика к лестнице, гигант со шрамом встал, пристально поглядел на Джерина и осушил свой стакан. Джерин кивнул, тяжело вздохнул и позволил Рэре вести его. Тил и Алтер смотрела ему вслед. Пьющие снова зашумели.

Глава 3 

Она сделала запись в блокноте и взяла жемчужную застежку, которой скрепляла плечи своего белого платья.
— Мэм, я причешу вас? — спросила горничная.
— Одну секунду. — Кли повернулась к интегральным таблицам, определила дифференциал субкосинуса А плюс В и перенесла его в блокнот. — Можешь начинать. — Она отодвинулась в гамаке и подняла с шеи темную массу волос.
Горничная взяла это эбеновое богатство и потянулась к концу серебряной цепочки с нанизанными через каждые полтора дюйма жемчужинами.
— Мэм, что вы там рисуете?
— Надеюсь установить инверсию субтригонометрических функций. Мой учитель в университете открыл непрерывные функции, но никто еще не доходил до обратных.
Горничная вплела цепочку и воткнула гребень в каскад волос, упавших на плечо Кли.
— А... а что вы будете делать с ними, когда найдете?
— Да-а, — сказала Кли, — действительно, они будут совершенно бесполезны. Когда-нибудь мы найдем им применение, но пока они бесполезны. Но интересны.
— Наклоните голову чуть влево, мэм. Вы будете выглядеть превосходно. — Пальцы ловко сделали волну в волосах. — Прямо замечательно.
— Надеюсь, что Тумар придет. Без него будет скучно.
— Но ведь король приедет, — сказала горничная. — Я сама видела карточку его согласия.
— Мой отец будет радоваться этому больше, чем я. Мой брат ходил в школу вместе с королем до... до коронации Его Величества.
— Удивительно! — сказала горничная. — Подумать только! Они дружили!
Кли пожала плечами.
— Мэм, вы видели бальный зал? А все закуски из рыбы. Знаете, это самая мелкая из тех, что выращивает ваш отец.
— Знаю, — улыбнулась Кли. — Не думаю, что я когда-нибудь съем в своей жизни хоть одну папину рыбу. Это прямо ужасно. Но считается, что она очень хорошая.
— Очень хорошая, мэм, очень. Ваш отец замечательный человек Он выращивает такую хорошую, крупную рыбу. Но правда ведь, она чем-то отличается отстой, что привозят с побережья. Я пробовала, так что знаю.
— А в чем разница? — спросила Кли.
Горничная задумалась:
— Не знаю, мэм. Но каждый скажет, что разница есть.

* * * 

Замок на парадной двери помнил отпечаток его большого пальца. В этот момент Джон говорил:
— Пока ты был прав. Да, я верил тебе. Выбора у меня немного. — Он был в кладовой отцовского дома — Я буду верить тебе. Какой-то своей частью, во всяком случае. Почти пять лет назад меня посадили за глупость, которую я сделал, и я, при всем желании не смог себя убедить, что в этом повинен я один. Я не собираюсь сваливать вину целиком на Оска — шальной случай и все такое... Но я хочу только выбраться из этого. Я хочу быть свободным. Я шел почти на самоубийство, пытаясь бежать с рудников. И два человека, вероятно, умерли, помогая мне. Да, ты вывел меня из этого безупречного стального кладбища, и я пошел в обратную сторону, к радиационному барьеру. За это спасибо. Но я все еще не свободен и все еще хочу свободы больше всего на свете. Да, я знаю, ты хочешь, чтобы я что-то — сделал, но я не понимаю, что именно. Ты обещал рассказать. Ладно. Но ты мотаешься в моей голове, так что я не свободен. Если дело в том, чтобы повиноваться тебе, то я это делаю. Но предупреждаю: если я увижу еще одну трещинку в стене, еще один проблеск света — я воспротивлюсь попытке пробиться, и к дьяволу тебя. Потому что, пока ты здесь, я все еще заключенный.
Свет в кладовой закачался. Джон был за высоким шкафом с фарфоровой посудой. Кто-то вошел в кладовую. На углу шкафа показалась рука, широкая с черными волосами, украшенная браслетом с голубым стеклом не правильной формы. Когда дверь открылась, рука исчезла из виду. Звон тарелок на полках, скольжение фаянсовой посуды, и голос:
— Здесь все в порядке. Неси эту.
Дверь закрылась. Джон шагнул вперед. Все здесь было ему знакомо. Вот дверь в главную кухню Он вышел и медленно пошел по холлу к столовой. В холле стоял стол красного дерева, на нем свободной формы скульптура из алюминиевых прутьев и стеклянных шаров. Она была ему незнакома. Раньше здесь стояла голубая керамическая ваза. Глазурь ее была вся в трещинах. Комбинация бирюзы и пламенеющего красного стола казалась слишком богатой, слишком чувственной. Он разбил эту вазу. Разбил нечаянно. Он вспомнил свою первую реакцию: удивление, что глазурь покрывала керамику только снаружи. Ему было тогда четырнадцать лет. Он вошел в семейную столовую и остановился. Когда использовался бальный зал, сюда никто не мог бы войти. Здесь слышалось нежное тиканье часов. Все полки были уставлены отцовской коллекцией хронометров. Он посмотрел на полки вровень с его глазами. Когда он в последний раз был в этой комнате, полки были выше. Свет из двери падал на циферблаты, одни с ноготь величиной, другие больше его головы. За пять лет прибавилось много новых, подумал он.
Когда ему было восемнадцать лет, он стоял в этой комнате и рассматривал тонкий двойной развилок энергетического ножа. Позднее в королевском дворце, с тем же ножом он испытал внезапный страх обнаружения. Страх перешел в панику. Паника осложнилась растерянностью, а растерянность снова перешла в страх. Страх тянул его вниз, а когда Джон пытался бежать через сводчатый коридор, ноги его как бы прилипали к полу. Он наткнулся на статую в нише, довернулся к преследовавшему его стражнику и метнул белую иглу анергии. Плоть стражника зашипела, стала опадать и Джон сразу обессилел. Его легко взяли. Неумеха, подумал он. Не пальцы — он справлял многие из этих часов, когда отец приобретал их в разных, стадиях поломок — а мозг. Его эмоции не были тонкими и обнаженными, а стрелы злобы или страха падали вокруг него без фокуса или без видимого источника. Отвращение или любовь, когда он испытывал их, были нечеткими и легко превращались одно в другое.
Затем пять лет тюрьмы. И первое резкое ощущение пронзило его мозг: желание, боль, агония по свободе. Планы побега были замысловаты, но тонки, как трещинки на голубой глазури Желание побега давило на желудок, и когда они втроем ждали под дождем у лестницы, желудок невыносимо сжимало. А потом...
А потом — что заставило его потерять других? Почему он пошел не в нужном направлении? Неумеха! А ведь он хотел освободиться и от этого. Теперь он думал: может он хотел освободиться от всего, что было связано с тюрьмой.
Позднее на горизонте появилось свечение, вспыхивающая дымка за холмами. Возле Джона были скелеты древних деревьев. Почва была как бы усыпана горстями чего-то черного. На горизонту виднелся черный скелет города. Башни за балкой поднимались на фоне перламутровой дымки. Среди них виднелась сеть дорог, Тилфар.
Затем он заметил металлическую нить, идущую из города в его направлении, но отклоняющуюся вправо. Она шла с полмили мимо него и исчезала в джунглях позади него. Тилфар! Название пришло в его мозг, как звук, связанный со струнами его сознания. Радиация! И снова название города, как бы громко прозвучало а его голове. Он остановился, поняв, что слышал голос... Голос! Лорд Пламени. Он отчетливо слышал это...
В бальном зале заиграла музыка. Он выглянул в. коридор. Навстречу шел парень в фартуке с пустым подносом.
— Простите, сэр, — сказал парень. — Гостям не полагается быть в этой части дома.
— Я искал... — Джон кашлянул.
— Да, понимаю. Вернитесь в зал и выйдите в коридор через третью дверь слева.
— Спасибо. — Джон улыбнулся и пошел по коридору. Он вошел в бальный зал через высокий арочный альков, где стояли белые столики с подносами с икрой красной рыбы на кружочках тостов, пирожками с белым, красным и темным рыбьим мясом, рыбным филе, нарезанными полосками и закрученными в виде раковин, креветками с рыбным фаршем.
На возвышении оркестр из десяти инструментов давал легкую музыку. Немногие гости затерялись в зале. Джон пошел через него.
Там и сям стальные фонтаны источали голубую или розовую жидкость на горки колотого льда. У каждого фонтана была полочка со стаканами. Джон взял стакан и наполнил его. Пошел дальше, потягивая напиток.
Глашатай возвестил о прибытии мистера Килора Да с сопровождающими. Все головы повернулись, и через секунду множество блестящего зеленого шелка и голубой сетки на вершине мраморной лестницы распалось на четырех дам и их эскорт.
Джон глянул на балкон, идущий вокруг второго этажа здания. Невысокий джентльмен в строгом костюме прошел в нескольких ярдах от него.
Отец! Потрясение было такое же, как при осознании Тилфара. Волосы отца стали реже, сам он заметно отяжелел. Отец был уже на другом конце зала, проверял официантов. Это было так знакомо и причиняло боль.
Зал начал наполняться. Джон обратил внимание на одного гостя, рыжеволосого молодого человека в военной форме. На плечах была эмблема майора. Джон некоторое время следил за ним. Молодой человек ничего не ел и не пил, только прохаживался мимо балконной лестницы. Ждет, подумал Джон и дошел уже до двери, когда глашатай объявил:
— Его Величество Король.
Зашуршали платья, люди повернулись и отступили от лестницы. Король и высокая рыжеволосая женщина, явно старше его на несколько лет, появились на мраморных ступеньках. Пока они спускались, народ справа и слева кланялся. Джон наклонил голову, когда заметил, что дама, сопровождавшая короля, смотрит прямо на него. Он снова взглянул, ее изумрудный шлейф уже заворачивал влево. Эмблема на ее накидке говорила, что она герцогиня.
Старый Кошер прошел между склонившимися гостями и поклонился. Бледный молодой король пожал ему руку.
— Ваше Величество... — начал Кошер.
— Да, сэр?
— Я не видел вас с тех пор, как вы были школьником.
Король бледно улыбнулся. Кошер поспешно продолжал:
— Я хотел бы представить вам мою дочь, потому что это ее вечер. Ее зовут Кли.
Старик повернулся к балконным ступеням, и глаза толпы повернулись с ним.
Она стояла на верхней ступеньке, в белом платье с жемчужными застежками на плечах. Черные волосы, перевитые серебряной цепочкой с жемчугом, падали на плечи. Она спустилась и, улыбаясь, прошла вперед и встала рядом с отцом.
— Моя дочь Кли, — сказал старый Кошер. Он поднял левую руку, и оркестр заиграл интродукцию к танцу перемены партнеров. Джон смотрел, как король обнял Кли за талию. Он видел, как военный шагнул было вперед, но остановился. Перед Джоном внезапно возникла женщина в дымчато-сером платье, улыбнулась и спросила:
— Вы танцуете?
Джон улыбнулся и обнял ее за талию. По-видимому, с военным произошло то же, потому что Джон увидел его танцующим.
Кли и король кружились и кружились, белое с белым, брюнетка с блондином. Па танца возвращались к Джону, как вспомнившаяся поэма: поворот, наклон, разделение пары и соединение снова. Когда дама делает шаг назад, а кавалер кланяется, он на мгновение теряет ее из вида, но платье ее всегда шуршит именно так. Да, именно так! Весь этот день был наполнен воспоминаниями, пять лет забыты, и все узнавалось с такой живостью, что потрясало Джона. Музыка дала сигнал к смене партнеров, платья закружились в пестром калейдоскопе, и вот Джон танцует с черноволосой дамой, бывшей минуту назад партнершей майора. Глянув влево, он увидел, что майор сумел получить в партнерши Кли. Придвинувшись ближе, он услышал:
— Я уж думала, что ты так и не подойдешь. Я так рада, — говорила Кли.
— Я подошел бы раньше, но ты была занята, — отвечал Тумар.
— Ты бы мог подняться наверх.
— Когда я появился здесь, я не думал, что у нас будет возможность поговорить.
— Ну что ж, теперь она у нас есть. Но мы скоро сменим партнеров. Что случилось с теми самолетами-разведчиками?
— Все покалечены. Ничего не видели. Они вернулись на базу. Никакого рапорта. Как насчет пикника, Кли?
— Мы можем устроить его...
Взрыв музыки означал смену. Джон надеялся, что будет танцевать с сестрой. Ой видел, что ее белое платье повернулось к нему, но заслонилось изумрудным сверканием и Пламенем красного дерева. Он стал танцевать с герцогиней. Она была почти одного роста с ним, и смотрела на него с улыбкой не то дружественной, не то циничной. Она двигалась легко, и он только подумал, что должен тоже улыбнуться, как музыка объявила о смене. За мгновение до того, как герцогиня отвернулась, он отчетливо услышал ее слова:
— Желаю удачи, Джон Кошер.
Он остановился и глядел ей вслед. Когда он повернулся к своей новой партнерше, его глаза заполнила белизна. Это была Кли. Он должен был танцевать, но стоял неподвижно. Она вопросительно взглянула ему в лицо и вдруг ахнула. Сначала Джон подумал, что ее голова снова исчезла, но взглянул в ее широко раскрытые глаза и шепнул:
— Кли!
И ее рука прикрыла раскрывавшийся рот.
Неужели? Неумеха! подумал он, и это слово отозвалось болью в руках и груди. Надо потянуться к ней, танцевать... но музыка вдруг смолкла, и томный голос короля громко сказал:
— Леди и джентльмены, граждане Торомона, я только что получил послание Совета, которое вынуждает меня известить вас, моих друзей и верноподданных. Совет просит меня дать согласие на официальное объявление войны. Непредвиденные обстоятельства сделали необходимым, чтобы мы начали немедленные действия против самых злых врагов за барьером. Поэтому я заявляю перед вами всеми, что империя Торомона будет воевать!
В возникшем молчании Джон взглянул на сестру, но она исчезла. Кто-то крикнул в микрофон:
— Да здравствует король!
Крик подхватили. Музыканты заиграли снова, партнеры сменились. Смех и разговор входили в его уши, как волна, как крошащийся камень.
Джон потряс головой. Но он ведь был в собственном доме, его комната на втором этаже, он может подняться туда и лечь. И у его постели должен быть медный ночной столик и книга, которую он читал прошлой ночью...
Он вышел из бального зала, пошел по коридору и вдруг вспомнил, что его комната, вероятно, больше не его, и прошлая ночь была пять лет назад. Он остановился перед одной из гостиных. Дверь была открыта и он услышал женский голос:
— Не можешь ли ты сделать что-нибудь с его индексом рефракции? Если он хочет сделать какую-то работу ночью, нельзя же ему появляться и исчезать, как вспышка света. — Молчание. Затем:
— Хорошо, но ты же не думаешь, что он расскажет больше, чем знает? Прекрасно. Так я и сделаю, тем более сейчас, когда война объявлена официально.
Джон вошел в комнату. Изумрудный шлейф прошелестел по более тусклой зелени ковра, когда она обернулась. Блестящие волосы, скрепленные двумя коралловыми гребнями, спадали на плечи. Ее улыбка показывала слабое удивление. Очень слабое.
— С кем вы разговаривали? — спросил Джон.
— С нашими общими друзьями, — ответила герцогиня. Они были одни в комнате.
Через Минуту Джон сказал:
— Что они хотят от нас? Это измена, не так ли?
Герцогиня сузила глаза.
— Вы это серьезно? Вы называете изменой уберечь этих идиотов от самоуничтожения в войне с безымянным врагом, с кем-то таким могущественным, что и мы можем быть уничтожены одной его мыслью. Вы помните, кто этот враг? Вы слышали имя. Только три человека в Торомоне знают его, Джон Кошер. Так что мы единственные, кто несет полную ответственность. Ответственность за Торомон. Вы имеете какое-нибудь представление об экономике государства? Ваш отец ответствен за добрый кусок ее. Однако, дело идет к тому, что если он закроет свои аквариумы, это вызовет панику, равную разрушению экономики уже известными причинами. Империя катится к хаосу, как снежный ком, и это должно удержать ее от войны. Вы можете назвать предупреждение этого изменой?
— Как бы мы это ни называли, но выбора у нас мало.
— С людьми вроде вас я не так уверена, что это неплохая мысль.
— Видите ли, — сказал Джон, — я был заперт в тюремном руднике на пять лет. Все, чего я желал, ушло. Осталось только желание свободы. Сейчас я вернулся в Торон, но я не свободен и все еще жажду свободы.
— Прежде всего, если бы это не было нужно им, вы не были бы так свободны, как сейчас. Если после дня в чистой одежде и прогулки по свежему воздуху вы не считаете себя на дороге к тому, чего хотите, тогда я сменю некоторые свои идеи. Я тоже кое-чего хочу. Когда мне было семнадцать лет, я работала летом в аквариуме вашего отца. Девять часов в день я проводила с металлической ложкой, величиной с вашу голову, очищая дно цистерны. Я очищала то, что не брали даже стеклянные фильтры. К вечеру я так уставала, что могла только читать. И я читала. Главным образом, историю Торомона. Я много читала о ранних экспедициях на материк. Затем в первую зиму после окончания школы я жила в рыбачьей деревне на краю леса и изучала обычаи лесного народа. Я делала наброски их храмов, пыталась составить карту их кочевых перемещений. Я даже написала статью о их временных убежищах, она была опубликована в университетском журнале. Джон Кошер, я хочу, чтобы Торомон был свободен от своих самоограждений. Возможно, из-за моего происхождения из королевской семьи, я эмоционально легче постигла смысл Торомонской истории. Но я хотела большего. Поэтому я шла дальше. Торомон должен взять себя за шиворот и встряхнуть, я бы это сделала. Вот чего я хочу, Джон Кошер. Я жажду этого так же сильно, как вы жаждете свободы.
Джон помолчал, затем сказал:
— Чтобы получить то, что мы хотим мы должны делать более или менее одно. Ладно, я с вами. Но вы должны объяснить мне некоторые вещи. Я очень многого не понимаю.
— Мы оба многого не понимаем. Но мы знаем одно: они не с Земли, они не люди и идут издалека. Из непостижимого далека.
— Чего они хотят?
— Они хотят помочь нам, помочь Торомону, если мы поможем им. Как, я не вполне понимаю. Я уже устроила похищение принца Лита.
— Похищение? Зачем?
— Потому что, если мы пройдем через все это, Торомону понадобится сильный король. Я думаю, вы согласитесь, что мой кузен Оск никогда таковым не будет. Он болен. А при любом сильном напряжении... кто знает, что может случиться. Подпольные группы недов примутся разрушать все, что сделает правительство, как только начнется война. Сейчас я работаю, через одного такого неда. Лит пойдет туда, где он сможет стать сильным человеком, правильно тренированным, так что, если с Оском что-нибудь случится, Лит вернется и будет кому провести правительство через кризисы. Но как мы поможем им — я не знаю.
— Понятно, — сказал Джон! — Каким образом они захватили вас? Так же, как и меня?
— Они вошли в контакт с вами неподалеку от Тилфара, верно? Они перестроили молекулярную структуру некоторых ваших наиболее хрупких белков и сделали общий ремонт вашей субкристаллической структуры, чтобы радиация не убила вас. К несчастью, это имело неприятный побочный эффект — понижение вашего индекса рефракции на пару пунктов, из-за чего вы пропадаете при тусклом свете. Я получила подробное описание вашего побега как раз от них. Это держало меня всю ночь на кончике стула. Со мной сконтактировались так же неожиданно и с теми же словами: Лорд Пламени. Итак, первым вашим заданием будет...
В другой комнате Кли сидела на голубой бархатной подушке, сложив руки на коленях.
— Пожалуйста, извините, Тумар, — сказала она. — Но я расстроена. Это было так странно. Когда я танцевала с королем, он рассказал, что видел во сне моего брата. Но я не задумалась над этим. Просто болтовня. А затем, когда я в третий раз сменила партнера, я увидела — лицо — могла бы поклясться, что это было лицо Джона. Этот человек не стал танцевать, он просто смотрел на меня, а потом назвал по имени. Тумар, это был его голос, только чуточку ниже. Ах, это, наверное, — не он, потому что он был слишком высок и худ, но так похож... Как раз в это время король держал свое сообщение. Я повернулась и убежала. Все это казалось психозом... Нет, не беспокойся, я в полном порядке, я думаю, что это никак не мог быть Джон, но все равно это нервировало меня. А тут еще то, о чем мы говорили утром...
— О чем? — спросил Тумар. Он стоял рядом, заложив руки в карманы, и терпеливо слушал.
— Насчет привлечения всех студентов к военной работе. Но, Тумар, я работаю над собственным проектом, и больше всего на свете хочу, чтобы мне дали спокойно работать над ним. И я хочу видеть тебя, хочу на пикник. Я уже близка к решению своей проблемы, и вдруг все прекратить и работать над прицелом в траекторией снаряда... Тумар, в том и прелесть абстрактной математики, что она не имеет дело со всякими такими вещами. А тут — и ты, может быть, уедешь, и я улечу, и это тоже плохо. Было ли когда-нибудь, что ты держал в руках вещи, которые хотел, и вдруг наступает ситуация, когда ты видишь, что они вот-вот улетят навсегда?
Тумар провел рукой по волосам и покачал головой.
— Было время, когда я хотел многого. Мальчишкой на материке я хотел еды, работы и кровати, у которой все четыре ножки стоят на полу. Вот я и приехал в Торон. И получил все это. И получил тебя, и думаю, что больше мне нечего желать, и это не так уж плохо.
— Я вот думаю... — напала она, — так ли уж он похож на моего брата...
— Кли, насчет твоего брата я хотел сказать тебе позднее. Может, не следовало тебе говорить об этом сейчас, но ты спрашивала, будут ли брать в армию заключенных, и если будут, то освободятся ли они после службы. Ну, и я кое-что выяснил. Их возьмут, и я послал рекомендацию, чтобы твоего брата взяли в числе первых. И получил меморандум от карательного чиновника. Твой брат умер.
Она подняла на него глаза, стараясь удержать рыдание.
— Это произошло прошлой ночью, — продолжал Тумар. — Он и двое других пытались бежать. Двоих поймали, и нет никакого шанса, что третий мог уйти живым.
Помолчав, она сказала:
— Давай вернемся в зал. — Они пошли к двери. — Хорошо, что ты сказал об этом. Не знаю... может быть, это был знак... знак, что он умер. А может быть, знак... нет, этого не было. Ничего этого не было.
Они снова спустились по лестнице в бальный зал в радостную музыку.

Глава 4 

За несколько часов до этого Джерин дал Тилу плод кхарбы. Мальчик видел крапчатые дыни вокруг гостиницы, выглядывая Алтер. Не найдя ее, он пошел по улице. Ему перебежал дорогу кот, державший в зубах что-то серое, бьющееся. Затем Тил увидел опрокинутый мусорный бак, кучу украшали филигранные рыбьи кости. Над крышами башен Торона разливалась голубизна. Обогнув квартал, Тил увидел на углу Рэру. Она останавливала случайных прохожих.
— Ваша судьба, сэр. Я разверну ее перед вами, покажу ваше будущее, как в серебряном зеркале...
Человек прошел мимо. Рэра повернулась к проходившей женщине:
— Мэм, за часть деньги перед вами развернется ваша жизнь, ваш разрисованный ковер, и вы увидите свою судьбу... всего за четверть деньги.
Женщина улыбнулась, но покачала головой.
— Вы, похоже, приехали с материка, — крикнула ей вслед Рэра. — Удачи тебе в Новом Мире, сестра. — И тут же повернулась к мужчине в темно-зеленой униформе.
— Сэр, за одну деньгу я распутаю нити вашей судьбы...
— Проходите, леди, — сказал человека униформе. — Здесь предсказывать судьбу не разрешено.
— Но у меня есть лицензия! — рука ее нырнула в складки серых лохмотьев.
— Не трудитесь, леди, просто уматывайте отсюда! — он дал ей тычка, и Рэра пошла прочь.
— Сын электрического угря! — ворчала она. — Вот и попробуй прилично жить!
— Хочешь кусок? — спросил подошедший Тил.
Рэра покачала головой, и они пошли обратно в гостиницу.
— Ты не знаешь, где Алтер? — спросил Тил. — Я искал ее, но в гостинице ее нет.
— А ты смотрел на крыше?
Они вошли в гостиницу и Тил поднялся наверх. Он открыл трап в потолке и подтянулся к пыльному краю.
Алтер свесила голову с трубы, идущей от дымохода к поддерживающей трубе.
— Что ты делаешь? — спросил Тил.
— Тренируюсь.
— В чем?
Она схватилась за трубу, перевернулась в воздухе, вытянув прямые ноги вниз.
— Это мой номер. Я акробатка.
Она взмахнула ногами так, что ее лодыжки почти коснулись рук, снова быстро спустила их и закончила тем, что перенесла себя на трубу. Затем бросила ноги назад — Тил ахнул, думал; что она сейчас упадет вниз, под трубу. Выгнулась, и снова спустилась в гигантском круге. Она сделала еще круг, затем, согнувшись наверху, пропустила трубу под колено, сменила направление и неожиданно оказалась сидящей на трубе.
— Здорово, — сказал Тил. — Как ты это делаешь?
— Нужно быть достаточно сильной, чтобы поднять свой вес. Может быть, немного сильнее. А все остальное вопрос времени.
— Значит, я тоже мог бы?
— Хочешь попробовать? Иди сюда. Хватайся за трубу.
Тил вылез и достал до трубы.
— Теперь подтянись и закинь левую ногу вокруг трубы.
Он взмахнул ногой, промахнулся и попробовал снова.
— Когда закидываешь ногу, откинь голову назад, — учила она.
Он так и сделал, просунул ноги через руки и вдруг почувствовал, что труба скользит под его согнутым коленом, и он повис на руках и на левом колене.
— Теперь выпрями правую ногу и качни ее вверх в вниз три раза, а затем качни по-настоящему сильно. Только не сгибай ногу, а то упустишь момент.
Он махнул ногой третий раз, напряг мышцы бедра, в вдруг небо скользнуло над ним, а тело понеслось вверх в обратном направлении от движения ноги.
— Гоп, — сказал он и почувствовал, что ее рука держит его запястье. Он сидел на трубе, вытянув вверх ногу. — Ты этого и хотела?
— Конечно. Теперь ты оседлал трубу. Это называется посадкой с колена.
— Что теперь делать?
— Выпрями руку. Вытяни одну ногу назад.
Сделав это, он почувствовал ее руку на своем колене.
— Эй, — сказал он, — я теряю равновесие.
— Не беспокойся, я тебя держу. Держи руки прямо. Если не будешь повиноваться инструкциям, то размажешь мозги по крыше. Семь футов — не очень высоко, но для головы очень неприятно. Теперь, когда я скажу «три», лягни ногой, которую я держу, вперед, голову откинь назад как можно дальше.
— Раз...
— И что будет?
— Ты слушай меня. Два... Три!
Тил откинулся и лягнул ногой. А Алтер в это время дала его ноге дополнительный толчок. Небо и даже крыша быстро двинулись на него, а затем отошли, он переместился мимо крыши и даже смеющегося лица Алтер, и снова все стало на свои места. Почувствовав, что останавливается, он согнулся и закрыл глаза. Рука Алтер была на его запястье, и он снова сидел на трубе.
— Ты сделал двойной обратный круг, — сказала она — И сделал очень хорошо. Но повторения не будет. Теперь слезай.
— А как я слезу?
— Выпрями руки. Эту руку переставь сюда, — она показала место по другую сторону его ноги. — Так. Теперь сними ногу с трубы, наклонись вперед и медленно перекатывайся.
Через мгновение ноги его задели крышу. Он встал и потер руки.
— Ну вот, теперь ты знаешь, что сделать можешь, остальное пойдет легче. Ты сделал меньше чем за пять минут три трюка. Это очень хорошо для первого раза.
— Спасибо, — сказал Тил. — Да, я ведь искал тебя, хотел дать тебе кое-что. Надеюсь; что не сломал. — Он вытащил из кармана нанизанные на узкие ремешки раковины. Было сделано три петли, каждая длиннее предыдущей, раковины разнесены в стороны и удерживались на месте крошечными ремешками. — Джерин дал мне ремешок, и я все это приладил. Это ожерелье, видишь?
Он завязал концы узлами на ее шее сзади.
— Спасибо, Тил. Большое, большое спасибо.
— Хочешь кхарбы? — спросил он, подняв плод и снимая с него кожуру.
— Давай.
Он дал ей половину. Они подошли к краю крыши, наклонились над баллюстрадой и смотрели на улицу, на крыши других домов Адского Котла и на темнеющие башни.
Кто-то окликнул их. Они обернулись и увидели белую бороду Джерина, высунувшегося из люка.
— Спускайтесь вниз. Пора.
Гигант со шрамами все еще сидел за столом и постукивал по нему пальцами. Джерин сел за стол и хлопнул связкой бумаг по нему.
— Все сюда!
Народ неохотно отошел от бара.
— Вставайте кругом.
Верхний лист был заполнен тонким почерком и тщательно выполненными чертежами.
— Это план, — сказал Джерин. Такими же были и другие листки, когда он развернул их. — Я разобью вас на группы. Эркор. — Он посмотрел на гиганта. — Ты берешь первую группу. — Он выбрал шестерых мужчин и трех женщин и повернулся к беловолосой акробатке. — Алтер, ты будешь в особой группе? — Он назвал еще шестерых, в том числе и Тила.
Третьи группа сформировалась с самим Джерином во главе. Группа Эркора была для физической работы, группа Джерина для сторожевой службы и для расчистки пути, когда принца будут переправлять в гостиницу.
— Люди в особой группе уже знают, что делать.
— Сэр, — сказал Тил. — Вы мне еще не говорили.
Джерин взглянул на него.
— Ты будешь отвлекать.
— Сэр?..
— Ты пойдешь мимо стражников и сделаешь достаточно шума, чтобы они схватили тебя. Пика они будут заниматься тобой, мы пробьемся внутрь. Поскольку у тебя нет документов, они не смогут выследить тебя.
— И я так и останусь захваченным?
— Нет, конечно! Мы отвлечем их, и ты удерешь.
— Ох, — сказал Тил. Джерин снова вернулся к бумагам.
Когда план был рассмотрен, Тил узнал две вещи: первое — полноту расследования, информацию и внимание к деталям (личные привычки стражников: один уходит с первым звуком сигнала к смене, другой ждет, пока появится сменщик, и обменивается с ним приветствием), второе — сложность. Так много было всякого, цеплявшегося одно за другое, время было рассчитано по секундам, и Тил даже сомневался, пройдет ли все как надо.
Пока он об этом думал, они уже оказались на ходу, у каждого своя часть плана в голове, но никто не имел ясного рисунка всего замысла в целом. Группы разделились на подгруппы по два и три человека, а затем все собрались на указанных местах вокруг дворца. Тил и Алтер прошли с гигантом через город.

* * * 

— Вы из леса? — спросил гиганта Тил.
Тот кивнул.
— А зачем вы пришли сюда?
— Хотел увидеть город, — сказал Эркор и поднес руку к своим шрамам. Больше он ничего не говорил.
Первый министр Черджил вышел на вечернюю прогулку по обычно пустой в это время улице. У первого министра всегда была с собой связка ключей от личных комнат королевской семьи. В этот вечер какой-то пьяный шарахаясь вышел из боковой улицы и столкнулся со старым министром. Рассыпаясь в извинениях, пьяница отступил назад, кланяясь и держа руки за спиной. Свернув в переулок, он сразу же перестал смеяться, рука ушла из-за спины, и в ней оказалась связка ключей от личных комнат королевской семьи.

* * * 

Стражник у системы тревоги любил цветы. Было известно, что он по крайней мере два раза в неделю в свободное время ходил к торговцу цветами. Так что, когда мимо него прошла старуха с ярко-красными анемонами и предложила ему посмотреть на них, он наклонился над лотком, и его легкие наполнились странным запахом едким, средним между запахом апельсиновой корки и морского ветра. Через сорок семь секунд он зевнул, а еще через сорок секунд он сел у стены, свесил голову и захрапел. Две фигуры увидели через ворота бокс с сигналом тревоги... Там никого не было.

* * * 

У другого входа во дворец два стражника заметили мальчишку, с черными волосами и зелеными глазами, пытавшегося влезть на забор.
— Эй, слезай оттуда! Давай-давай! Где твои бумаги? Как это — нет? Как это — нет? Пойдешь с нами. Джо, возьми камеру, сейчас мы его сфотографируем и пошлем изображение в управление записей. Там скажут, кто ты такой, парень. А сейчас стой смирно.
Позади них из тени вышла беловолосая девочка и в один миг скрылась в воротах Стражники не заметили ее.
— Стой смирно, щенок, пока я снимаю.

* * * 

Группа хулиганов под предводительством гиганта подняла адский шум у дворца. Они и не пытались увести мальчишку из сторожевой будки, но тот каким-то образом удрал в суматохе. Один стражник в униформе 17 размера получил удар по голове и лишился сознания, но больше никто не пострадал. Стражники разогнали хулиганов, унесли пострадавшего в лазарет и там оставили. Доктор Уинтл увидел его в приемной и на минуту вышел, чтобы взять бланк рапорта о несчастном случае из кладовой в другой стороне дома, хотя мог бы поклясться, что десять минут назад здесь была целая куча бланков. Когда доктор возвратился, стражник был по-прежнему здесь... но совершенно голый.
Минуту спустя незнакомый стражник в униформе 17 размера откозырял стражнику у ворот и вошел в них.
Двое неизвестных во дворце закинули веревку с грузом на одном конце на карниз третьего этажа. Первый раз они промахнулись, но второй раз закрепили веревку, и оставили ее висеть.
Стражник в униформе 17 размера прошел по коридору в западное крыло дворца, остановился перед широкой двойной дверью, на которой была серебряная корона, указывающая комнату королевы-матери, достал из кармана связку ключей и запер Ее Величество в комнате. У следующей двери он запер для надежности принца Лита и быстро пошел дальше.
Тил добрался до угла, свернул и проверил уличный знак. Все правильно. Он вошел в подъезд и сел ждать.
В это время принц Лит в одной нижней рубашке лежал в постели и читал. Взглянув на окно, он увидел девушку с белыми волосами, висевшую вниз головой по ту сторону ставня, перевернутое лицо улыбнулось принцу. Затем к закрытому окну протянулись руки, что-то сделали, и обе рамы распахнулись. Девушка быстро качнулась, перевернулась и через мгновение уже сидела на подоконнике.
Лит схватил пижамные штаны и бросился к двери. Не сумев открыть ее, он отвернулся и натянул на себя штаны.
Алтер приложила палец к губам и спустилась в комнату.
— Спокойно, — прошептала она, — Меня послала герцогиня Петра. В какой-то мере. — Ей велели воспользоваться этим именем, чтобы успокоить принца, но это выглядело шуткой. — Видишь ли, тебя похищают. Для тебя это очень хорошо, поверь мне. — Она не спускала глаз с белокурого мальчика, который отошел от двери.
— Кто ты? — спросил он.
— Твой друг, если ты захочешь.
— Куда ты собираешься отвести меня?
— Ты отправишься в путешествие. Но вернешься обратно.
— А что сказала моя мать?
— Она не знает. Никто не знает, кроме тебя и герцогини, и нескольких человек, которые помогают ей.
Лит задумался. Он сел на постель и прижал пятку к боковой стене. Раздался щелчок, но больше ничего не произошло.
— Почему дверь не открывается? — спросил он.
— Она заперта на ключ, — ответила Алтер, взглянула на часы у постели принца и повернулась к окну. Свет от канделябра играл на раковинах ее ожерелья. Лит спокойно положил руку на колонку кровати, но ничего не произошло, кроме щелчка.
Алтер высунулась из окна, как раз когда сверху спустился на веревке узел. Она втащила его в окно, отвязала веревку, и та сразу же вылетела из окна.
— Вот, — сказала она и бросила Литу рваную одежду. — Надевай.
Лит снял пижаму и оделся в лохмотья.
— Посмотри в кармане, — сказала Алтер. Мальчик сунул руку в карман и извлек связку ключей.
— Открывай дверь.
Мальчик помешкал, но пошел к двери. Прежде чем вставить ключ в замок, он наклонился и посмотрел в замочную скважину.
— Эй, — сказал он, поворачиваясь к девушке. — Иди-ка сюда. Видишь что-нибудь?
Алтер подошла и посмотрела. Лит отклонился к стенной панели, и та произвела легкий щелчок. Больше ничего не случилось.
— Ничего не вижу, — сказала Алтер. — Открывай дверь.
Лит послушался. Дверь распахнулась.
— Молодцы, ребятки, — сказал стражник в униформе 17 размера, стоявший за дверью. — Пошли со мной. — Он крепко взял Лита за руку, другую протянул Алтер, и они пошли по коридору. — Предупреждаю, веди себя тихо, — сказал он Литу, когда они повернули за угол.
Через минуту они вышли из дворца. Проходя мимо часового, стражник сказал:
— Вот еще дурачье пыталось проникнуть во дворец. — Ну и ночка! — вздохнул часовой. — И девчонка тоже?
— Похоже, что так. Сейчас их сфотографирую.
— Правильно, — сказал часовой и отсалютовал стражнику.
Они прошли дальше, к караульному помещению, но не вошли в него, а свернули в боковую улицу. Стражник неожиданно исчез, а навстречу ребятам шел черноволосый зеленоглазый мальчик.
— Это и есть принц? — спросил он.
— Угу, — ответила Алтер.
— Кто ты? — спросил Лит. — Куда вы ведете меня?
— Меня зовут Тил. Я сын рыбака.
— А я Алтер, — представилась девушка.
— Она акробатка, — добавил Тил.
— Я — принц, — сказал Лит. — Настоящий. Принц Лит. Не забывайте это.
Двое посмотрели на белокурого мальчика в таких же лохмотьях, как и у них, и вдруг расхохотались. Принц нахмурился.
— Куда вы ведете меня? — снова спросил он.
— Туда, где ты чего-нибудь поешь и хорошо выспишься, — ответила Алтер. — Пошли.
— Если вы повредите мне, моя мать сошлет вас в рудники.
— Никто не, повредит тебе, дурачок, — сказал Тил. — Ты тоже нед?
— Что?
— Ну, как и мы, недовольный, — объяснил Тил. — Это значит, что нам не нравится, где мы были, где мы сейчас, и там, куда идем. А как ты?
— Я... — принц растерялся. — Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Ладно, все равно идем, — сказал Тил и они пошли по улице.

Глава 5 

Герцогиня Петра сказала:
— Твоим первым заданием будет...
Зелень пчелиных крыльев, красный цвет полированного карбункула, паутина серебряного огня, свечение и дым. Все это ушло из его глаз.
Теперь только одно солнце лизало горизонт. Песок стал малиновым. Озеро пылало. А рядом с озером, под облаками, полосующими небо, был... город.
Там все двигалось, поворачивалось, одна форма сливалась с другой, охватывалась свечением, соединялась с другим формами, темнела...
Джон пытался рассмотреть, что делается у озера, но не смог.
— Лорд Пламени.
— Там, — спросил Джон.
— Внутри?
— Нет, это только город. Здания.
— Что это за место? — спросил Джон. — Где я?
— Ты на окраине разрушенного города на планете, далекой от твоей. Двенадцать миллионов лет назад эта планета была домом для цивилизации, построившей этот город. Теперь эта цивилизация мертва. Но город был сконструирован таким образом, что мог отстраиваться сам.
— А ты сказал, что Лорд Пламени не живет там?
— Нет. Никто не пользовался этим городом, так что мы сейчас живем там.
— Вы... почему ты не скажешь мне, кто вы?
— Каждый раз, когда мы говорим с тобой, мы сообщаем тебе чуть больше. Твой мозг должен постепенно привыкать к нам. Ты живешь в скованном ограничен ном мире, в если мы сразу бы ворвались в твое сознание, ты захотел бы отогнать нас, как больную фантазию. Мы приходим к тебе, уходим, и ты начинаешь забывать о нас, и приходим снова. У нас три агента в вашем мире, ты и еще двое. Теперь, когда ты вошел в контакт с одним из них, ты имеешь некоторую поддержку в своем мире, и мы должны сказать тебе больше.
Джон смотрел на сказочное творение по ту сторону дюн, а с ним говорили.
— Мы странники из другой вселенной. У нас нет дома, он был разрушен войной на таком уровне, которого ты не можешь постичь. Теперь мы спокойно живем в вашей вселенной, живем только в покинутых городах, разбросанных по вашим планетам. Мы можем пересекать расстояния между звездами, галактиками, пренебрегая временем Обычно мы не сталкиваемся с живыми существами, только наблюдаем. Но недавно — недавно по нашим понятиям, потому что наше настоящее время больше в этот отрезок в континуум пришла другая жизненная сила. Она развивалась так же, как и мы. Как и мы, она может восприниматься жизненными формами на различных планетах, это требует много больше труда и энергии, чем для путешествия с одного конца вселенной до другого, потому что мы должны изменять ваше Видение, в котором ни время, ни пространство не имеет значения, до миниатюрной границы жизненных форм, не видящих предмета за стеной, и у которых опыт одного индивидуума может вызвать эмоции и идеи, неизвестные мозгу и сердцу другого.
Но и между вами есть различия. Новое существо моложе нас по циклам времени. У нас трехдольный интеллект, и мы можем коснуться трех мозгов одновременно В любом простом мире, новое же существо имеет лишь одного агента в мире. Мы никогда не вмешиваемся в основную структуру цивилизаций, в то время, как это существо не задумывается полностью уничтожить мир, введя технологические, философские или психологические факторы, которые дадут пагубный резонанс, разрушающий планету. Мы решились предупредить вас, вести вас, управлять вашим мозгом, но должны были изменить ваши тела, прежде чем изменять ваш мозг, и только тогда беречь вас от смерти, как берегли тебя от радиации. Так что битва будет победой или поражением в пределах вашей собственной цивилизации.
— Битва?
— Да. Мы тоже готовимся к борьбе, но с Лордом Пламени, которого мы только что описали тебе. Лорд Пламени нашел убежище в Торомоне.
— Ты хочешь сказать, что именно он находится за радиационным барьером и Торомон вступает в войну с ним? Как можем мы воевать с таким могущественным существом?
— Лорд Пламени в Торомоне. Он ждет у радиационного барьера, сразу за Тилфаром.
— Но это место дальше того, куда может зайти человек.
— Лорд Пламени имеет некоторые возможности сделать своих агентов, тех, кому покровительствует, иммунными к радиации, как имеем эти возможности и мы. Он в твоем мире, и мы должны изгнать его. Но без твоей помощи мы не можем этого сделать. Ты и два других наших агента должны загнать его в угол, где вы сразу его почувствуете, а самим быть в таком месте. Все остальное мы сделаем сами, но пока вы не ощутите его, мы ничего не можем. Мы защитим вас и ваших друзей, которые придут с вами, от радиации, ваша технология сама лет через десять откроет эти возможности. Но мы не можем уберечь вас от человеческих опасностей — насилия или любой естественной смерти.
— Но враги за барьером...
— Наш враг в Торомоне. Но пока вы помогаете нам изгнать нашего, врага, вы не сможете встать перед своим. И это держит тебя, Джон Кошер, в плену и отказывает в свободе.
Ничего не понимая, он оглянулся на город у озера. У края воды двигались фигуры, носили бревна, тащили тележки с грузом. Кран поднимал стену на скелетную основу, а фигура наверху подавала сигналы крановщику.
— Город, — сказал Джон.
— Да. Он все еще строится сам.
— Но я вижу... — он прищурился, чтобы ясней разглядеть фигуры, но они расплывались.
— Город отвечает на физическое воздействие тех, кто находится вблизи, в соответствии с методами и технологией их.
— Но...
— Он отвечает тебе. Ты сосредоточился на нем. Мы сосредоточились на тебе и Торомоне.
— Место вроде этого, наверное, очень... приятно вам.
— Да, когда мы проходим через него и даем наши разумы для его формирования и развития. Но сейчас все наше внимание занято Лордом Пламени. Помни, что ты и два других наших агента встретитесь с Лордом Пламени на краю барьера.
— Но силы за барьером...
— Ты можешь воспользоваться любым методом, чтобы выполнить ваше дело и наше.
Город на фоне темно-красного неба изменялся и рос. Дым застилал глаза Джона. Песок вспыхивал под его ногами. Серебро сменялось красным, зеленым...
Джон заморгал. Герцогиня шагнула навстречу. Зеленый ковер, стены, обшитые деревянными панелями, стол, покрытый стеклом, они снова были в гостиной дома его отца.
— Что именно я должен сделать? — спросил Джон. — Объясните хорошенько.
— Я собиралась сказать, чтобы вы взяли принца, который сейчас в гостинице Адского Котла, и проводили его к лесному народу. Я хочу оставить его там, пока эта дурацкая война не кончится. Их жизнь резко отличается от жизни других людей в империи. Они дадут ему кое-что полезное. Я говорила вам, что провела там несколько лет, когда была моложе. Я не могу объяснить точно, что это такое, но оно имеет некую строгость, некую силу.
— А как насчет... Лорда Пламени?
— Я не... у вас есть какая-нибудь идея?
— Ну, если предположить, что мы пойдем к радиационному барьеру, найдем тех, кто крутится вокруг Лорда Пламени и сразу же все трое ощутим его — тогда проблемы нет. Если я буду сопровождать принца, я буду ближе всех к радиационному барьеру. Я постараюсь попасть туда, выяснить ситуацию, а затем вы оба можете приехать. Идет?
— Отлично.
— Только бы это привело меня к Лорду Пламени... И к моему освобождению.
— Разве вы не свободны сейчас?
Вместо ответа он сказал:
— Дайте мне адрес гостиницы в Адском Котле.
Получив адрес, Джон вышел в коридор и ускорил шаг. В его мозгу был чуждый мозг, который однажды спас его от смерти. Как же он мог считать себя свободным... от обязательств?
У поворота он услышал голоса:
— А теперь, пожалуйста, объясните это мне. Не каждый день меня просят объявить войну. Мне кажется, что я сделал это достаточно красноречиво. Теперь, скажите зачем.
— Дело в вашем брате, — сказал другой голос. — Его похитили.
— Его... что? — спросил Оск. — Зачем? И кто?
— Мы не знаем, — ответил офицер. — Но Совет решил, что лучше всего просить вас объявить войну.
— Ага, — сказал король, — так вот почему я произнес эту маленькую речь. А что сказала мать?
— Неловко повторять, сэр. Ее заперли в спальне, и она страшно оскорблена.
— Еще бы! Значит, враги проникли сюда и захватили моего глупого братца.
— Ну, Совет не знает, но решил, что надо объявить войну.
— Ладно, — сказал король.
Шаги и тишина. Джон вспомнил этот акустический фокус. В детстве он вставал на это место и подслушивал болтовню сестренки с подружками, когда они приходили в дом.
Завернув за угол, Джон увидел, что шкаф для верхней одежды приоткрыт. Он взял большой плащ, завернулся в него, поднял капюшон и вышел мимо швейцара на улицу.
На окраине Адского Котла шла Рэра в темных очках с чашечкой в руке и ощупывала путь тростью.
— Подайте бедной слепой, — умоляла она. — Подайте слепой.
В ее чашку упал медяк. Она поклонилась, улыбнулась и сказала:
— Добро пожаловать в Новый Мир. Удачи Вам!
Человек, бросивший медяк, обернулся.
— Если ты слепая, откуда знаешь, что я здесь новичок.
— Иноземцы щедры, — объяснила Рэра, — а те, кто живет здесь, слишком бессердечны, чтобы подавать.
— Мне говорили, чтобы я остерегался слепых, которые вовсе не слепые.
— Как не слепые? — вскричала Рэра. — У меня есть лицензия, которая позволяет мне просить милостыню из-за потери зрения. Я могу показать вам ее.
Она повернулась и пошла в другую сторону. Человек почесал в затылке и ушел.
Через несколько минут из-за угла появился человек в плаще с капюшоном и остановился перед Рэрой.
— Подайте слепой!
— Это пригодится? — спросил он, доставая из-под плаща жакет, изящно вышитый металлической нитью.
— Конечно, — тихо сказала Рэра, но спохватилась. — А... а что это?
— Жакет, — сказал Джон. — Очень хорошо сделан. Может, ты сумеешь продать его?
— О, спасибо, спасибо, сэр.
Чуть дальше оборванный мальчик по имени Кайно был ошеломлен, получив от человека в сером плаще шелковую рубашку. Через два дома в дверях была оставлена пара туфель с дисками и ровно через сорок секунд схвачена парикмахером, который возвратился домой в Адский Котел. Затем человек в плаще остановился в переулке под бельевой веревкой. Он бросил на нее сверток и развернул его — это оказались штаны. Еще через дом последние мелкие детали одежды были брошены в открытое окно. Поворачивая за угол, Джон мельком увидел фигуру, нырнувшую в дверь дальше по улице. Один из приземистых неандертальцев — их было очень мало в городе — явно следил за Джоном.
Джон шел очень медленно, держась в тени дома. Грабитель по имени Дже крался следом. Он схватил Джона за плащ, сдернул его и прыгнул вперед.
Однако там ничего не было. Дже постоял, покачивая плащом, и смотрел на то место, где должен был находиться человек. Затем что-то ударило Дже в челюсть. Он покачнулся, получил удар в живот согнулся и увидел при свете уличного фонаря прозрачную человеческую фигуру, неожиданно возникшую перед ним. Фигура приложила к челюсти Дже вполне материальный кулак. Тот упал и отключился.
Джон оттащил неандертальца в переулок, снял с него одежду, надел на себя. Одежда была грязная, вонючая и слишком маленькая. Обувь Джон не взял, но снова надел плащ и поднял капюшон.
Пройдя несколько кварталов, он нашел гостиницу. Подходя, он услышал глухой стук в проходе между домами и девичий голос.
— Да, вроде этого. Но лучше делать точно, как я сказала, иначе можешь сломать руку, ногу, а то и спину.
Джон подошел к углу здания и заглянул в проход. Алтер стояла и смотрела вверх, на крышу.
— Давай, Тил!
Кто-то упал с крыши, слегка стукнулся о землю, откатился и встал на ноги. Черноволосый мальчик провел рукой по волосам.
— Здорово, — сказал он. — Красота!
— С тобой все в порядке? Ничего не растянул?
— Нет, вроде все на месте, — он посмотрел вверх.
— Ваша очередь, Ваше Высочество, — сказала Алтер.
— Высоко, — сказал голос с крыши.
— Пошевеливайся, — сказала Алтер. Голос ее стал властным. — Считаю до трех. И помни: колени вверх, подбородок вниз, и быстро катись. Раз... два... три!..
Вздох, что-то упало, покатилось и твердо встало на ноги, и обратилось в мальчика-блондина, более щуплого, чем первый.
— Эй, ребятки! — крикнул Джон.
Они обернулись. Джон взглянул па второго мальчика. Хрупкий костяк, слабое тело явно принадлежало королевской семье.
— Что вы здесь делаете? Тем более, вы, принц?
Все трое вздрогнули и вроде бы собирались удрать, так что Джон быстро сказал:
— Меня послала герцогиня Петра. Как это вы падаете? Вы предполагали оказаться снаружи?
— Мы предполагали остаться на верхнем этаже, — сказал Тил. — Но он, — он указал на оборванного принца, — был встревожен, и мы начали рассказывать ему о трюках, в пошли на крышу, и Алтер сказала, что может спустить нас вниз.
— А как ты поднимешь их обратно? — спросил Джон.
— Просто влезем...
— Постой. Пойдем в дом и поговорим с хозяином. Не беспокойся, ничего плохого не будет.
— С Джорином?
— Вроде так его зовут. А что он за человек?
— Старик со странностями. Все время разговаривает сам с собой, но он хороший.
Разговаривает сам с собой, подумал Джон и кивнул. Дойдя до двери гостиницы, он сдернул капюшон и шагнул в свет.
— Джерин, наверное, наверху, — сказала Алтер. Они поднялись на второй этаж. Когда они вошли в темный коридор, он пропустил ребят вперед, пока Алтер не открыла дверь в конце коридора и яркий свет из комнаты не осветил их.
— В чем дело? — рявкнул Джерин и быстро повернулся на стуле. Гигант Эркер стоял у окна. Серые глаза Джерина метались по сторонам. — Зачем вы здесь? А это кто? Что вам надо?
— Я пришел увести Лита к лесным людям.
— Да, — сказал старик. — Да. — Он сморщился, как бы пытаясь что-то вспомнить, и вдруг встал. — Ладно, идите! Я сделал свою часть работы. Сделал! Каждая минута, проведенная им в моем доме, навлекает опасность на моих жильцов, на моих друзей. Берите его и уходите!
Гигант повернулся.
— Я пойду с вами. Меня зовут Эркер.
— Зачем?
— Мы пойдем в мою часть страны. Я знаю, как туда добраться и провожу тебя. Джерин сказал, что это часть плана.
Джон почувствовал негодование. Планы герцогини, Джерина, а не тройного существа, обитающего в них. Они поймали его в западню. Свобода. Слово пришло и ушло, как тень.
— Когда же мы пойдем? — спросил он.
— Утром, — сказал Эркор.
— Алтер, — сказал Джерин, — отведи его в комнату. Убери его отсюда. Быстро!
Они вышли в коридор. Джон задумался. Эркор передаст Лита лесному народу, а он, Джон, пойдет дальше. Он должен перейти радиоактивный барьер. Но через барьер должны перейти все трое, если хотят сделать что-то хорошее. Так почему же Джерин не идет сам, а посылает Эркора? С Джерином их было бы двое рядом с Лордом Пламени. Но Джерин стар. Может, герцогиня возьмет его с собой, когда пойдет? Он мысленно шмякнул кулаком по этим рассуждениям. Не надо думать. Мышление связывает мозг, и ты никогда не будешь... Ему вспомнились пять лет мечты о свободе.
В эту ночь он спал прескверно. Рано утром его разбудили лучи света из окна.
Едва он успел встать, как в дверь постучали. Эркор ввел принца и тут же вышел.
— Он говорил, чтобы мы встретили его внизу через пять минут, — сказал Лит.
— Ладно, — ответил Джон, застегнул рубашку рваную, отнятую вчера у грабителя, и посмотрел на мальчика у двери.
— Думаю, ты не привык к такой одежде. Когда-то я тоже не знал ее. Она очень скоро свалится.
— Кто вы? — спросил Лит.
Джон подумал минуту.
— Ну... друг твоего брата, знакомый, во всяком случае. Я предполагаю отвести тебя в лес.
— Зачем?
— Там ты будешь в безопасности.
— А, может, мне лучше отправиться к морю?
— Моя очередь спросить — зачем?
— Тил вечером много рассказывал мне о море. Он говорил, что там скалы самых разных цветов. Он еще рассказывал о лодках. Я хотел бы работать на лодке, правда, хотел бы. Дома мне не позволяли ничего делать. Мать говорила, что я могу заболеть. А мне выпадет случай поработать?
— Возможно.
— Тил знает множество историй о рыбной ловле. А вы знаете какие-нибудь истории?
— Не уверен. Никогда не пробовал рассказывать. Ну, пошли.
— Я люблю рассказы, — сказал Лит и вдруг опечалился. — Я так стараюсь быть дружелюбным.
Джон рассмеялся.
— Я расскажу тебе одну историю. Насчет рудников. Ты что-нибудь знаешь о тюрьме за лесом?
— Кое-что.
— Ну, так вот, однажды в рудниках было трое заключенных. Они были там очень долго и очень хотели убежать. Один, ну, скажем, был похож на меня. Другой был хромой...
— А третий с веснушками, — перебил Лит. — Я знаю этот рассказ.
— Знаешь? Ну, тогда рассказывай дальше.
Лит стал рассказывать, и закончил, когда они уже вышли и ждали Эркора.
— Вот видишь, я же говорил, что знаю.
— Угу, — спокойно сказал Джон. — Значит, говоришь, двум другим не удалось?
— Да, — сказал Лит. — Стража поймала их и бросила их тела в грязь...
— Забили.
— Что?
Джон немного успокоился.
— Кто тебе рассказал это?
— Петра. Хороший рассказ, верно?
— Да. Я и был тем убежавшим.
— Вы хотите сказать, что... это случилось на самом деле?
Эркор подошел к дверям гостиницы и остановился снаружи.
— Все в порядке, — сказал он. — Идем.

Глава 6 

Служба новостей Торомона в городе Тороне пользовалась как общественными выступлениями, так и видеонитями для тех, кто был достаточно состоятелен, чтобы иметь собственный аппарат для проигрывания. А для материковых деревень была специальная бригада, передававшая новости устно из поселка в поселок.
В это утро все объявляли:
ПРИНЦ ПОХИЩЕН! КОРОЛЬ ОБЪЯВИЛ ВОЙНУ!
ПРИНЦ ПОХИЩЕН! КОРОЛЬ ОБЪЯВИЛ ВОЙНУ!
В Военном министерстве директивы входили вдвойне, выходили втройне. В 27В коммуникационном секторе началась безнадежная путаница, в результате которой сборнопантовые казармы были погружены и отправлены на материк в порт за 82 мили от предполагаемого места назначения.
Лит, Джон и Эркор были взяты па борт личной яхты герцогини Петры, ожидающей их в конце гавани. Позднее, когда остров Торон остался позади, Лит сказал Джону о страшной суматохе в доках.
— Так не всегда бывает, — сказал Джон, вспомнив времена, когда он ходил с отцом по утрам па пирс. — Сейчас проверяют грузы. Но я не знаю, почему сегодня чиновников больше, чем обычно.
Одна группа военных приказов, переданных быстро и точно, касалась поставки пищи для армии. Два распределителя импортной рыбы, которые не имели шанса получить контракты, послали предложение на цены и письмо, объяснявшее (на основании мошеннической статистики), насколько импортная рыба дешевле по сравнению с аквариумной. Затем они наняли группу бандитов, которая ворвалась в дом личного секретаря старого Кошера, еще спавшего после вчерашнего бала (о нем упоминалось ранее, как о руке на дверце шкафа в кладовой, на этой руке был широкий браслет с сипим стеклом не правильной формы). Его привязали к стулу и били, пока он не выдал желаемую ими информацию, позволившую им потопить три судна из грузового флота Кошера, только что вошедшие в док.
Личная яхта герцогини договорилась с тетроновым грузовым судном, возвращавшимся на материк, и Лит, Джон и Эркор перешли на него, где быстро затерялись среди пассажиров, возвращавшихся к своим семьям.
В Тороне механик челночного судна, перевозившего рабочих из города в аквариумы, обнаружил в туалете неуклюже слепленную, но безошибочно узнаваемую бомбу. Ее обезвредили, так что несчастья не произошло. Но заместитель главного контролера концерна синтетической пищи Кошера сжал челюсти, кивнул и дал несколько неофициальных приказов от себя. Через двадцать минут Аквариумы Кошера получили правительственный контракт на поставку рыбы армии Торомона. Оба соперника Кошера, торговцы импортной рыбы, за двенадцать минут до этого перестали существовать как конкуренты: им отказали в месте на складе и весь их груз (семь тонн мороженой рыбы) был выброшен на улицы гнить, потому что рефрижераторы были наняты у компании Решок, а никто не подумал прочитать это имя наоборот. В Военном министерстве майор Тумар и капитан Климен заканчивали эвакуацию четырех верхних этажей смежного служебного здания, чтобы разместить там новые группы инженеров, физиков и математиков, только что призванных в армию, но от этой работы их отозвали. На улицах вокруг старых зданий «Рефрижераторы Решок», похоже, начались беспорядки. Склады были всего в нескольких кварталах от официальной границы Адского Котла. Тумар и Климен были там через десять минут после получения ими приказа.
— Что тут, черт побери, происходит? — спросил Климен у шефа отряда городской полиции. За строем людей в униформе толкалась и кричала масса народу. — И откуда такая вонища?
— Рыба, сэр, — ответил начальник отряда. — Ее целые тонны по всем улицам. Люди пытаются унести ее.
— Ну и пусть берут, — сказал Климен. — И им хорошо, и улицы очистятся.
— Вы не понимаете, сэр, — сказал полицейский. — Рыба отравлена. Перед тем, как выбросить, ее залили барбицидом. А с полтонны этой гадости уже растащили.
Климен повернулся к Тумару:
— Майор Тумар, вернитесь в штаб-квартиру и постарайтесь, чтобы в городе было объявлено об отравленной рыбе. Сообщите медицинской службе, пусть найдут противоядие и информируют весь город.
Тумар так и сделал. Составленное им предупреждение гласило:

«Внимание! Граждане, взявшие рыбу с улицы в районе Рефрижераторы Решок» находятся в непосредственной опасности отравления. Рыба была обработана барбицидом. Можно есть только ту рыбу, что привезена прямо с Синтетических рынков. 
Предупредите своих соседей! 
Если рыба уже съедена, немедленно обращайтесь в здание Медицинской службы (следовал адрес). 
Симптомы отравления: судороги примерно через час-два, рвота, жар, вздутие лимфатических узлов. Через двадцать минут после начала судорог наступает смерть. Пища с высоким содержанием кальция (молоко, толченая яичная скорлупа) отодвигает смерть максимум на полтора часа. В Медицинской службе вам сделают уколы, обезвреживающие яд». 

Тумар лично послал это объявление в коммуникационный Сектор 27В, указав на его важность и срочность. Через десять минут позвонил инженер Сектора и сообщил, что 27В все утро барахлил так же, как и другие. В сущности, сказал инженер, работают только те Секторы, которые не имеют выхода в городскую линию. Тумар сделал три копии объявления и разослал по трем Секторам. Через полчаса ему позвонил главный инженер Коммуникационной службы и сказал:
— Майор Тумар, мне очень жаль, но из-за поломки я получил ваше сообщение только сейчас. По причине беспорядков мы получили инструкции допускать до Секторов только уполномоченных лиц, по специальному разрешению.
— К дьяволу уполномоченных, — закричал Тумар. — Если вы не передадите это быстро, то к вечеру умрет полгорода.
— Извините, сэр, но... Ну, ладно, я передам это самому инженеру Коммуникаций, когда он вернется.
— А когда он вернется?
— Не знаю.
— А кто уполномоченные?
— Только члены Совета, сэр, и то лишь те из них, кто непосредственно связан с военными действиями.
— Ясно, — сказал Тумар и выключил связь.
Он сделал семь копий с объяснительной запиской для семи членов Совета, когда позвонил главный инженер.
— Майор, в чем дело с этой рыбой?
— Видите ли, семь тонн этой дряни валяется на улицах.
— И вы говорите, она отравлена?
— Точно. Присмотрите, пожалуйста, чтобы это было объявлено по всему городу и как можно скорее. Вопрос жизни и смерти.
— Нам приказано работать по передаче военных сообщений. Но я понимаю, что ваше имеет приоритет. О, это объясняет некоторые сообщения, которые мы получили. Я уверен, что одно из них для вас.
— Ну? — спросил Тумар после паузы.
— Мне не разрешено передавать ее вам, сэр.
— Почему?
— Вы не уполномоченный, сэр.
— Черт побери, возьмите ее прямо сейчас и прочтите мне.
— Ладно... вот оно, сэр. Оно от шефа отряда городской полиции.
Послание коротко говорило, что двадцать три человека, в том числе капитан Климен, были затоптаны насмерть примерно двумя с половиной тысячи голодных жителей Адского Котла, в основном иммигрантами с материка.
Полторы тонны рыбы были в конце концов убраны с улиц и уничтожены. Но пять с половиной тонн разошлись по городу. Главный инженер добавил, что пока они тут беседуют, меморандум пошел через Секторы, но пусть майор снова позвонит в 27В, может, они там наладились.
В аквариум прибыла вторая смена рабочих. В громадном плавучем здании тянулись ряды прозрачных пластиковых труб по три фута в диаметре, с тетроновыми поршнями в обоих концах. Вибраторные сети делили трубы на двадцатифутовые отрезки. Узкие мостики связывали шестиэтажную структуру, всю залитую красным светом от фосфорных стержней, выступающих из поршней. Свет синего конца спектра раздражал рыбу, которая должна была быть все время в движении и на виду, чтобы можно было заметить болезнь или деформацию. В прозрачных трубах рыба была в состоянии почти приостановленной жизни, она подвергалась вибрации, питалась, жирела, сортировалась по возрасту, размеру и породам, а затем шла на убой. Вторая смена рабочих сменила первую.
Приблизительно через два часа вспотевший рабочий явился с жалобами на слабость. Изнеможение от жары было частой жалобой в аквариуме, поэтому доктор велел ему полежать некоторое время. Через пять минут у рабочего начались судороги. Вероятно, ему уделили бы больше внимания, но несколько минут спустя с мостика на шестом этаже упала женщина и размозжила череп.
Рабочие собрались вокруг ее тела у конца разломанной трубы. В увеличивающейся луже слабо шевелила плавниками жирная краснокожая рыба.
Другие женщины, работавшие с погибшей, сказали, что она жаловалась на плохое самочувствие, а когда пошла по мостику, вдруг забилась в конвульсиях. Когда доктор вернулся в лазарет, рабочий был в жару, а сестра сказала, что его сильно рвало. А затем он умер.
В течение следующих двух часов около четырехсот рабочих упали в судорогах и умерли. Лишь одного, всегда выпивавшего за ленчем две кварты молока, успели перевести в челноке в Торон, в Медицинскую службу, но через десять минут он все-таки умер. Это был первый случай в Медицинской службе, лишь после шестнадцатого случая они составили окончательный диагноз — отравление барбицидом. И тогда кто-то вспомнил об утреннем запросе военного министерства о противоядии.
— Каким образом, — сказал доктор Уинтл, — эта гадость попала в пищу. Возможно, по всему городу.
Он сел за стол и написал предупреждение гражданам Торона, содержащее описание признаков отравления барбицидом, противоядие и рекомендацию немедленно принять пищу, содержащую большое количество кальция и обратился в Медицинскую службу.
— Как можно скорее пошлите это Военному министерству и по всем источникам информации, — сказал он своему секретарю.
Когда помощник главного инженера Коммуникаций (самого инженера не было) получил послание, он даже не потрудился взглянуть от кого оно, а с отвращением бросил его в корзину для ненужных бумаг, пробормотав что-то насчет неавторитетных писем. Если бы уборщицы удосужились подсчитать, они обнаружили бы в разных корзинах тридцать шесть копий приказа майора Тумара.
Лишь малая часть жертв отравления попала в Медицинскую службу, однако докторам работы хватало. Произошел один инцидент, но вопящие и корчащиеся пациенты не задумывались о нем. Двое мужчин, пришедших в самом начале потока пациентов, получили доступ в приемную и видели всех пришедших туда. Они обратили внимание на одну особенно страдавшую девушку лет шестнадцати со снежно-белыми волосами и сильным стройным телом, скрученным сейчас судорогами. Пот струился по ее лицу, в открытом вороте виднелось ожерелье из раковин.
— Это она, — сказал один из мужчин.
Другой кивнул, подошел к врачу, производящему инъекции, и что-то прошептал ему.
— Конечно, нет! — с негодованием сказал врач. — Пациенты нуждаются по крайней мере в сорокавосьмичасовом отдыхе и тщательном наблюдении после вспрыскивания противоядия. У них крайне низкая сопротивляемость и осложнения...
Мужчина сказал что-то еще и показал документ. Доктор подошел к постели девушки, быстро сделал два укола, записал ее имя — Алтер Ронайд — и сказал мужчинам:
— Должен вам сказать, что я категорически возражаю и буду...
— Ладно, доктор, — сказал первый мужчина, поднял Алтер и вынес ее из здания госпиталя.
У королевы-матери была своя приемная. Королева сидела на своем высоком троне и рассматривала фотографии. Две цветные показывали комнату кронпринца. На одной принц сидел на постели в пижамных штанах и прижимал пятки к боковине кровати, у окна стояла беловолосая девушка с ожерельем из раковин. Следующая фотография изображала принца, положившего руку на спинку кровати. Девушка отвернулась к окну. Третья, снятая как бы через замочную скважину, показывала страшно увеличенный человеческий зрачок! Сквозь радужную оболочку виднелись пунктиры и крошечные линии рисунка ретины. На подлокотнике трона лежала папка, озаглавленная АЛТЕР РОНАЙД.
В папке было свидетельство о рождении, четкая фотография того же самого рисунка сетчатки, контракт с бродячим цирком, нанимавшим на сезон детей-акробатов, диплом начальной школы, копии квитанции за трехлетний период обучения гимнастике, медицинский счет за лечение растяжения связок и два бланка смены адреса. Там также были сведения об Алине Ронайд (матери, ныне умершей), и Рэры Ронайд (тетке по матери, официальной опекунши).
Королева положила фотографии на папку, повернулась к четырем охранникам, стоявшим у стены, подняла тяжелый скипетр и сказала:
— Введите ее.
В другом конце комнаты открылась дверь.
Среди комнаты стояли два блока в четыре фута высотой. Они отстояли друг от друга на фут.
Стражники поставили Алтер между блоками, которые доходили ей до подмышек, растянули руки и привязали к блокам.
Королева улыбнулась.
— Это всего лишь предосторожность. Мы хотим помочь тебе. — Она сошла по ступенькам трона. — Мы кое-что о тебе знаем. Знаем, что ты кое-что знаешь, и если ты мне об этом расскажешь, я буду чувствовать себя намного лучше. Недавно я была очень расстроена. Ты это знаешь?
Алтер старалась сохранить равновесие. Блоки были чуть высоковаты для нее, она не могла полностью встать, не могла и повиснуть.
— Мы понимаем, что ты очень устала, и после барбицида чувствуешь себя плохо, верно? — сказала королева, подойдя ближе.
Алтер покачала головой.
— Куда ты девала моего сына? — спросила королева. Алтер закрыла глаза, снова открыла их и покачала головой.
— У нас есть доказательства. Хочешь посмотреть? — Королева протянула Алтер фотографии. — Мой сын снял и тебя, фото очень четкие. — Она убрала фотографии в карман. — Будешь рассказывать?
— Я ничего не знаю.
— Брось. В комнате столько же камер, сколько икринок у осетра. И десятки скрытых включателей. Сигнал тревоги, связанный с ним, почему-то не сработал, но сами камеры работали, как надо.
Алтер снова покачала головой.
— Не бойся, — сказала королева. — Мы понимаем, что ты устала, и хотим вернуть тебя в госпиталь как можно скорее. Ну, давай, что случилось с моим сыном, принцем?
Молчание.
— А ты очень миловидная девочка. И ты акробатка? Почему ты боишься ответить? Ты акробатка?
Алтер кивнула. Королева протянула руку и коснулась тройного ремешка ожерелья.
— Прекрасное украшение. — Она подняла его с груди Алтер. — Тело акробатки должно походить на драгоценность, прекрасную, изысканную, совершенную вещь. И у тебя такое...
Ожерелье вдруг упало на пол.
Раковины слабо звякнули. Глаза Алтер следили за ними.
— Ох, извини, — сказала королева. — Жаль было бы разбить такую вещь. — Она подобрала платье и занесла ногу над ожерельем. — Ты скажешь, где мой сын?
Несколько секунд молчания.
— Прекрасно. — Королева опустила ногу. Звук раздавленных раковин был заглушен воплем Алтер, потому что королева с силой опустила скипетр на привязанную Алтер раз, другой. Комната заполнилась криком и треском сломавшегося скипетра. Затем королева ударила по повернутому вверх локтю Алтер.
Когда настала относительная тишина, королева снова спросила:
— Ну, где мой сын?
Алтер ничего не сказала, да и ничего не могла сказать — ничего хорошего это не дало бы.
— В рудники?
— Что она может сейчас там делать? — Королева вернулась на трон. — Унесите ее обратно в госпиталь. Мы всегда сможем взять ее оттуда, если понадобится. Она явно работает на кого-то. Может, на врага. — Королева взмахнула скипетром, и на ее голову посыпались капли. — Фу! Унесите ее отсюда!
Бесчувственную Алтер завернули в серое одеяло и отнесли в Медицинскую службу.
— Опять отравление? — спросил клерк.
Мужчина кивнул. Доктор, который был тут, когда Алтер уносили из госпиталя, еще работал. Отвернув одеяло, он узнал девушку. Когда он отвернул одеяло полностью, у него перехватило дыхание, и он прохрипел сестре:
— Несите в неотложную хирургию! Быстро!
В Адском Котле Тил только что оправился от поноса, из-за которого целый день ничего не ел. Чувствуя голод, он пошарил в холодном чулане гостиничной кухни, нашел остатки рыбы и отрезал кусок. Открылась дверь и вошла семидесятилетняя барменша. Она подскочила к Тилу и выбила рыбу у него из рук.
— Ты спятил? Хочешь, чтобы тебя вынесли отсюда, как других?
Тил растерянно смотрел на нее, а в кухню вошла Рэра.
— Умираю с голода, — заявила она. — Я продавала тоник, который сварила вчера, и около полудня все вдруг бросились покупать его. Люди хотели что-то от судорог, и я подумала, что мой тоник ничем не хуже чего-нибудь другого. У меня не было времени даже поесть. Эпидемия, что ли, какая? Эй, а ведь это неплохо выглядит! — и она потянулась к рыбе.
Старая барменша схватила блюдо и вытряхнула рыбу в мусорное ведро.
— Она отравлена, ты что, не знаешь? Из-за рыбы все и случилось! Всех, кто ее ел, унесли в госпиталь с судорогами. Куча народу умерла. Я и женщина, что живот через улицу, вычислили, что это от рыбы. Мы обе купили ее утром у одной бабы. Сама я никогда не ем эту дрянь, но подала ее па ленч.
— Ладно, но я все-таки голодный, — сказал Тил.
— Не съесть ли нам немного сыру и фруктов? — спросила Рэра.
— Я думаю, это не повредит, — сказал барменша.
— Л кого унесли? — спросил Тил.
— Ах, да, ты ведь был наверху весь день! — и старуха рассказала.
Примерно в то же время наблюдатель в самолете-разведчике заметил судно с военным оборудованием в шестидесяти милях от любого места, где могли принять такой груз. Вообще-то он должен был послать приказ, исправляющий типографскую ошибку в... ну, да, конечно, это то самое судно. Он пошлет приказ сегодня же через Сектор 27В. Судно недалеко от берега, от одного из немногих мест, где лес спускается к самой воде. Крошечный порт — единственное место цивилизации между зеленым морем и зеленью деревьев. Наблюдатель заметил также, что в доке стоит маленький тетроновый грузовоз. Но тот транспортный корабль... Наблюдатель окликнул пилота и попросил наладить связь с кораблем.
Пилот дрожал и тряс головой. Второй пилот откинулся в кресле открыв рот и выпучив глаза.
— Я чувствую... — начал первый пилот и потянулся скомкать листок фольги в котором несколько часов па-зад лежал сэндвич с рыбным филе и был съеден обоими пилотами, по вдруг упал с кресла, задев рукоятку па контрольных панелях. Самолет накренился, наблюдатель в своем отсеке был выброшен из кресла, микрофон выпал из его рук.
Второй пилот открыл глаза, хотел схватиться за рукоятку, которая была не на месте, по промахнулся. Через сорок секунд самолет врезался в док в каких-нибудь тридцати ярдах от стоявшего там на якоре тетронового грузовика.
В воздухе стоял рев, Лит закричал и побежал через палубу. Затем тьма. Затем вода. Затем гром, потом визг. Что-то разорвалось пополам. Он поскользнулся и упал. Джон и Эркор подняли потерявшего сознание принца, прыгнули через борт и поплыли. В доке завыли сирены, когда они положили Лита на сухие листья лесной поляны.
— Мы оставим его здесь, — сказал Эркор.
— Здесь? — спросил Джон.
— За ним придут. А ты должен идти дальше. Мы оставим принца, и ты расскажешь мне о своем плане.
— Мой план... — сказал Джон, и они пошли между деревьями.

Глава 7 

Одну щеку кололи сухие листья, а другую холодил ветер. Что-то коснулось его бока. Он задремал в маленьком парке за дворцом. Скоро пора идти ужинать. Запах листьев был свежее, чем когда-нибудь...
Что-то снова дотронулось до его бока. Он открыл глаза: он вовсе не в парке и не собирался идти ужинать, и кто-то громадный стоит над ним.
Лесной человек еще раз коснулся мальчика ногой. Мальчик откатился и замер. Гигант сказал что-то, помолчал и снова сказал то же слово:
— Курл...
Он произнес это в третий раз и показал на себя. Затем указал на мальчика и улыбнулся. Мальчик молчал.
Гигант снова хлопнул себя по груди и сказал «Курл», и опять протянул руку к мальчику, ожидая имени в ответ. Ответа не было. Он пожал плечами, сделал мальчику знак подойти. Тот медленно встал. Скоро они уже шли по лесу.
Пока они шли, мальчик вспомнил: тень от потерявшего управление самолета над ними, удар самолета о воду, поднявшаяся горой вода. Пожар. Что-то рвалось...
Все началось в его спальне во дворце, когда он в первый раз нажал пяткой скрытый выключатель. Камеры, вероятно, сработали, по не было ни сирены, ни стражи. Так же было, когда он нажал на второй выключатель на спинке кровати. И когда он постарался поставить девушку в нужное положение, чтобы сфотографировать ее глаз, не произошло ничего. Его увели, а мать спокойно оставалась в своей комнате. Как могло случиться, чтобы кто-то похитил принца?
Сбивало с толку и отношение к нему мальчика, рассказывавшего ему о море, и девушки, учившей его падать. Зачем тюремщикам, похитившим его, рассказывать принцу о красотах морского заката или учить его делать невероятные вещи со своим телом?
Когда девушка велела ему прыгать с крыши, он был уверен, что она хочет убить его. Однако, послушался ее. Он всегда слушался. И сейчас он шел за гигантом, потому что тот велел.
Если бы он остался там, больше разговаривая с мальчиком и девушкой, он мог бы что-то понять. Но черноволосый и гигант со шрамом увезли его. Он пытался свести воедино «есть» и «возможно» и рассказать черноволосому историю рудничных заключенных, настоящую, хорошую, «возможную» историю. А тот человек повернул ее на себя и сказал, что это не «возможно», а «было». И нить лопнула.
Пока они шли по лесу, вспыхнуло последней искрой воспоминание о ком-то умолявшем не забывать о чем-то, но о чем — он не помнил.
Дорога шла под уклон. Стали попадаться камни, обросшие мхом. Один раз Курл резко остановился и протянул руку, загораживая мальчику дорогу.
Кусты перед ними раздвинулись, и вышли две женщины: темно-синие глаза, плоские носы, острые скулы. Двойняшки, подумал мальчик. У обеих женщин на левой стороне лица по тройному рубцу. Они не обратили внимания на Курла и мальчика, пересекли дорогу и скрылись за деревьями. Курл снова пустился в путь. Они прошли мимо двух высоких лесных жителей, но у них как и у Курла, не было шрамов.
Один раз встретилась группа приземистых созданий ростом даже ниже мальчика. Увидев Курла, они вроде бы собирались заговорить с ним, но поглядели на мальчика и не стали, а только помахали Курлу. Он улыбнулся им в ответ, и не было напряженности, как при встрече с женщинами.
Затем они свернули к небольшой скале. Возле толстого дерева была навалена куча веток. Курл раздвинул их и достал клетку из прутьев, связанных лианой. В ней что-то верещало. Курл открыл дверцу и сунул внутрь руку. Верещание сменилось визгом, а затем все стихло.
Курл вытащил зверька, похожего на ласку, со сломанной шеей. Мальчик со страхом посмотрел на руки гиганта. Курл поставил клетку обратно под ветки и пошел с мальчиком через поляну, где была спрятана другая ловушка. Когда он сунул туда руку, мальчик отвернулся.
Прикосновение к плечу заставило мальчика обернуться. Курл показал ему второго зверька, и они вернулись в лес. Позднее он развел костер и зажарил мясо. Когда оно было готово, Курл достал из кармана кожаный мешочек, вытряс из него на мясо немного белого порошка и протянул его мальчику. Тот высыпал немного на ладонь и лизнул. Соль.
— Тлото, — резко позвал Курл — как только они начали есть, в лесу стало прохладно и тихо, но тут же хрустнула ветка, и оба оглянулись.
У края освещенного костром места появилась высокая тень. Курл взял прут и взмахнул им. Тень отклонилась и слабо мяукнула.
— Уходи, Тлото, — сказал Курл. — Уходи.
Но Тлото двинулся вперед.
Может, он родился от родителей людей, но назвать его человеком... Он был голым, безволосым, белым, как раковина. Не было ни глаз, ни ушей, только безгубый рот и плоские ноздри. Ноги были кривые, изуродованные, на каждой руке только два пальца не были парализованы. Он с мяуканьем тянулся к кучке обглоданных Курлом костей. Взмахом руки Курл отшвырнул полупарализованную лапу. Тлото попятился и шагнул к мальчику, расширив ноздри.
У мальчика еще оставалась еда. Он всего на голову выше меня, думал мальчик. Если он из этой расы гигантов, он, наверное, еще ребенок. А может, моих лет, он посмотрел в пустое лицо и протянул Тлото остатки своей еды.
Лапа дернулась вперед, схватила и отлетела назад. Мальчик постарался улыбнуться, но Тлото все равно не видел, так что эго не имело значения. Он отвернулся к костру, и когда снова взглянул, Тлото уже исчез.
Пока Курл забрасывал угли землей, он говорил мальчику насчет Тлото. Мальчик внимательно слушал и кое-что понял, что Тлото все равно не оценил его заботы. Но речь имела мало значения для принца. В этом мире не было ничего знакомого, о чем можно было говорить, а о доме он не скучал.
Кто-то выдернул его из одного места и перенес в другое. Элементы одного места определяли другое. Но шок от перемещения был так велик, что определения не получалось. Лит пропускал слова. Он слушал Курла внимательно, но не ради слов, он исследовал их по тону, по интонациям, следил за лицом гиганта, за его громадным телом, за движениями плеча, руки, колена. Он пытался уловить намек на эмоции, которые он мог бы соотнести со своими. Кое-что он обнаружил.
Затем они улеглись на траву и заснули.
Было еще очень темно, когда рука гиганта потрясла мальчика за плечо. Стало холоднее, и ветер шевелил волосы. Над деревьями пронесся высокий звук и смолк. Курл взял мальчика за руку, и они пошли в темноте.
Свет появился в темноте. Утро? Нет. Всходила луна. Свет стал белым, затем серебряным. Они дошли до утеса, за которым было темное море. Скала раскрошилась уступами вниз. Там в ста футах над водой было каменное плато. Луна уже стояла высоко и освещала плато, и храм в конце его.
Перед храмом стоял высокий человек в черном и дул в изогнутую раковину. Жалобный звук летел над морем и лесом. Вокруг плато собирался народ. Некоторые парами, кое-кто с детьми, но больше всего поодиночке, мужчины и женщины. Были там только высокие люди. Мальчик стал было спускаться вниз, но Курл удержал его. По звукам вдруг мальчик понял, что тут есть и другие, и тоже смотрят сверху. Со скал наблюдали несколько неандертальцев. Волны на воде засверкали изломанными линиями, отраженными луной. Небо усыпали звезды.
Из храма на платформу вывели группу людей, в основном детей, но были также бородатый старик и величественная женщина. Все были связаны, все почти голые, и все, за исключением женщины, волочили ноги и нервно озирались.
Жрец в черном исчез в храме и появился снова, держа в руке что-то, что издали показалось мальчику чесалкой для спины. Он поднял это в лунном свете, и в конце людей возникло смятение. Мальчик увидел, что это был трезубец на рукоятке.
Жрец подошел к первой девочке, взял ее одной рукой за голову и быстро провел трезубцем по левой стороне ее лица. Она издала неопределенный звук, потонувший в шепоте толпы. То же самое он сделал со следующим. Женщина стояла совершенно спокойно и даже не вздрогнула, когда лезвия резали ей щеку. Старик боялся. Он хныкал и пятился. Из круга людей вышли мужчина и женщина и придержали старика. Когда трезубец прошел по его лицу, старческие хныканья сменились визгом. Мальчик вспомнил пойманных в западню животных. Старик отшатнулся от державших его, но никто уже не обращал на него внимания. Жрец снова поднес раковину к губам, и высокий чистый звук поплыл между скал.
Затем люди исчезли в лесу. Курл коснулся плеча мальчика, и они тоже вернулись в лес. Мальчик растерянно посмотрел в желтые глаза Курла, но в них не было объяснения. Один раз он увидел белую фигуру мелькнувшую слева. Тлото шел за ними.
Мальчик учился целыми днями. Курл показывал ему, как делать тетиву из кишок животных, сменить наживку в ловушках, сортировать хворост для костра, держать ветки, когда Курл связывал их для навеса в дождливую ночь, и многое другое.
Обучая, Карл пользовался немногими словами. Он называл типы ловушек, деревья, места в лесу, животных. Мальчик научился понимать, но сам пока не говорил.
— Ты идешь громко, как тапир.
Мальчик шел по сухим листьям. Он тут же послушно перешел на влажные листья, которые не хрустели.
Иногда мальчик ходил один вдоль ручья. Однажды за ним погнался кабан, и мальчик влез на дерево, сел на развилке ветки и смотрел на оскаленную морду со сломанным клыком. Затем он услышал мяукающий звук и увидел Тлото, бредущего к дереву. Мальчик закричал «уходи!» впервые с тех пор, как появился в лесу. Но Тлото не мог ни увидеть, ни услышать его.
Животное вдруг отвернулось от дерева и бросилось к Тлото. Тлото мгновением позже исчез. Мальчик слез с дерева и побежал по звуку кабана, продирающегося сквозь кусты. Он тоже пролез, выскочил на поляну и остановился.
Это была не поляна, а болото, покрытое плавающими листьями. Кабан наполовину увяз и отчаянно пытался выбраться. Тлото стоял на другом конце болота. Ноздри его дрожали, слепая голова поворачивалась то в одну, то в другую сторону. Каким-то образом этот урод заманил кабана в болото. Животное, видимо, бежало слишком быстро и не успело остановиться. Мальчик обернулся. Позади него стоял Курл. Визг, бульканье и тишина. Мальчик снова повернулся к болоту. Не было ни кабана, ни Тлото.
Курл повел мальчика обратно к их лагерю. Проходя мимо ручья, он увидел отпечатки ног мальчика и нахмурился.
— Оставлять следы в мокрой земле опасно. Хищные животные придут пить, унюхают тебя и пойдут за тобой. Что, если вместо того, чтобы бежать в болото, этот кабан начал охотиться за тобой? Если уж ты хочешь оставить следы, делай их на сухой пыли. Но лучше не оставляй вообще.
Мальчик слушал и запоминал. Но в эту ночь он отделил от своей порции большой кусок и отдал Тлото, когда тот появился у костра.
— Он бесполезен, — сказал Курл — Не трать свою еду на него. Впрочем, мы все гистосенты.
Мальчик хотел спросить, но не сумел и засмеялся. Курл удивленно посмотрел на него. Мальчик снова засмеялся. И Курл засмеялся тоже.
— Ты научишься. Научишься в конце концов. — Гигант стал серьезным. — Знаешь, это первый гистосентный звук, какой я услышал от тебя с тех пор, как ты здесь.
Мальчик нахмурился, и Курл повторил фразу. По лицу мальчика он понял, какие слова оказались непонятными Он на минуту задумался.
— Ты, я, даже Тлото — гистосенты, деревья, камни, животные — нет. Ты смеешься — это гистосентный звук. Слово это исторически означало («чувствующий», и это значит, что ты знаешь, где ты был, где ты сейчас и куда пойдешь: оно также означает «оценивающий».
Мальчик посмотрел в ту сторону, куда исчез Тлото.
— Тебя интересует Тлото? Я расскажу тебе, как здесь живут, на материке, близко от радиации. Некоторые из наших племен ушли на тысячелетие вперед по цепи человеческой эволюции, другие пошли назад, но и те и другие — до той точки, где могли поддерживать какой-то вид генетической стабильности. Но Тлото — таких, как он, сейчас очень мало — случайный бросок куда-то в сторону от человеческого спектра. Когда я вижу, что неандертальские ребятишки дразнят его, я всегда останавливаю их. По тем же причинам, я хотел бы, чтобы ты прекратил оказывать ему помощь... Но сейчас эти слова тебе не нужны.
Мальчик задумался. Гистосент? Откуда-то пришло к нему другое слово, притянутое по ассоциации рифмы, и затем по значению. Он пытался поставить одно слово перед другим, чтобы понять, которое было первым. Так начался процесс определения.
Мальчик наблюдал за Курлом, когда они встречали других лесных жителей. Часто были дружеские слова и ощущение добра. Но если встречался кто-то со шрамами, Курл как бы застывал.
Однажды мальчик подошел к храму на каменной платформе, на камне были вырезаны фигуры. Может, это были люди, но такие искаженные и деформированные, что стали почти неузнаваемыми. Разглядывая их, он заметил, что из храма вышел жрец и наблюдает за ним. Мальчик убежал.
Потом он пытался взобраться на гору. Это было трудным делом потому что весенние ручьи разбухли и заливали камни, и опора часто уходила из-под ног. Он встал на камень и посмотрел вниз по склону горы. Он высоко поднялся.
Однажды он с Курлом ставил ловушки на краю луга, в другом конце которого стоял покосившийся фермерский домик. Людей в нем не было. В другой раз они ставили ловушки на краю джунглей, за которыми земля была серая и растрескавшаяся, и на ней рядами стояли среди папоротников шаткие хижины. Многие из живущих там лесных людей имели рубцы и держались большими группами. Мальчик подумал, не увидит ли он с горы тот пустой луг или ряды тюремных хижин.
Сначала он услышал, потом почувствовал. Он хотел спуститься на более твердую почву, но не успел. Камень наклонился, сорвался с места, и мальчик упал. Ему вдруг вспомнились слова: «...колени вверх, подбородок вниз, и быстро катись», давным-давно сказанные девушкой. До следующего ровного места было, вероятно, футов двадцать. Три ветки сломались при его падении, он ударился о землю и покатился. Что-то — камень или гнилой сук — стукнулось о то место, где он только что был. Затем он ударился обо что-то твердое и все вытянулось пеленой боли.
Много позже он открыл глаза. Боль была в ноге, да и вообще болела вся левая сторона тела. Он попытался ползти, но чуть не оторвал ногу. Кое-как приподнявшись, он оглянулся. Чурбан толще его тела лежал поперек его левой ноги. Он стал толкать его, но только потерял сознание от усилий и боли. Придя в себя, он снова боролся с чурбаном, но забвение снова закрыло ему глаза.
Тлото дотянул Курла до середины горы, прежде чем гигант понял, в чем дело, и пустился бегом. Он нашел мальчика как раз перед заходом солнца. Мальчик тяжело дышал, глаза его были закрыты, кулаки сжаты. В пыли темнела засохшая кровь.
Большие темные руки взялись за бревно и стали двигать. Мальчик вскрикнул.
Руки стали поднимать бревно. Крик перешел в вопль. Бревно, поднимаясь, свезло кожу с ноги мальчика. Он снова взвыл.
Руки подняли мальчика. Они были теплые, держали крепко. Щека мальчика прижалась к жесткому мускулистому плечу, и он перестал кричать. Но боль не уходила. Первые слезы показались на глазах мальчика, и он плакал, пока не уснул.
На следующий день Курл принес лекарство, сказал, что от жреца. Оно успокоило боль и помогло заживлению. Курл сделал для мальчика костыли. Мышцы и связки были сильно помяты, но кости остались целыми.
Вечером был дождь, и они ели под навесом. Тлото не пришел, но на этот раз Курл сам отложил кусок мяса и поглядывал сквозь мокрые деревья. После ужина Курл рассказал мальчику, как Тлото вел его. Затем Курл взял мясо и вышел под дождь.
Мальчик лег спать. Он подумал, что мясо было вознаграждением для Тлото, но Курл, казалось, был более серьезным, чем обычно. Последней мыслью мальчика перед сном, было удивление, каким образом слепой и глухой Тлото мог найти его.
Когда он проснулся, дождь прекратился. Воздух был сырым и холодным. Мальчик сел и вздрогнул от боли в ноге. Сквозь деревья мерцал лунный свет. Трижды раздался звук, чистый и далекий. Мальчик взял костыли и встал. Некоторое время он ждал, пока Курл придет и пойдет с ним.
В конце концов, он вздохнул и осторожно пошел. Он дошел до места, откуда можно было увидеть сквозь мокрую листву каменную платформу внизу. Народ на ней уже собрался. Мальчик увидел жреца, оглядел круг людей. Среди них был Курл!
Жрец снова подул в раковину, и из храма вышли пленники, впереди три мальчика, затем девочка постарше и мужчина, а за ними... Тлото! Он был бел, как мрамор, в лунном свете. Изуродованные ноги волочились по камню. Безглазая голова растерянно качалась вправо-влево.
Когда жрец поднял свой тройной нож, мальчик судорожно сжал свои костыли. Жрец шел от одного пленника к другому. Тлото съежился. Когда нож опустился, у мальчика сжалось горло, как будто резали его собственную плоть.
Голоса смолкли, пленники были развязаны, и люди потянулись обратно в лес.
Мальчик пошел навстречу. Множество людей шло по тропам от каменного храма. Курл увидел его и отвел глаза. Затем сказал:
— Ты не понимаешь. Я должен был поймать его и отдать на отметку. Но ты ничего не понимаешь.
Мальчик почти не видел, где они идут. Он не сводил глаз с гиганта.
— Ты не понимаешь, — повторил Курл, — Это... обычай. Важный обычай. Да, я понимаю, что ему было больно. Знаю, что он боялся, но это нужно было сделать. Тлото один из тех, кто знает мысли других. — Курл помолчал. — Я попробую объяснить, почему я должен был причинить боль твоему другу. Да, я знаю, что он твой друг. Но однажды я сказал, что Тлото — гистосент. Я ошибся. Тлото больше. Он и другие отмеченные — те, кто знает многое. Поэтому Тлото и выжил. Поэтому он знал, когда с тобой случилась беда. Он читал в твоей голове. У высокого народа родится много таких, и с каждым годом все больше. И как только мы их обнаруживаем, мы отмечаем их. Многие пытаются скрыть это, и иногда на долгое время. Ты понимаешь? Когда Тлото показал мне, где ты, он знал, что я буду знать, и что его схватят и отметят. Понимаешь? — он снова замолчал и поглядел на мальчика. В глазах его была боль. — Ты хочешь знать, зачем? Мы... в давние времена убивали их, когда находили. Теперь у нас спектр любви больше, чем у вас. Отметка напоминает им, что они хоть и другие, но все-таки те же, что и мы. Может, это и не правильно. Это не очень больно и скоро заживает. Во всяком случае, их больше не убивают. Мы знаем, что они важны... — он вдруг вспомнил, что мальчика привезли в лес, поскольку герцогиня решила, что это необходимо для его безопасности. — Я ошибся. Мне очень жаль. Я завтра поговорю с жрецами.
Они шли, пока заря не осветила небо за лесом. Курл сказал:
— Я хочу показать тебе кое-что. Мы уже близко, а погода подходящая.
Через несколько минут они стояли на маленьком утесе. Бледно-золотой туман тянулся через все небо. В центре горизонта пылало туманное солнце, а внизу проглядывала вода цвета пламени, не имеющая конца и края.
— Это озеро между этой горой и следующей, — сказал Курл, указывая на воду. Ты видишь, что они там делают? Нет, туман слишком густой. Но посмотри на озеро.
— Я думал... — с некоторым усилием сказал мальчик. — Я думал, это море.
Курл улыбнулся. Рядом с ним появилась фигура Тлото. Капли с мокрой листвы стекали по его шее и спине, по засохшей крови на лице. Он поворачивал пустое лицо вправо и влево, и со всеми, кто его знал, мог общаться без страха.

Глава 8 

Кли Кошер была устроена в правительственном офисе на три дня... Заметки о субтригонометрических функциях, над которыми она работала, были убраны в стол, когда она впервые сделала открытие, обеспечивающее ей постоянное место в истории Торомонских войн как первого военного героя. Она стукнула кулаком по компьютеру, швырнула ручку и позвонила в Военное министерство.
Тумара пришлось ждать десять минут. Затем его рыжая голова появилась в видеофоне. Он улыбнулся.
— Привет!
— Привет и тебе, — сказала она. — Я только что просмотрела те цифры, которые твои люди послали насчет сведений из радиационного барьера, и старые записи времен разрушения Тилфара. Тумар, я даже не собиралась вводить их в компьютер, я только посмотрела на них. Эта радиация была создана искусственно! Ее рост полностью равномерен. Во всяком случае, на второй производной. Схема увеличения такова, что там не может быть больше двух простых генераторов или одного комплексного...
— Давай помедленнее, — сказал Тумар. — Что ты имеешь в виду с этими генераторами?
— Радиационный барьер, или большая его часть, поддерживался искусственно. Там не больше двух генераторов, а может, и один.
— А как можно поддерживать радиацию?
— Я не знаю. Но кто-то это делает.
— Не хочу критиковать тебя, гения, но почему никто раньше не подсчитал этого?
— Наверное, никто не думал о такой возможности, а может, если и думал, но не хотел бесплатно выводить вторую производную, а то и вообще поленился взглянуть на цифры, а прямо сунул их в компьютер. За двадцать минут я вычислю для тебя этот участок.
— Давай, а я пока узнаю, кто хотел получить это. Ты знаешь, что это первая часть важной информации, которую мы должны получить от всей батареи логарифмических линеек, собранных здесь? Я так и думал, что это скорее всего придет от тебя. Спасибо, если мы сможем этим воспользоваться.
Она послала ему воздушный поцелуй и снова достала свои записи. Через десять минут затрещал телефон. Она обернулась, попыталась вызвать оператора, но не смогла. Она взяла со стола карманный набор инструментов и собралась атаковать паз частотного фильтра, но треск усилился, и она услышала голос. Она положила отвертку обратно на стол. На экране мелькнуло лицо и исчезло. Черные волосы, лицо вроде знакомое, но оно пропало раньше, чем она успела его разглядеть.
Пересеклись сигналы с другой линии, подумала она. Может быть, замыкание в настраивающем механизме. Она снова взглянула на свою записную книжку, но на экране снова вспыхнуло изображение. Теперь уже четкое, стабильное. Она не сразу сообразила, что лицо мужчины на экране очень похоже на ее собственное.
— Привет, — сказал мужчина. — Привет, Кли.
— Кто это?
— Это Джон.
Она неподвижно сидела, стараясь соединить две половины чего-то (как принц в лесу чувствовал, что такая же вещь разорвалась). Ей это удалось.
— Предполагалось, что ты... умер. Я имею в виду, что я так думала. Где ты, Джон? — Кли... мне нужно поговорить с тобой.
Пять секунд молчания.
— Джон, Джон, как ты?
— Прекрасно. Правда, я больше не в тюрьме. Я давно оттуда, и сделал кучу вещей. Но мне нужна твоя помощь, Кли.
— Конечно, только скажи, чем я могу помочь. Чего ты от меня хочешь?
— Ты хочешь знать, где я и что делаю? Я в Тилфаре и пытаюсь остановить войну.
— В Тилфаре?
— Есть кое-что за радиационным барьером. Я хочу пройти через него и посмотреть, что можно сделать. Но мне нужна помощь из дома. Я наладил связь с Тороном. Здесь куча всякого оборудования, которое более или менее мое, если бы я знал, как им пользоваться. И мне нужен друг, который в этом разбирается, и которому я могу доверять. Я знаю, что ты пользуешься вниманием майора Тумара, и знаю, что он один из немногих по-настоящему ценных людей во всем этом военном винограде. Кли, за мертвым городом есть нечто враждебное Торомону, но война — не ответ. Война вызвана беспорядком в Торомоне, но она не вылечит этого. Положение с эмиграцией, положение с пищей, избыток рабочей силы, инфляция — вот причины войны. Если ее остановить, то с тем, что есть здесь, можно решить вопрос быстро и мирно. Вы в Тороне даже не знаете, кто ваш враг, и он не позволит вам узнать этого, даже если бы сам себя знал.
— А ты знаешь? — спросила Кли. Джон помолчал.
— Кто бы он ни был, война не изгонит его.
— А ты можешь?
Джон снова сделал паузу.
— Да, я не могу сказать тебе сейчас, скажу только, что доставить ему неприятности много проще, чем в Торомоне.
— Джон, на что похож Тилфар? Ты знаешь, что я помогу тебе, если смогу, но расскажи.
Джон глубоко вздохнул.
— Кли, он похож на открытую могилу. Он ничуть не напоминает Торон. Он был хорошо спланирован, все улицы прямые, нет Адского Котла и не могло быть. Дороги вьются над землей среди высотных зданий. Сейчас я нахожусь в Звездном Дворце, это было великолепное здание. Оно и сейчас прекрасно, здесь были поразительные лаборатории, залы, где потолки воспроизводят звезды. Электроустановки все еще работают. В большинстве домов есть освещение. Правда, водопровод в городе наполовину разрушен, но во Дворце работает. Наверное, в Тилфаре было очень хорошо жить. Когда жители отсюда эвакуировались во время подъема радиации, почти ничего не было разграблено.
— Радиация... — начала Кли. Джон засмеялся.
— О, это нас не беспокоит. Сейчас долго объяснять, но в самом деле не беспокоит.
— Я не это имела в виду. Я поняла, что раз ты жив, значит, радиация тебе не мешает. Но, Джон, дело не в правительственной пропаганде, потому что я сама сделала открытие: что-то за барьером создает усиление радиации, погубившее Тилфар. Где-то поблизости от Тилфара есть прожектор, вызвавший подъем радиации, и он функционирует до сих пор. Это еще не опубликовано, но прекратить нашу войну, тебе не удастся, потому что правительство получит основание свалить разрушение Тилфара на врага. Им только того и надо.
— Кли, я еще не кончил рассказывать о Тилфаре. Я говорил, что электричество работает. Так вот, если ты войдешь в какой-нибудь дом и включишь свет, ты увидишь на полу трупы шестидесятилетней давности. На дорогах через каждые сто футов следы аварий. На Звездном стадионе около десяти тысяч мертвецов. Не очень приятное зрелище. Я и Эркор — единственные, кто имеет какое-то представление об итогах разрушения Тилфара.
— Джон, но я ведь не могу взять обратно информацию...
— Нет-нет, я не прошу тебя об этом. Тем более, что я слышал твой последний разговор, и знаю, что информация уже ушла. Я хочу, чтобы ты сделала для меня две вещи. Одна касается отца, вторая — послать сообщение. Я подслушал телефонное совещание между первым министром Черджилом и несколькими членами Совета. Они собираются просить у отца крупную сумму денег на финансирование наступления в этой войне. Попытайся убедить его, что это принесет больше вреда, чем пользы. У тебя, Кли, математический ум. Покажи ему, как все это работает. Он не думает, что несет такую же ответственность, как и все. Пригляди, чтобы его продукция но наводняла город. И ради спасения Торомона, вплотную следи за его контролерами. Они готовы утопить остров в море своими перекрестными интригами. Видишь ли, я могу только навести тебя на правильный след, а ты уж сама пойдешь дальше. Теперь насчет сообщения: я не могу пробиться в систему королевского дворца. Могу только подслушивать. Надо передать сообщение герцогине Петре. Скажи ей, чтобы она в ближайшие сорок восемь часов отправилась в Тилфар по транзитной ленте. Скажи ей, что она обязана помочь двум ребяткам, особенно девочке. Она сообразит, кто они.
Кли записала.
— А разве транзитная линия работает? — спросила она.
— Когда я бежал из тюрьмы, она работала. С чего бы ей сейчас остановиться?
— Ты пользовался ей? Значит, ты был в Тороне?
— Да. Я был на твоем балу.
— Значит... — она остановилась и засмеялась. — Я так рада, Джон. Я так рада, что это и в самом деле был ты!
— Ну, сестричка, расскажи о себе. И что произошло в реальном мире? Я долго был вдали от него, и здесь, в Тилфаре, не чувствую себя много ближе. Тем более, я теперь хожу в чем мать родила. На нашем пути мы попали в темную ситуацию, и мне пришлось бросить свою одежду, чтобы меня не схватили. Потом объясню. Как ты?
— Да нечего рассказывать. Я получила степень с отличием. Выросла. Помолвлена с Тумаром, ты ведь об этом знаешь. Папа одобряет, и мы поженимся, когда кончится война. Я работаю над проектом определения обратных тригонометрических функций. Вот самые важные события в моей жизни. Считается, что я работаю на военные нужды, но до сегодняшнего дня я мало что сделала.
— Прекрасно. Пропорция примерно правильная.
— А как ты? И что насчет одежды? — она хихикнула, и он ответил тем же.
— Видишь ли... Да нет, ты не поверишь, если я расскажу о необыкновенном. Здесь со мной Эркор, друг из лесных жителей. Он оставил лес, чтобы пожить некоторое время в Тороне, там мы и встретились. По-видимому, ему удалось собрать поразительный запас информации о всевозможных вещах — электронике, языках и даже музыке. Можно подумать, что он читает мысли. И мы прошли через лес, через тюремные рудники в Тилфар.
— Джон, что это за рудники? Меня всегда интересовало, как папа мог пользоваться тетроном, зная, что тебя погнали добывать его.
— Как-нибудь вечером мы с тобой выпьем и я расскажу тебе, что за штука рудники. Но не сейчас Когда будешь убеждать отца, заведи разговор обо мне и рудниках.
— Будь спокоен. Сделаю.
— Так вот, — продолжал Джон, — мы с Эркором тайно шли через лес, а там из-за листьев здорово темно. Эркор прошел бы, он лесной житель, его никто не остановит, а чтобы не увидели меня, я большую часть пути шел голый, как яйцо.
— Не понимаю, Джон, ты, часом, не заговариваешься?
Джон засмеялся.
— Нет, конечно. Со мной все в порядке. Только сейчас я не могу тебе объяснить все. Если мне посчастливится увидеться с тобой снова, я расскажу. Ох, сестричка, я так давно мечтаю быть свободным, увидеться с тобой, отцом и... Нет, со мной все в порядке, просто шмыгнул носом.
У нее брызнули слезы и покатились по щекам.
— Вот видишь, что ты сделал, — сказала она, и оба засмеялись. — Увидеть тебя снова, Джон, это так... замечательно!
— Я очень люблю тебя, сестричка. Спасибо, и до скорого.
— Я передам твое послание. До свидания.
Видеофон потемнел, и она села, надеясь, что напряжение не слишком сильно. Ей надо было передать сообщение.

Глава 9 

В течение следующих двух часов умерло два человека, находившихся за много миль друг от друга.
— Не дури, — говорила Рэра в гостинице Адского Котла. — Я отличная сиделка. Хочешь, покажу лицензию?
Седовласый Джерин сидел в кресле у окна.
— Зачем я это сделал? — говорил он. — Это было не правильно. Я люблю свою страну.
Рэра сняла одеяло со спинки кресла и закутала дрожащие плечи старика.
— О чем ты? — спросила она, но родимое пятно на щеке стало пурпурным от волнения.
Он скинул одеяло и доказал на стол, где лежало старое объявление:

ПРИНЦ ПОХИЩЕН КОРОЛЬ ОБЪЯВИЛ ВОЙНУ 

Плечи Джерина затряслись сильнее. Он встал, — Сядь, — сказала Рэра. — Не волнуйся, сядь. Джерин опустился в кресло и повернулся к ней.
— Неужели я развязал войну? Я же хотел только остановить ее. А если бы...
— Сиди спокойно. Если тебе нужно говорить с кем-нибудь — говори со мной. Я могу тебе ответить. Нет, Джерин, не ты начал войну.
Джерин снова встал, покачнулся, оперся руками о стол и закашлялся.
— Пожалей ты себя, — закричала Рэра, пытаясь снова усадить старика. — Ты же болен! Сядь и успокойся!
Снаружи послышалось слабое биение лопастей вертолета. Джерин повернулся в кресле и вдруг откинулся назад, запрокинув голову. Рэра бросилась к нему.
— Прекрати, — шептала она, — прекрати, иначе ты повредишь себя.
Наконец Джерин поднял голову.
— Война! Меня заставили начать ее...
— Тебя никто ничего не заставлял, и не ты начал войну.
— Ты уверена? Нет, откуда тебе знать? Никто не знает. Никто.
— Успокойся, пожалуйста, — повторила Рэра, поднимая одеяло.
Джерин расслабился. Слабость прошла по всему телу, начиная с рук. Опустились плечи, голова подалась вперед, живот ослаб, спина согнулась. Хрупкий орган, посылающий жизнь в его увядшее семидесятилетнее тело, затрясся в слабой груди и остановился. Джерин сполз на пол.
Не зная, что он умер, Рэра пыталась посадить его в кресло. В это время лопасти вертолета зажужжали очень громко. Рэра увидела, что окно закрыла тень.
— Боже! — прошептала она.
Стекло разлетелось. Она закричала, бросилась к двери и выскочила, захлопывая ее за собой.
Гибкая металлическая лестница зацепилась за окно, и в комнату вошли двое с зажигающими ножами. Они подняли тело и вынесли через окно. На их рукавах были эмблемы королевской дворцовой стражи.
Тил бежал по улице, потому что кто-то преследовал его. Он нырнул в переулок и помчался по каменистым ступенькам. Где-то над головой шумел вертолет.
Сердце Тила билось, как море, как океан. Однажды он заглянул в трещину между прозрачной водой и вершиной обычно затопленной пещеры и увидел оранжевые морские звезды, вцепившиеся в мокрый камень. Теперь он сам попал в ловушку пещеры города, и прибой страха поднялся, чтобы закрыть его там. Над ним прошли шаги.
Поблизости была лесенка, и двери трапа, который мог вывести Тила в коридор многоэтажного дома. Тил вошел туда, свернул к лестнице на крышу. Выбравшись, он подошел к краю и заглянул в переулок. Двое мужчин, наверное, те самые, что бежали за ним, шли навстречу друг другу с двух концов переулка. Когда они встретились, один указал на крышу.
— Черт побери! — пробормотал Тил, поспешно отступая, и вдруг раскрыл рот от изумления: вертолет завис над ним.
На Тила упало что-то легкое. Он стал отбиваться, но оно оказалось сильнее. Оно сбило его с ног, а затем поднялось вместе с ним. Тут только он сообразил, что это сеть. Она тащила его вверх, к вертолету.
Получив приказ, он даже не имел времени проститься с Кли. Два математика из корпуса высказали соответствующее почтение открытию Кли и приступили к определению местонахождения генератора. Один из имеющих какое-то отношение к этому делу генералов, работающих над стратегией, которую Тумар не вполне понимал, решил, что сейчас самое время для удара.
Тень от контрольной башни упала через обзорный экран и скользнула по лицу Тумара. Он снял темные очки и вздохнул. Сражение. Как, черт побери, они должны сражаться? Беспорядок, дезорганизованность вначале производили на него впечатление фарса. Но после отравленной рыбы фарс уже не был смешным.
Здания аэродрома ушли вниз и назад. Транзитная лента сверкнула под ним, когда шесть других самолетов звена поднялись позади. Через мгновение остров стал ущельем тьмы на гребне вечернего моря.
Темно-синий горизонт окаймляли облака. Виднелось три звезды, на которые он, бывало, смотрел мальчишкой, когда кончалась работа от зари до зари.
Контрольные аппараты были установлены, делать было нечего, кроме как ждать.
На конце металлической ленты был прозрачный хрустальный шар пятнадцати футов в диаметре. Он парил над приемной платформой. Десять маленьких тетроновых приборов стояли вдоль стен. У окна панель с сорока девятью ярко-красными кнопками в положении «выключено». Два человека стояли на узком мостике над приемной платформой: один молодой, черноволосый, другой — темнокожий гигант с тремя шрамами на левой щеке. В другой комнате сидели на зеленом бархате ссохшиеся тела.
Вечер в солярии на верхнем этаже главного медицинского здания. Пациенты готовились к тому, что их отведут из шезлонгов и карточных столов обратно под стеклянные крыши в палаты. Затем звук бьющегося стекла. Взвизгнула одна женщина, завизжали и другие пациенты.
Алтер услышала рев вертолета. Люди побежали. Внезапно толпа пациентов в купальных халатах раздалась, и Алтер все увидела.
Стеклянный купол был разбит у края, и от вертолета к солярию тянулся металлический трап. По нему шли люди с эмблемами королевской стражи. Алтер стиснула зубы и пошла следом за медсестрой. Люди с эмблемами, подняв зажигающие ножи, уже шли среди опрокинутых карточных столов. Боже, они идут к ней!
В тот миг, когда стражники увидели ее, она поняла, что единственная возможности убежать — это сразу броситься через ограждение солярия к лестнице. Она наклонила голову, пробиваясь сквозь толпу больных, и понеслась, удивляясь, почему она так сглупила и не убежала раньше.
Стражник метнулся за ней, она снова услышала визг и крики.
Она упала на твердый металлический пол и почувствовала боль под гипсовой повязкой. Стражник хотел поднять ее, и она ударила его по шее ребром ладони. Он пошатнулся, а она сама поскользнулась. Затем кто-то схватил ее за волосы и оттянул голову назад. Она закрыла глаза, затем снова открыла, увидела надвигающуюся через купол солярия ночь. Мимо нее прошел разбитый край стекла, стало холоднее, и вертолет ревел прямо над ней.
— На курсе?
— Ничего путного на курсе, — ответил Тумар в микрофон. Внизу скользила земля.
— Что вы об этом думаете, майор? — спросил голос из переговорника.
— Ничего не думаю. Просто жду. Смешно даже, что вы в этой армии в основном ждете. Сначала вы ждете, когда можно будет выйти и сражаться, а как только выйдете, начинаете ждать, когда можно будет вернуться обратно.
— Хотел бы я знать, как это будет выглядеть.
— Несколько бомб на генератор, затем активное сражение, и все счастливы.
Смех.
— А если они отразят «активность»?
— Если они покалечат наши самолеты, как делали раньше, мы вернемся на остров.
— Хотел бы я, чтобы было светло и вы видели, что будем делать.
— Хватит скулить.
— Эй, майор, я изобрел новую игру в кости.
— С тебя станется.
— Возьмите пятнадцать монет по сотой части деньги, и расположите их квадратом 4 X 4 с одним недостающим углом. Затем берете шестнадцатую монету и бросаете ее под углом в 45 градусов к диагонали в пустой угол. Как бы вы это не сделали, если все монеты соприкасаются в квадрате, две монеты из семи в дальнем конце вылетят. Каждая имеет номер, и два номера вылетевших все равно что две цифры которые выпадают на костях. Это лучше, чем обычные кости, потому что в некоторых комбинациях шансы повышаются. Ну, конечно, имеет значение и ловкость. Парни назвали эту игру «слумат», то есть «случайные числа» и «матрица».
— Как-нибудь я сыграю с тобой в эту игру, — сказал Тумар. — А знаешь, если взять в качестве биты меньшую по размеру монету, скажем, в десятую часть деньги, то шансы, что она выбьет обе угловые монеты повысятся.
— В самом деле?
— Верно. Моя подруга — математик, и она как-то говорила мне, насчет вероятности. Я уверен, что она заинтересовалась бы этой игрой.
— Знаете, майор?
— Ну?
— Я думаю, вы самый лучший офицер в этой чертовой армии.
Таков был разговор перед первым военным сражением.
Таков был разговор, который вел Джон Кошер в лаборатории Звездною Дворца в Тилфаре.
— О, черт побери, — сказал он. — Пойдем, Эркор. Нам лучше пойти. Если герцогиня с Джерином не появятся здесь в ближайшее время, то... Ну, об этом лучше не думать. — Он написал записку, пристроил ее перед видеофоном и набрал на другом номер станции на приемной платформе транзитной ленты. — Вот это инструкции ей следовать за нами, как только она здесь появится. И ей не стоит пренебрегать этой инструкцией.
На улице ждали два кара: их управление было поставлено на движение в одном и том же направлении. Джон и Эркор сели в один кар, нажали кнопку, и он помчался по дороге надземной. Белый ртутный свет заливал полосу, пока машины кружились по мертвому городу.
Дорога опустилась, дома с обеих сторон стали ниже. Горизонт сиял. Желтые облака клонились к желтому позднему вечеру. Над головой послышался звук летящих самолетов.
Когда кар остановился у перегороженных границ последнего предместья Тилфара, с горизонта вдруг полетела белая полоска.
— Ого, — сказал Джон, — этого я и боялся.

* * * 

Что-то загорелось в воздухе, дико завертелось и стало кругами спускаться вниз.
— Майор! Майор! Что случилось с Д-42? Что-то взяло его и тянет вверх. И всех тянет!
— Мы не можем обнаружить это. Откуда оно?
— Ломайте строй! Ломайте, я сказал!
— Майор, я собираюсь бросить бомбу. Может, при ее свете мы увидим, откуда это идет.
— Бросай!
— Майор Тумар, говорит Б-4. Мы... — неразборчивый шум.
Еще кто-то медленно шипел в микрофон.
— Ломайте строй, я говорю! Ломайте!
Над самолетом полыхал огонь и Джон с Эркором попятились от перил, ограждающих дорогу. От горизонта отделилась еще одна белая полоса. Через секунду долетел звук взрыва. Другой звук позади заставил их обернуться. К ним подъезжал кар. Освещенные дороги Тилфара окружили городские башни, как нитки жемчуга на шее скелета.
Еще один воющий снаряд показался в небе, и через секунду самолет понесся вниз. Он пролетел так близко над их головами, что они присели, а затем исчез среди башен. Взрыв, и пламя перекинулось на здания.
— Надеюсь, это не рядом со Звездным Дворцом, — сказал голос возле Джона, — а то нам понадобится масса времени для возвращения. — Герцогиня вышла из кара.
— Нет, это не рядом, — сказал Джон. — Рад вас видеть.
Вслед за герцогиней из кара вышли Тил и Алтер. Девушка была в больничной одежде и с загипсованной рукой.
— Прекрасно, — сказал Джон, — значит, вы привезли и ребят.
— Это лучше, чем оставить их в Тороне, Джон, Джерин умер. Я спрашивала, что делать, но ответа не получила. Так что мы на всякий случай приволокли его тело.
— Что нам теперь делать?
Эркор у перил засмеялся.
— Ничего смешного нет, — сказал Джон. Герцогиня посмотрела вверх, где разорвался еще один снаряд.
— Я надеялась, что этого не случится. Эго означает настоящую войну. Джон, ее уже не остановить.
Еще один самолет упал, на этот раз совсем близко, и они бросились за кары.
— Ну и ну! — вздохнул Алтер.
— Пошли, — сказал Эркор.
— Куда? — спросил Джон.
— Идите за мной.
— А как с Джерином?
— Оставьте его здесь. Его тело не может помочь.
— Значит, ты знаешь, что делать? — спросил Джон.
— Лучше, чем когда знал Джерин, — ответил гигант. — Пошли!
Они нырнули под ограду и пошли по каменистому пустырю.
— Куда мы идем? — шепотом спросил Тил.
— Хороший вопрос, — отозвался Джон.
Самолет накренился, и за те несколько секунд, пока стрелки качались, Тумар не знал, куда он летит — на восток или на запад, вверх или вниз. Внезапно в полутьме кабины вспыхнул зеленый свет. Генератор! Радиационный генератор был прямо под ним. Затем Тумара ослепила белая вспышка за экраном. О, боже!
Он почувствовал толчок, и воздух вдруг понесся назад. Адский грохот, а стрелка спокойно покачивалась. Он падал! Земля стала дыбом перед обзорным стеклом. На ней стоял маленький блокгауз с тремя крутящимися антеннами на крыше. Наверняка это он и есть!
Руки и пальцы Тумара действовали сами собой, без участия головы, потому что он вдруг толкнул рукоятку вперед, самолет, бывший слева от блокгауза, повернулся, и Тумар смотрел прямо вниз. И стал приближаться...
Конечно, действовали только его руки, потому что голова думала о том времени, когда девушка с жемчугом в черных волосах спрашивала его, чего он желал, и он ответил «Ничего». А сейчас он осознал, что ошибся, потому что вдруг сильно пожелал... (Блокгауз подскочил и ударил его)... ничего.
Тил и герцогиня закричали. Остальные только откачнулись назад.
— Он внутри, — сказал Эркор. — Ваш Лорд Пламени.
Ландшафт пылал вторгнувшимся светом факела. Они увидели блокгауз с его крутящимися антеннами на крыше. Перед тем, как самолет упал, сбоку блокгауза открылось отверстие, и три фигуры побежали по камням.
— Средний, — сказал Эркор. — Смотрите на него, сосредоточьтесь на нем.
— Что ты... — начал Тил.
— Ты пойдешь со мной, мальчик, — сказал Эркор, но не двинулся.
Две фигуры упали, а средняя бежала к Эркору, и его спутникам. Факел взметнулся, и тень внезапно понеслась по неровной дороге навстречу им.

Глава 10 

Зелень пчелиных крыльев... красный цвет полированного карбункула... паутина серебряного огня... и сквозь плывущий синий туман Джон метнулся через небо.
Чернота, страшная и холодная. Рваный горизонт футах в десяти. Джон вытянул когти и со знанием дела пополз через трещину, но очень медленно. Небо было резко звездное, солнце едва виднелось в своем световом кольце. Как скользящий пузырь, Джон осторожно пристроился на краю камня, который кружился где-то между Марсом и Юпитером. Теперь он потянулся своим мозгом, чтобы коснуться этого создания на другом камне.
— Петра, где он?
— Его орбита должна пройти между нами через полторы минуты.
— Хорошо.
— Джон, кто этот третий? Я так и не поняла.
Другой мозг коснулся их.
— Ты еще не поняла? Я третий, я всегда был им. Я тот, кто направлял Джерина к созданию плана похищения. Джон, почему ты решил, что он в контакте с тройным существом?
— Не знаю, — сказал Джон. — Какое-то недоразумение.
Тил засмеялся и сказал:
— Эй, друзья, мы с Эркором.
— Тихо, — сказала Алтер. — Недоразумение произошло по моей вине, Джон. Я сказала тебе, что Джерин разговаривает сам с собой, вот ты и подумал, что это он.
— Готовьтесь, — сказала» Петра. — Он идет сюда.
Джон увидел, вернее, почувствовал, что к ним приближается другой крутящийся астероид. И обитаемый! Да! Лорд Пламени! Все трое бросили свои мысли через пространство. Вот...
Ревущий пар кружился над ним. Он поднял глаза-стебельки еще на пятнадцать футов, посмотрел на вершину водопада в каких-то четырех милях наверху. Затем опустил сифон на край каменного бассейна и напился. Далеко в берилловом небе три солнца дико носились друг за другом и давали мало тепла этой самой далекой из их шести планет. Джон опустил свои скользуны, чтобы отползти от метанового водопада и подняться почти по вертикальному склону горы.
Кто-то двигался ему навстречу и приветливо махал блестяще-красными глазами-стебельками. «Привет новому контакту» просигналили глаза-стебельки.
Джон отсигналил в ответ, но вдруг сообразил (ощущение в задней части скользунов), кто это. Лорд Пламени! Джон прыгнул вперед и нанес двойной удар кожистой плотью по своему противнику и снова пополз вверх.
Внезапно его глаза-стебельки заметили крупную фигуру. Это, вероятно, Эркор идет вниз с Тилом и Алтер. Да, точно: фигура вдруг сделала летящий прыжок между двумя скалами, что можно было сделать только под надзором девушки-акробатки. Чуть позднее он увидел Петру, которая подошла к другому берегу метановой реки. Пользуясь своими скользунами как веслами, она быстро перебралась через пенный поток.
Думать о нем, сосредоточиться... Вот...
Воздух был чистым, в пустыне тишина, и он лежал в теплом песке под светом луны Он наращивал, добавлял грани: он дал свету проникнуть в свое прозрачное тело, уменьшив поляризацию перекрещивающихся частот. Свет был прекрасен, даже слишком прекрасен — опасен! Джон начал пульсировать, краснеть. Его основание горело бурым жаром, уже второй слой песка под ним расплавился и стал частью его кристаллического тела.
Он поднял поляризацию: тело затуманилось и стало остывать. Музыка пела в нем, и его громадная верхняя грань отражала звезды.
Он еще раз понизил поляризацию, и свет вползал все дальше в его существо. Его температура поднималась. Его прозрачность залили вибрации. Музыка заставила танцевать три пыльные частицы, которые поселились на его колоссальном лице семьсот тридцать лет назад. Он чувствовал их отражение глубоко в своем призматическом центре.
Затем это пришло. Он пытался остановить это, но поляризационный индекс вдруг полностью сломался. Из-за одного страшного мига экстаза свет луны и звезд полностью прошел через него. Струна за струной лопались в ночной пустыне. Вибрация шла по его осям, потрясая его субстанцию, дергая и колотя его. На секунду он стал полностью прозрачным, а в следующую раскалился до бела. До того, как расплавиться, он почувствовал начинающийся треск.
Треск прошел по всей длине его сорокадвухмильного тела. Теперь он состоял из двух частей. Двенадцать кусков отпали. Снова лопнула струна, и ее стон заживо разрезал его. В нем было почти тридцать шесть тысяч отдельных кристаллов, каждый из которых должен был снова расти, тридцать шесть тысяч мозгов. Теперь же у него их нет.
— Джон, — пропел голос.
— Я здесь, Петра, — прогудел он. Нота была отличная, на четверть тона ниже ля бемоль. Отличная! Отнюдь не неумелая!
— Где Эркор?
Слева прозвучала тройная нота ми бемоль минор (Эркор, Тил, Алтер):
— Здесь.
Как только они вошли в контакт до того, как музыка смолкнет и их мысли снова разделятся, станут индивидуальными и они потеряют сознание друг друга и сотен других кристаллов, что лежат в пустыне под чистой бесконечной ночью — именно тогда между ними вторгся диссонанс, скрипучий, неприятный.
— Вот, — пела Петра.
— Вот, — гудел Джон.
— Вот, — пришла триада ми бемоль минор, — Лорд Пламени.
Они сосредоточились: наладили свои мысли против диссонанса.
Джон перекатился на спину, сдернул шелк со своих белых плеч и потянулся. Сквозь синие колонны виднелось желтое вечернее небо. Из-под балкона доносилась легкая и быстрая музыка. Рядом раздался голос:
— Ваше Величество! Вам нельзя отдыхать сейчас. Все ждут, когда вы спуститесь. Тлтлтрит будет в ярости, если вы опоздаете.
— А мне наплевать, — ответил Джон. — Где мое платье?
Горничная быстро вышла и вернулась с прозрачным мерцающим платьем, в котором были вплетены нити королевского черного цвета. Оно легло складками на плечи Джона, задрапировало грудь и бедра.
— Зеркало! — сказал Джон.
Горничная подала зеркало, и Джон взглянул в него. Длинные раскосые, широко расставленные глаза на белоснежном лице с высокими скулами. Под прозрачной тканью выступали полные груди, тонкая талия переходила в пышные соблазнительные бедра. Джон чуть не присвистнул, глядя на свое отражение.
Горничная надела на его ноги крошечные пластиковые сандалии и Джон пошел к лестнице. Толпа внизу одобрительно зашепталась, когда он начал спускаться. На одной колонне висела клетка с трехголовой птицей, пение которой заглушало оркестр. Это нелегко было сделать, потому что оркестр состоял из четырнадцати медных инструментов (четырнадцать — королевское число), Джон остановился на ступеньках.
— Не беспокойтесь, — сказала горничная, — я позади вас.
Джон вдруг почувствовал ужас.
— Это вы, Петра? — мысленно спросил он.
— Как я уже сказала, я прямо за вами.
— Как я попал в это тело?
— Не знаю, дорогой, но выглядите вы потрясающе.
— Спасибо, — сказал он, мысленно проецируя насмешливую улыбку. — Где Эркор и Ко?
Музыка смолкла. Осталось только пение трехголосой птицы.
— Вот они.
Духовые инструменты снова взревели и у входа в зал народ расступился в обе стороны. В дверях стоял Тлтлтрит. Он был высоким и смуглым, в его плаще было много больше черных нитей, чем в платье Джона. Он шагнул вперед с обнаженным мечом.
— Ваше правление кончено, дочь Солнца, — объявил он. — Время для нового цикла.
— Прекрасно, — сказал Джон.
Волна снова с грохотом набежала на берег. Джон откачнулся назад, когда она запенилась на песке. Небо было сине-черное. Он поднес к губам пальцы — семь длинных зубцов, соединенных перепонками — и завыл в ночь. Он поднял прозрачные веки с громадных светящихся глаз, чтобы посмотреть, нет ли хоть слабого следа судна. В глаза летели брызги, и он хлопал поочередно всеми тремя веками. Он снова заныл, и вторая волна выросла перед ним.
Он открыл два непрозрачных века, и ему показалось, что он видит вдали пятиугольный парус, синий, мокрый, надутый. Джон снова поднял веки, и увидел, как ему казалось, фигуры на волнистом гамаке судна. На синем парусе белый круг Мастера Рыбака. Мастер Рыбак — его родитель, и он идет за ним, Джоном.
Взлетела новая большая волна, и он согнулся в пене, глубоко вонзив ноги в галечный берег.
Судно царапнуло по отмели. Они все выскочили. У одного на шее была цепь с печатью Мастера Рыбака. Другой нес семизубец, еще двое были просто рабочими руками и носили отличительные черные пояса из раковин килпода.
— Мой отпрыск, — сказал тот, что с печатью. — Мои плавники болели за тебя. Я думал, что нам уже никогда не плавать вместе.
Он наклонился и поднял Джона на руки. Джон прижался к родительской груди.
— Я испугался, — сказал он.
— Я тоже, — засмеялся родитель. — Зачем ты заплыл так далеко?
— Я хотел увидеть остров. Но пока я плыл, я увидел...
— Что?
Джон опустил веки. Родитель снова засмеялся.
— Ты спишь. Пошли.
Джон чувствовал, как его несут в волны. Брызги казались теперь теплыми. Страха у него не было, он распустил жаберные щели, и вода летела через него. Все поднялись на судно.
Ветер надул парус. Длинные облака кружились вокруг лун-близнецов, как зубья рыболовных вил, которыми рыбаки салютовали священным утренним звездам, когда возвращались с лова. Он качался на воде. Родитель привязал его за судном, и он так и плыл на конце веревки. Вода окатывала его плечи, скользила под вялым спинным плавником. Ему приснилось существо, которым он был, когда рос сначала под водой, а потом поднялся наверх... Он вдруг застонал и потряс головой.
Он услышал, что другие на судне шлепали перепончатыми ногами по мокрым доскам. Он открыл глаза и взглянул вверх. Двое гребцов, держась за распоры, указывали на воду. Его родитель подошел к ним с гарпуном, и к ним присоединился Второй Рыбак.
Джон вылез из воды на мостик. Родитель обнял его одной рукой и притянул к себе, а другой коснулся печати власти, словно, она давала ему какую-то защиту.
— Вот оно! — закричал Джон. — Это я и видел! Поэтому я и боялся плыть обратно.
(«Он идет сюда», — сказал Эркор.
— «Он уже здесь», — сказал Джон.)
Под поверхностью воды мерцал фосфоресцирующий диск. Второй рыбак поднял гарпун.
— Что это? — спросил он.
(«Какой он на этот раз?» — спросила Петра.)
Неопределенное, сверкающее, размером с судно нечто плыло почти в трех гребках от них под поверхностью воды.
(«Я хочу посмотреть», — сказала Петра).
Второй Рыбак вдруг нырнул и исчез. Джон и его родитель, держась за остов судна, ушли под воду, где можно было лучше видеть.
Сквозь воду Джон увидел Второго Рыбака, подплывающего к огромной светящейся полусфере, которая покачивалась вдали. Второй Рыбак остановился, сделал двойной поворот и очутился рядом с полусферой.
— Не могу понять, что это такое, — сигнализировал он.
(«Это огромная медуза», — сказала Петра.)
Второй Рыбак вытянул семизубец и вонзил его в оболочку. Семь зубцов вошли в нее и вышли. Медуза быстро двинулась. Щупальца, свисающие с нижней части мешка, переплелись вверху, как нити. Тело раздулось и всплыло боком. Два щупальца были обвиты вокруг Второго Рыбака, пока он пытался отплыть назад.
(«Ох, — сказала Петра. — Эти штуки опасны».)
Родитель Джона, стоя на палубе, выкрикивал команды гребцам, судно повернулось к существу, которое было сейчас на поверхности.
(«Давайте покончим с этой штукой навсегда. Сосредоточьтесь», — сказал Эркор. — «Вот...»)
(Они чувствовали из-под воды, как Петра тянет свой мозг в пульсирующую массу. Вот...)
(Когда щупальца обхватили ее, а она снова и снова втыкала копье в сочащуюся оболочку, она чувствовала, что мозг Джона присоединился. Вот...)
Судно протаранило медузу, оболочка разорвалась, что-то вонючее фонтаном взлетело вверх. Существо почти перевернулось, щупальца бились над водой. Одно из них схватило Второго Рыбака.
Вдруг щупальце оторвалось от судна и ушло под воду. Голова Второго Рыбака поднялась на поверхность, трясла зеленым зубцом, венчающим череп, и смеялась. Частота колебаний Джона была от трех до шести, когда он плыл сквозь облака раскаленного газа.
Повышение. Кто-то идет! Приближается. Повышение частоты, а затем понижение, когда они прошли один сквозь другого.
— Привет, — сказала Петра. — Имеете какое-нибудь предсказание, где мы?
Кто-то прошел сквозь Джона и Петру. Эркор.
— Мы на полпути между поверхностью и центром звезды вроде нашего солнца, — сказал он. — Обратите внимание на странность элементов вокруг.
— Они превращаются один в другой, — сказала Петра.
— При такой температуре (где-то около трех четвертей миллиона градусов) вы тоже превратились бы, будь вы атомом, — сказал ей Джон.
— Где Лорд Пламени? — спросил Эркор.
— Слушайте, — сказал Джон. — Надо что-то делать с этим вторгшимся колебанием. Оно не только трансцендентальное, оно увеличивается так быстро, что через некоторое время разнесет эту звезду.
— И она станет Новой, — сказала Петра. Она дала нечто вроде толчка этому колебанию, а когда оно повернулось схватить ее, она исчезла, и оно пошло по другому пути. — Думаю, никто никогда не делал того, что делаем мы. Видите, бедняга сжимается. Давайте сосредоточимся...
Вторгшееся колебание повернулось, нырнуло, хотело ударить, но не смогло. Тогда оно сжалось в маленький шарик и исчезло.
— Вот...
Джон Кошер потряс головой, качнулся вперед и упал на колени в белый песок. Он поднял глаза: перед ним были две тени. Затем он увидел город.
Это был Тилфар, стоящий в пустыне под двойным солнцем.
Он встал и боковым зрением увидел футах в двадцати от себя женщину с падающими на плечи рыжими волосами. На ней была прямая юбка, в руках записная книжка.
— Петра? — спросил он. Да, это была Петра. Но Петра измененная.
— Джон, что с вами случилось?
Он оглядел себя. Он был в тюремной униформе. В своей тюремной одежде.
— Эркор, — неожиданно сказала Петра. Голос ее стал выше и менее уверенным.
Они оглянулись. Эркор стоял босиком на белые холмиках песка. Из тройного рубца на щеке сочилась кровь.
Они подошли к нему.
— Что происходит? — спросил Джон. Эркор пожал плечами.
— А где ребята? — спросила Петра.
— Все еще здесь, — ухмыльнулся Эркор и показал головой.
Затем его пальцы коснулись рубца. Отняв их, он увидел кровь, нахмурился и бросил взгляд на город. Солнце играло на башнях и скользило, как жидкость, по петляющим дорогам.
— Послушайте, — обратился Джон к Петре (теперь он понял, что это Петра, помолодевшая на пятнадцать лет) — что это за блокнот?
Она удив пенно посмотрела на него, на то, что оказалось в ее руках, оглядела себя, засмеялась и стала листать записную книжку.
— В этой книжке окончание моей статьи об архитектуре убежищ лесного народа. Я одета именно так, как в те дни, когда заканчивала статью.
— А ты? — обратился Джон к Эркору.
— Моя... метка кровоточит, как в ту ночь, когда ее сделал жрец. Именно в ту ночь я по-настоящему стал самим собой. Я осознал, каков мир, его беспорядок, глупости, страх. В ту ночь я решил оставить лес. — Он взглянул на Джона. — Ты был в этой одежде, когда бежал из тюрьмы.
— Да, — ответил Джон. — Я думаю, что тоже стал самим собой, когда носил ее. В то время самым дорогим качалась свобода. Я хотел обрести ее любым путем. Однако, я почувствовал, что меня отвлекли в сторону. Хотел бы я знать, все ли я еще в стороне.
— Когда я закончила это эссе, я тоже по-настоящему стала собой. Я прошла через всю серию открытий себя, общества, своих ощущений общества, даже аристократии, что в ней имеет значение, а что нет. Наверное, поэтому я здесь. — Она взглянула на город. — Он там, Лорд Пламени.
— Да, — сказал Джон.
Они пошли по песку и дошли до озера быстрее, чем предполагали. Двойная тень одна чуть светлее другой, лежала двумя чернильными штрихами на странице пустыни.
— Но каким образом мы попали в наши собственные тела? — спросила герцогиня, когда они дошли до тени от первого здания. — Ведь мы жили в формах...
Раздался какой-то звук, тень зашевелилась. Джон поднял глаза к транзитной ленте над ними и вскрикнул.
Пока металл рвался, они отскочили в сторону, а через секунду кусок завесы-стены ударился в песок, где они только что стояли.
— Вы чертовски правы, он здесь, — сказал Джон. — Пошли.
Они снова двинулись в путь. Под песком пустыни уже ощущалась дорога, она поднималась к Тилфару. Башни впереди казались темными полосами на голубом небе.
— Знаешь, Петра задала неплохой вопрос, — сказал через несколько минут Эркор.
— Угу, — ответил Джон. — Я тоже думаю об этом. Похоже, мы были в наших собственных телах, только они различны, как они были в наиболее важные моменты нашей жизни. Может быть, мы каким-то образом попали на планету в далеком углу вселенной, где три существа, почти идентичные нам, не отличающиеся телами, делали по какой-то причине, которой мы никогда не узнаем, почти то же самое, что делаем мы сейчас.
— Может быть, — сказал Эркор. — При всех мириадах возможных миров вполне может случиться, что какие-то из них схожи между собой.
— Даже разговор об этом схож? — спросила Петра и ответила сама:
— Да, я думаю это возможно. Но говорить о причинах, которых мы не понимаем... Нет, так не должно быть. У меня от этого мурашки по коже.
Еще звук. Они застыли на месте. Глухой звук падения. Но они ничего не видели.
Чуть дальше, когда дорога поднялась над землей, и первая башня оказалась рядом с ними, они снова услышали треск. Дорога под ними качнулась.
— Осторожно! — крикнул Эркор, и затем дорога обрушилась. Они стали выкарабкиваться из-под обломков бетона.
— Нога застряла, — крикнула Петра.
Эркор стал поднимать бетонную плиту, державшую ее.
— Минутку, — сказал Джон, схватил металлическую распорку все еще качавшуюся в камнях, и подсунул ее между плитой и основанием, на котором она лежала. Они вдвоем приподняли бетонную плиту.
— Теперь вытаскивайте ногу!
Петра откатилась в сторону.
— Кость не сломана? — спросил Джон. — Однажды мой друг спас меня от несчастья таким же образом. — Он снова уронил плиту и подумал: «Я знал, что надо делать. Я не неумеха. Я знал...»
Петра потерла лодыжку.
— Нет, просто нога заклинилась в трещине, а плита упала выше. — Она встала и подняла блокнот. — Ой, больно!
Эркор взял ее под руку.
— Идти можете?
— С трудом. — Петра стиснула зубы и шагнула.
— Алтер говорила, что надо встать на здоровую ногу, а больной описывать круги, чтобы восстановить кровообращение.
Петра покрутила ногой и снова шагнула.
— Чуточку легче. Я испугалась. Это и в самом деле больно. Может, это тело только похоже на мое, но болит оно как мое. — Она вдруг оглянулась на город, — О, дьявол, он там! Давайте, пойдем!
Они снова пошли вперед, теперь уже под дорогой. Узкие мостики, пустые и посеревшие, скользили мимо. Они шли через торговый центр. Зубы разбитых стекол торчали из рам витрин магазинов. Наверху две дороги меняли направление и перекрещивались, образуя черную вытянутую свастику на фоне белых облаков. А затем они внезапно рухнули.
Тишина. Люди остановились. И снова треск, громовой, длительный. Запах пыли.
— Он там, — сказал Эркор.
— Да, — ответит Джон.
Затем город взорвался. Был миг настоящей агонии для Джона, когда мостовая под его ногами взорвалась, и осколки бетона ударили в лицо. Вот...
Петра увидела, как раскололся фасад здания рядом с ними, порыв ветра вырвал из ее рук блокнот, и она тут же выплеснула свои мысли. Вот...
И мысли Эркора (он не видел взрыва, потому что как раз в это время закрыл глаза) вырвались сквозь веки. Вот...

Глава 11 

Оск повернулся в постели, открыл один глаз и вроде бы услышал какой-то звук.
— Эй, дурак, — прошептал кто-то.
Оск потянулся и включил ночник. Тусклый оранжевый свет едва доходил до середины комнаты.
— Не паникуй, — продолжал голос. — Ты видишь сон.
— Хм? — Оск приподнялся на локте, поморгал и почесал голову.
Тень, голая, прозрачная, без лица, подошла к нему и остановилась, наполовину освещенная.
— Ты видишь плод своего воображения, — сказал голос.
— Я помню тебя, — сказал Оск.
— Прекрасно, знаешь ли ты, что я делал со времени нашей последней встречи?
— Меня это меньше всего интересует, — ответил Оск и отвернулся к стене.
— Я пытался остановить войну. Ты веришь мне?
— Слушай, плод воображения, сейчас три часа утра. Тебе-то что, верю я или нет?
— Я думаю, мне это удалось.
— Даю тебе две минуты, а затем я ущипну себя и проснусь. — Оск снова повернулся.
— Как ты думаешь, что за радиационным барьером?
— Я об этом не думаю. Это меня нисколько не касается.
— Это нечто такое, что, вероятно, не может повредить нам, тем более сейчас, когда генераторы разбиты. Вся его артиллерия шла из источника, который теперь не функционирует. Видишь ли Оск, я твоя преступная совесть. Неплохо было бы на время стать королем и остановить войну. Ты объявил ее. Теперь объяви мир. Затем начни изучать местность и сделай что-нибудь с ней.
— Мать и слышать не захочет об этом. И Черджил тоже. К тому же, вся эта информация только сон.
— Точно, Оск. Ты видишь во сне то, что в действительности хочешь. Давай договоримся: считай меня своей виновной совестью и представителем себя самого, если этот сон окажется правильным, ты объявляешь мир. Это только логично. Пойди дальше, поднимись выше себя, будь королем. Ты войдешь в историю, как объявивший войну, разве тебе не хочется войти и как остановивший войну?
— Ты не понимаешь.
— Да, я знаю: война нечто большее, чем желание одного человека, даже если он король. Но если ты поставишь дело на правильную ногу, то история будет на твоей стороне.
— Плодик, твои две минуты урезаны до одной, и она истекла.
— Ухожу, ухожу. Но подумай об этом, Оск.
Оск выключил свет, и призрак исчез. Несколько минут спустя Джон перелезал через окно лабораторной башни, застегивая рубашку.
Эркор с улыбкой покачал головой.
— Хорошая попытка, — сказала Петра, — надеюсь, она даст что-нибудь путное.
Рэра встала рано, чтобы подмести крыльцо гостиницы. Окна были заколочены, кухня осаждалась, но сейчас там не было никого, а ключ был у Рэры. Она мела и говорила:
— Господи, не оставляй все так! Продолжай же, помоги нам!
— Он, простите...
— Имейте совесть, женщина, нельзя же идти среди такого беспорядка в заколоченный дом честной женщины. Мы откроемся на этой неделе, как только вставим разбитые стекла. Вандалы не оставили ни одного окна целым после смерти старого хозяина. Я только что получила лицензию, так что все законно. Как только вставим стекла, тогда и приходите.
— Я только что приехала... нам не сказали куда идти, а просто выставили с судна... Было так темно, и я так устала... Я не знала, что город такой большой. Я ищу своего сына... Мы рыбаки с материка. Я немного ткала...
— ...а ваш сын удрал в город, а вы побежали за ним. Удачи вам в новой стране. Добро пожаловать на остров Возможностей. Ну, поднимайтесь и садитесь.
— Но мой сын...
— Здесь в Адском Котле больше сыновей рыбаков, чем листьев на деревьях. Сыновья рыбаков, фермеров, кузнецов, и у всех матери ткачихи, водоносы или птичницы. Я иной раз разговаривала с ними, но, пожалуй, не буду посылать вас к катерам, которые возят рабочих к аквариумам и гидропонным садам. Молодые люди, приехавшие сюда, в основном работают там... если получают работу. Но я не советую вам идти туда, потому что народу там очень много, и вы хоть десять дней ходите там, все равно просмотрите своего сына.
— Война... может, он присоединился...
— Где-то в этом беспорядке пропала моя племянница, которая была мне как дочь. По всем сведениям, она умерла... Так что, вам еще повезло, что вы не узнали такого о сыне. Вы счастливая, уж поверьте мне!
— Вы говорили о катерах, — сказала женщина. — Как к ним дойти?
— Говорю вам, не трудитесь. Дальше по улице, пройдете два квартала и налево, и упретесь в доки, но право, не ходите!
— Спасибо, — сказала женщина, уже выйдя на улицу. — Спасибо вам!
Она дошла до середины квартала, когда из-за угла бегом вывернулся Тил, столкнулся с ней и бросился к двери гостиницы.
— Тил! — прошептала Рэра. — Тил!
— Привет, Рэра, — он остановился, тяжело дыша.
— Войди, — сказала она. — Войди внутрь. — Они остановились в коридоре гостиницы. — Тил, ты что-нибудь знаешь об Алтер? В Медицинском Центре я услышала жуткую историю, а потом пропал ты. Господи, я, наверное, круглая дура, что открываю это заведение. Но если она вдруг вернется, а меня здесь не будет... Да и то сказать, куда мне идти? Здесь хоть еда есть, и...
— Рэра, — перебил ее Тил. — Я знаю, где Алтер. Она в безопасности. А что касается тебя, то ты не знаешь, где она, не знаешь, жива она или нет. Предполагаешь, что ее нет в живых. Поняла? Я пойду к ней, но этого ты тоже не знаешь. Я пришел только затем, чтобы кое-что проверить.
— Я сложила все ее вещи. В госпитале мне отдали ее одежду, и я все связала в узел на случай, если нам придется быстро удирать. Один раз так было, когда мы работали на карнавале, и менеджер начал приставать к ней. Да сам заболел. Такая скотина! Ей было всего двенадцать лет. Может, ты возьмешь...
— Что-то маленькое. — Тил увидел на столе у двери узел. Сверху лежал кожаный ремешок, на котором еще болталось несколько раковин. — Может, эго, — связал он и взял ремешок. — В каком состоянии комната Джерина?
— Она была обыскана, когда его унесли, — сказала Рэра. — Кто только не рылся там! И копы, и его брат. А когда Джерин...
— Умер! — сказал Тил. — Я прибежал, чтобы сжечь его планы похищений.
— Умер? Ну, я не удивлена. Да, планы! Я сама сожгла их, как только вернулась в его комнату. Они лежали на столе Не знаю уж, почему их не взяли сразу же.
— Ты в самом деле сожгла все листки?
— Все. И пепел растерла, и за три дня по горсти перенесла в доки.
— Тогда мне больше нечего тут делать. Имей в виду, что ты давно не видела, ни меня, ни Алтер. Я передач ей привет от тебя.
Рэра наклонилась и поцеловала мальчика в щеку.
— Для Алтер, — сказала она. — Тил!
— Да?!
— Когда ты бежал по улице, ты столкнулся с женщиной...
— Ну?
— Ты когда-нибудь видел ее раньше?
— Да я и не разглядывал ее. Вроде бы нет. А что?
— Ничего. Но ты и в самом деле уходи отсюда, пока... Ну, мотай.
— До скорого, Рэра. — И он убежал.
Кли наклонилась над перилами балкона своего дома. На белом мраморном столе лежал ее блокнет, телефонный справочник и логарифмическая линейка.
— Кли!
Она обернулась на голос.
— Спасибо, что передала мое послание.
— Это ты, — медленно сказала она. — Теперь уже лично.
— Угу.
— Я даже не знаю, что сказать... кроме того, что я очень рада.
— Я принес дурные вести.
— Что ты имеешь в виду?
— Очень дурные. Они причинят тебе боль.
Она встревожено смотрела на него, склонив голову набок.
— Тумар погиб.
Ее голова выпрямилась, черные брови сошлись, нижняя губа задрожала. Она быстро кивнула, так же быстро взглянула на него и закрыла глаза.
— Да, это очень больно.
Он подождал несколько минут и сказал!
— Позволь мне показать тебе кое-что.
— Что?
— А подойди к столу. — Он отодвинул сложенную бумагу со странным рисунком на ней. Бумага развернулась, но он не обратил внимание, что там напечатано стихотворение, заметил лишь, что его сестра делала на полях математические заметки. Он сложил бумагу, положил на нее книги и линейку и достал из кармана горсть монет. Он выложил пятнадцать медяков по сотой части деньги квадратом 4 X 4 с одним недостающим углом. Затем достал монету меньшего размера и положил на стол примерно в футе от пустого угла.
— Брось ее в эту брешь, — сказал он.
Она взяла кончиками пальцев серебряный диск и бросила в угол квадрата. На противоположной стороне вылетели два медяка. Кли вопросительно посмотрела на Джона.
— Это игра под названием «слумат». Она становится очень популярной в армии.
— Слу — случайные числа, мат — матрица?
— Ты уже слышала о ней?
— Нет, просто догадалась.
— Тумар хотел познакомить тебя с ней. Он говорил, что тебя могут заинтересовать некоторые аспекты.
— Тумар?
— Как раз когда я налаживал телефонную связь с тобой, я подслушал его разговор с солдатом насчет того, перед тем... перед тем, как он разбился. Он действительно думал, что тебе будет интересно.
— Хм, — произнесла она, взяла серебряный кружок, — снова составила из медяков квадрат и бросила монетку. Выскочили два других медяка. — Черт побери, — сказала она тихо.
Он поднял глаза. По щекам Кли катились слезы.
— Тяжело, черт побери, — сказала она и, смахнув слезы, снова подняла глаза. — Ну, а как ты? Ты еще не рассказал, что с тобой произошло. Одну минутку... — она взяла блокнот и что-то записала.
— Идея? — спросил он.
— От этой игры. Кое-что, о чем я никогда не думала.
Он улыбнулся.
— Не решит ли это все твои проблемы с этими, как их там, субтригонометрическими функциями?
— Обратными субтригонометрическими функциями, — поправила Кли. — Нет. Все не так просто. Ну, а ты остановил войну?
— Пытался. Но это тоже не так просто.
— Но ты свободен?
— В большей степени, чем раньше.
— Рада это слышать, как все это произошло?
— Я всегда был упрямым, своевольным, неловким мальчишкой, и всегда попадал в куда большие неприятности, чем всякий другой, сделавший то же самое, что и я. Вот я и продолжал делать всякие вещи. К несчастью, я делал их плохо. Но, будучи упрямым, я в конце концов приобрел некоторую ловкость. И я стал делать то, что могло либо повредить мне, либо нет. Все сошло удачно. Я пошел дальше, видя многое, и решил, что это расширяет горизонт и дает больше свободы.
— Детство и тюремные рудники не много дали тебе в этом смысле.
— Да.
— Так это насчет войны, Джон?
— Пока она остается. Поскольку то, что находится за радиационным барьером, в значительной степени обезврежено. Война не нужна. Совершенно не нужна. Если это увидят и поймут люди, способные видеть и понимать — прекрасно. Если же нет — что ж, тогда все не так просто. Кли, я ведь пришел только на несколько минут. Я хочу покинуть дом, пока отец не увидел меня. Поговори с ним. Я на некоторое время исчезну, а ты действуй. Только не говори ему, что я жив.
— Джон... Он улыбнулся.
— Я хочу сделать это сам, когда вернусь.
Она опустила глаза, а когда снова подняла их, он уже ушел. Она хотела крикнуть ему слова прощания, но удержалась... Она села к столу, перечитала стихотворение, открыла блокнот, тяжело вздохнула и снова начала писать.

Книга вторая 

Глава 1 

На небольшой карточке было напечатано изящными, склонившимися, как танцоры, буквами:
«Ее светлость герцогиню Петру приглашают посетить бал на рассвете, который дает Его Королевское Величество Король Оск, в честь патриотических усилий Аквариумов Тилдона» «У нас есть враг за барьером».
В этом приглашении бросались в глаза две вещи: первая — что «Аквариумы Тилдона» было напечатано кривовато и по шрифту чуть отличалось от остального, вторая — в нижнем углу была продернута десятидюймовая проволочная спираль.
Герцогиня вытащила спираль, заправила ее в машину. Цветные пятна на экране стали нездоровым лицом молодого блондина:
«Привет, дорогая кузина, — говорил он с томным высокомерием. — Как видите, я посылаю с приглашением личную просьбу: приезжайте с вашего маленького острова на мой большой. Вы всегда были моей любимой кузиной, и жизнь была страшно скучной с тех пор, как вы отправились — как бы это выразиться — в затворничество. Прошу вас, дражайшая Петра, прибыть на мой вечер, и отпраздновать нашу грядущую победу. Многое произошло... многое произошло... многое произошло...»
Герцогиня с отвращением фыркнула, нажала выключающую кнопку, и лицо распалось.
— Трещина в проволоке, — сказала она. — Тилдон — вспомогательная кампания у вашего отца, Джон?
— Нет, одна из немногих оставшихся.
— Интересно, много ли Тилдон дал королю. Мой бедняга кузен уверен, что может выпросить деньги, нужные ему для поддержания войны, за обещание официальных балов при дворце.
— Королевское покровительство все еще сохраняет свою магию, Петра. Ваша семья владела Торомоном не одно столетие, а мои прапрадеды, и Тилдона, были фермерами, вручную вспахивавшими землю на материке, или вытаскивавшими рыбу через борт весельной лодки. Когда Совет решил, что эти отряды надо взять, он знал, что делал. Петра провела пальцами по перламутровой инкрустации стола.
— У нас такие несравнимые страны. На материке народ все еще похож на пещерных жителей, а у нас есть самолеты и такие ученые; как ваша сестра. — Она покачала головой. — Неужели люди вроде вашего отца, и Тилдона, и других, не понимают, что реальная власть теперь у них? Я имею достаточно, чтобы жить роскошно на этом острове, но могу принести для военных усилий лишь символический дар по сравнению с тем, что могут дать индустриальные семейства... даже если бы я хотела поддержать войну.
Джон улыбнулся.
— Однако, давая, они хотят, чтобы герцоги и бароны кланялись им за то, не говоря уж о короле.
Герцогиня снова посмотрела на приглашение, и лицо ее исказилось.
— Он печатает их тысячами и просто вставляет имена следующих денежных мешков, которых надо будет почтить, прямо на пунктирную строчку. Боюсь, ничто не раздражает меня так, как вульгарность.
— Но ваша семья — стандарт хорошего вкуса, Петра. Вашего брата учили этому всю жизнь. — В его голосе чувствовалась чуть заметная насмешка.
— Да, — согласилась она и отложила карточку. — Нас учили тому же. Но должны же быть какие-то стандарты, даже во время войны.
— Ну да. Они и изучаются, Петра. Мой отец и другие начинают изучать, много ли у них силы. Война-то в конце концов для них. Пока их продукция используется в войне, пока недовольные жизнью и Тороном могут быть втянуты в войну, каждый счастлив и на своем месте. Если война прекратится, то королевская семья опрокинется.
— Пока они настолько слепы, что ищут королевских милостей, они не готовы управлять такой сложной вещью, как Торомон. Вот поэтому я тайно отправила принца Лита на материк, чтобы был кто-то с чувством ответственности, когда интриги, действующие сейчас вокруг нас, пройдут полный круг.
Лицо Джона утратило часть цинизма.
— При поддержке Совета и правительства, Петра, король может еще скрывать большую часть своего могущества. А пока оно скрыто, никто не может судить о нем. Безумен Оск или очень, очень умен?
— Он мой кузен. Вы с ним были школьными товарищами. Как считаете вы?
— В эту войну включены великие тайны. Но великие тайны держат королевскую семью в могуществе с тех нор, как она создалась и поставила себя во главе этого хаотического фрагмента планеты.
Герцогиня кивнула.
— Мои далекие предки на своих кораблях грабили побережье, грабили своих соседей на этих островах, используя жалкие остатки технологии, сохранившиеся от Великого Пожара. Радиация на материке и горячие течения остановили их продвижение вглубь. Но остановившись, они решили, что организованное правительство Может действовать более эффективно, чем пиратство. Было множество вариантов насчет земли Торонона, но его ограничили. Люди научились не истощать то, что лежало в этих границах, и началась линия королей и королев. Теперь власть вот-вот сменится. Но и другая должна научиться тому же.
— Несмотря на то, что ваши предки усвоили это, Петра, сегодня люди вроде Тилдона и моего отца готовы платить непомерную цену за ваше одобрение. Может быть, они подозревают, что вы знаете... — Джон взял карточку. — А может, потому, что они суетны и невежественны. Для моего отца было величайшим позором, что я оскорбил короля и пошел за это в каторжные рудники. Его величайшим триумфом было то, что сам король оказал честь моей сестре по ее возвращении из университета своим королевским присутствием на ее балу. Поскольку это предел его счастья, король может получить деньги на свою войну и вписать имя в пунктирную строку.
— Хотела бы я позволить себе такую интеллектуальную неловкость. Вы назвали свое истерическое убийство просто оскорблением.
Джон стиснул зубы.
— И вы не разговаривали, — продолжала она, — со своим отцом после «оскорбления» и не знаете точно, что ты чувствовал. И вы так легко называете марионеткой этой суетности своего отца, который был достаточно проницателен, чтобы сделать блестящее состояние, пусть беспринципной экономической эксплуатацией. Нет, если атаковать проблему таким образом, то остается слишком много вопросов.
— Петра!
Герцогиня удивленно подняла глаза, провела рукой по медным волосам, откидывая их назад горящим клубком золотых морских змей.
— Прости, Джон! — она взяла его за руку. — Мы все слишком долго были здесь вместе Но когда я вижу, как моя семья, мой народ ставят себя в глупое положение, мне больно. Чувство порядочности — вроде барометра, показывающего здоровье человека и страны. Не знаю, может, я слишком влюблена в некоторые идеи аристократии. Я родилась в ней. Я отвернулась от нее, когда была молода, теперь я снова возвращаюсь в нее. Я думаю, мы примем это приглашение, Джон Кошер.
— Понятно. С Эркором, конечно?
— Да. Мы трое снова понадобимся. Вы...
— Все на борту, — доложил герцогине Джон.
— Тогда, в путь.
Она повернулась, чтобы отдать команду. Яхта приподнялась и затем нырнула вперед, в ночь.
Когда тьма омыла небо и высыпали звезды, Джон и Петра задержались у поручней.
— Война где-то там. В каком направлении? — спросила Петра.
— Кто знает... — Джон оглядел горизонт. — Где-то за радиационным барьером.
— Торон впереди! — крикнули с мостика.
— Мы постоим там, — сказала Петра.
Они посмотрели через воду, поверх носа яхты.
Вообразите руку в черной перчатке, расшитой по швам мириадами бриллиантов, и аметистов, бирюзы, рубинов. Теперь представьте, что эта сверкающая рука поднимается над полуночным горизонтом, и у каждого камня свой внутренний огонь. Это остров Торон подымается над краем моря.
Окна бального зала в королевском дворце Торона, поднимались двумя этажами к потолку и имели форму гробов. Когда стекла осветились, музыканты выдули из морских раковин музыку ветра, и в эти морские аккорды вплелся голос. Изумрудные и коралловые сетки сверкали на женских плечах, пурпурные и малиновые на жакетах мужчин.
Сквозь широкие окна виднелась темная полоса транзитной ленты, выпрыгнувшей из башни-лаборатории и исчезающей среди других башен города, затем она парила над морем, над бухтой материка, над лесом пышных пальм и потомков тех дубов, что росли на земле пятьсот лет назад, над каторжными рудниками, где заключенные добывали из шахт металл тетрон, над равнинами, где всего три года назад стало робко проявляться растительность, и наконец, попадала в материковый город Тилфар. Три года назад он был превращен в сильную военную базу, какую когда-либо знала земля — по крайней мере, так хвастались ее генералы.
— Утренний бал, — воскликнула девушка в рубиновом шелке. Платье скреплялось на плече медным омаром, изогнутый хвост которого покрывал ее правую грудь. — Вы не находите, это потрясающая идея — бал на рассвете? Женщина в годах рядом с нею поджала губы.
— Смешно, — тихо сказала она — Я помню времена, когда балы были делом вкуса и происхождения. — Мимо прошел слуга, предлагая закуски. — Вы посмотрите, — продолжала она. На голове ее был серебряный парик с продернутой в него ниткой жемчуга. — Только посмотрите на это! — на кружочках тостов лежали ломтики рыбы. — Это рыба из аквариумов. Рыба из аквариумов служит делу государства! А я помню время, когда никто не думал служить чему бы то ни было, а рыбу просто привозили с материка. Рыба, выращенная в аквариуме! Ну и идея! Куда катится мир?
— Я никогда не видела разницы между той и другой рыбой, — ответила девушка, вгрызаясь в паштет из икры с нарезанным зеленым луком.
Женщина в серебряном парике хмыкнула. Джон Кошер отошел и побрел через зал по белому полированному камню, отражающему сказочные наряды. В одном конце зала одиноко стояли два закутанных в меха представителя лесных стражей, гиганты из громадного леса на материке. В нескольких шагах от них стояли три приземистых посланника от неандертальских племен. Они носила кожаные юбки и бронзовые браслеты на запястьях. В другом конце зала народ собирался вокруг портных гостей — представителей аквариума Тилдона. Да, три года назад было бы все по-другому. Но сейчас...
Кто-то взвизгнул. Джон обернулся. Визг снова пронесся по бальному залу. Все головы повернулись. Люди двинулись вперед, напирая друг на друга, а затем вдруг водились назад. Джона толкнули, кто-то заехал локтем ему в грудь. Многие кричали и пятились от того, что началось на полу зала.
Что-то внутри Джона, всегда заставлявшее идти его наперекор толпе, толкнуло его вперед и он внезапно очутился на краю пустого пространства. Старик в ярко красном костюме, шатаясь, шел, прижимая руки к глазам. За ним тянулась алая накидка. Она пригибалась к его лодыжкам, а затем снова волочилась, когда он наклонился вперед. Что-то липкое и красное пузырилось между его пальцами, капало на манжеты, покрывая их темными пятнами. Он снова завизжал, и визг его перешел вдруг в бульканье.
Старик упал на одно колено, а когда встал, на полу было пятно, а штанина на колене стала темно-коричневой.
От толпы отделилась другая фигура, вся в белом, тонкая, светловолосая. Джон узнал короля. Алая фигура скосилась к полу, к ногам Величества, и упала. Скорченные руки упали с лица.
Люди снова закричали, и даже Джон задохнулся.
Кровь лилась из манжет и штанин. Красное желе соскользнуло с того, что было лицом. Выпуклая грудь опала, и красная одежда обвисла, словно под ней были только голые кости. Одна рука, лежавшая на залитой кровью накидке, чуть приподнялась, но снова упала и стала распадаться на мелкие кусочки. Череп скатился с шеи и тоже распался на отдельные кости.
Сквозь толпу Джон увидел герцогиню, идущую к одному из выходов. Он тут же повернулся и через три минуты был у выхода, где она ждала его. Петра схватила его за руку.
— Джон, — вы знаете, кто это был? Знаете? — прошептала она.
— Я знаю, как это было сделано, — ответил он, — но не знаю, кто.
— Это был первый министр Черджил, глаза Совета. Теперь скажите, что это было.

* * * 

— Когда я был в тюрьме, в рудниках, один из не слишком близких моих друзей был опытным токсикологом и иной раз кое-что выпускал изо рта. Это — теренид. Его ферментное действие — клеточный транквилизатор.
— Вы хотите сказать, что клетки тела становятся настолько спокойными, что уже не могут держаться друг за друга?
— Что-то вроде этого. Результат вы видели на Черджиле.
Музыка, прекратившаяся было, снова зазвучала, но над мелодией поднялся голос через громкоговоритель.
— Леди и джентльмены, мне очень жаль, что такая неприятность прервала мой утренний бал. Страшно жаль. Однако, я вынужден просить вас всех отправиться по домам. Сейчас нам наш оркестр сыграет Победный Гимн Торонона.
Мелодия резко оборвалась, а затем бросилась в стремительно повышающуюся тему Победного Гимна.
— Немедленно поднимайтесь в мои комнаты, — шепнула герцогиня Джону. — Я еще до этого хотела показать вам кое-что. Сейчас это уже необходимо.
Первый свет пятнами лег на стекла гробоподобных окон. Он тянулся через комнату поверх суетливо расходящихся гостей, но обошел красный кошмар, высыхающий на полу танцевального зала. Джон и Петра поспешили уйти.
У герцогини Петры была своя квартира среди личных помещений дворца. Через несколько минут она ввела Джона через тройные двери в мягко освещенную комнату, застеленную пурпурным ковром.
— Джон, — сказала она, едва они вошли. — Это Рольф Катам. Рольф, это Джон Кошер, о котором я вам рассказывала.
Джон остановился в дверях, глядя на... человека в кресле. Он даже протер глаза, но то, что он видел, не собиралось исчезать. Половина лица Катама была прозрачной. Часть черепа была заключена в пластиковый чехол. Через него было видно, что кровь течет по сети искусственных капилляров, в пластиковую челюстную Кость были вставлены металлические зубы, а над местом, где раньше был глаз, нависали призрачно-серые извилины мозга, полуприкрытые сетью сосудов.
Опомнившись от первого изумления, Джон сказал:
— Катам. «Пересмотренная история Торомона» Катама. — Он ухватился за первую знакомую мысль и повернул ее в шутку, чтобы победить удивление. — Мы изучали вашу книгу в школе.
Три четверти рта Катама, которые были плотнее, улыбнулись.
— А ваша фамилия Кошер? Есть какая-нибудь связь между вами и Аквариумами или Гидропоникой Кошера? Или с доктором Кошер, которая открыла обратные субтригонометрические функции и применила их в случайной системе пространственных координат, каковая является более или менее технологической причиной внешних конфликтов, в которые ввязался Торомон?
— Кошер Аквариумов и Гидропоники — мой отец, доктор Кошер — моя сестра.
Одна бровь Катама поднялась.
— Профессор Катам, — сказала герцогиня — Мы собираемся сегодня обменяться историями. Одну минутку. Эркор!
В наступившем молчании профессор Катам заметил, как пристально смотрит Джон на его блестящее лицо, и снова улыбнулся тремя четвертями рта.
— Когда я встречаюсь с кем-нибудь впервые, я обычно сразу же поясняю, что пятнадцать лет назад пострадал при взрыве в Островном университете. Я один из наиболее удачливых, хотя и чуточку, в странном эксперименте Медицинского Центра.
— Я и предположил что-то в этом роде, — сказал Джон. — Я как раз вспомнил, что случилось однажды в тюремных рудниках, где я был. Произошел несчастный случай, и моему дружку снесло половину лица. Но Медицинский Центр был далеко, а местная медицина не была на высоте. Он умер.
— Понятно — сказал Катам. — Это, вероятно, была рудничная катастрофа 79-го года. После этого было сделано что-нибудь насчет условий безопасности?
— Нет. По крайней мере, за то время, пока я там был. Я попал в тюрьму восемнадцати лет, и тетроновый взрыв произошел в первый год моего пребывания там. За пять лет даже не сменили режущие механизмы, вызвавшие беду.
Открылась боковая дверь и вошел Эркор. При виде тройного рубца на щеке гиганта, историк снова поднял бровь.
— Вы всегда держите у себя на службе телепатов, Ваша Светлость?
— Эркор у меня не на службе, и мы не у него. Профессор, очень важное дело, двадцать минут назад был убит первый министр Черджил. Я хотела бы, чтобы вы повторила то, что рассказывали мне.
— Черджил?.. — начал историк. Бровь его опустилась и сошлась с другой. — Убит? Ну, это либо работа недов, либо сам Совет пожелал убрать его с дороги.
— Прошу вас, профессор, — сказала герцогиня, — повторите свой рассказ. А мы добавим, что сможем.
— Ладно, я расскажу Когда Ее Светлость впервые посетила меня в университете, она, ну, выведала у меня кое-что. — Он поочередно посмотрел на Джона, Петру и Эркора — Кое что. Торомон, возможно, самая странная империя в истории Земли. Вы прожили в ней всю жизнь, и ее уникальные особенности не бросаются вам в глаза. Но тому, кто изучал развитие мира до Великого Пожара пятьсот лет назад, ее уникальность видна. Империя Торомона состоит из острова Торон, горсточки разбросанных вокруг него островов и примерно полутора тысяч квадратных миль материка напротив островов: это прибрежная полоса, луга, потом леса, за ними необитаемый скалистый полумесяц, более или менее отрезающий эти пятнадцать сотен квадратных миль от остального континента, до сих пор безнадежно радиоактивного. После Великого Пожара, а область, которую я оконтурил, была полностью изолирована от остальною мира радиоактивной землей и радиоактивными течениями в море. До недавнего времени мы и не думали, что на отрезанной земле что-то осталось. У нас сохранилось несколько хороших технических библиотек, и некоторые из наших предков, к счастью, были людьми культурными и образованными, так что мы имеем прекрасную картину мира, каким он был до Великого Пожара. И хотя здесь сначала наблюдался экономический и социальный спад, равновесие в конце, концов восстановилось, технология снова стала прогрессировать, и за сравнительно короткое время сравнилась с той, что была до Великого Пожара, а во многих областях даже превзошла ее. Очень рано в нашей истории мы открыли металл тетрон, как источник энергии, главный фактор, который наши допожарные предки, кажется, целиком игнорировали, если судить по сохранившимся записям. Так вот, что же уникального в Торомоне? Мы не знаем ни одной империи до Великого Пожара, прожившей более ста лет в полной изоляции после какого-нибудь разрушения. Мы также не знаем ни одной империи, страны, даже племени, которые, оставаясь в изоляции, сразу бы стали снова развиваться.
Да, через странное стечение обстоятельств — уцелевшие библиотеки, интеллигентность наших предков, географическое разнообразие нашей страны, позволившее производить взаимный обмен между сельской и городской культурами. Торомон просуществовал полтысячи лет в одиночестве и ухитрился сохранить постоянное развитие технологии. Детали этого процесса очаровывают, и я посвятил большую часть этой жизни их изучению, но сейчас я хочу говорить не об этом. Эффект этой ситуации, однако, напоминает термическую реакцию внутри закупоренной бутылки. Сколько бы времени это ни заняло, рано или поздно бутылка взорвется. И чем дольше она останется закупоренной, тем дальше разлетятся осколки. И вот, этот взрыв произошел. Шестьдесят пять лет назад Торомонские ученые провели первые эксперименты в передаче материи. Была построена транзитная лента между Тилфаром, нашим городом на материке — единственным — и Тороном, нашим островным капитолием. Затем Тилфар был отрезан от нас увеличившимся радиационным барьером — почти так, как если бы пространство Торомонской империи было бы уменьшено, чтобы ускорить последний взрыв. Три года назад мы склонились к мысли, что группа лесных жителей, возможно, контролируемых врагом, искусственно усилила радиацию, пользуясь каким-то оборудованием из самого Тилфара.
Катам повернулся к Джону.
— Три года назад ваша сестра, д-р Кошер, открыла обратные субтригонометрические функции и их применение. Через шесть месяцев старая транзитная лента превратилась в антенну, могущую передавать энергию куда бы мы не пожелали, и Тилфар, снова обитаемый, стал военной базой для пересылки тысяч людей в любое место планеты. И война продолжается. Почему война? Почему не мир? Торомон слишком долго жил в мире. Вот и все, что я знаю.
— Я думала, вы упомянете то, что, как я поняла, самое явное во всем этом, — сказала герцогиня. — Доктор Катам, вы помните инцидент, вызвавший объявление воины три года назад?
— Да. Младший брат короля, принц Лит был похищен. Это, вероятно, сделала какая-то ранняя группа недовольных. Неды вернулись на спокойный путь, но они никогда не были так сильны, как сейчас. Они и раздувают смуту. Кое-кто думает, что они связаны с врагом. И никто, как я слышал, не ходит через Адский Котел после наступления темноты.
— Котел никогда не был особо приятным городским районом, — ответила Петра. — Ну, профессор Катам; теперь я расскажу вам мою историю Она много короче вашей и куда более невероятная. Но она правдива. Торомон имел доступ к передаче материи по широкой шкале в течение трех лет. Но по крайней мере, две другие расы во вселенной имели доступ к ней миллионы лет. Они пользовались этим для межзвездных путешествий. Эти расы даже не состояли из индивидуумов, а являлись скорее коллективным разумом. Их метод межзвездных путешествий более психический, чем физический. Одна раса, похоже, является аморальным экспериментатором. Другая более старая, благожелательна и состоит из трех центров разума, которые, кажется, проверяют и уравновешивают друг друга. Мы зовем их Тройным Существом.
Вы говорили об уникальности Торомона, о комбинации его изолированности и развития. Экспериментатор, которого мы зовем Лордом Пламени, также знал об уникальности Торомона, и начал извне вмешиваться в порядок, чтобы сохранить Торомон изолированным как можно дольше. Вы хотели знать, откуда мятежники получают оборудование и умение подойти близко к радиационному барьеру? От Лорда Пламени.
Я, Джон и Эркор были в контакте с Тройным Существом три года назад. С их помощью мы уничтожили агента Лорда Пламени, но слишком поздно, чтобы остановить главный взрыв Но Лорд Пламени вернулся снова. Каков будет результат его присутствия на этот раз, мы не знаем. Похищение принца Лита, дело наших рук. В течение последних трех лет он был в безопасности на материке у лесных стражей Мы надеемся, что в конце концов эта истеричная война кончится, и тогда принц Лит вернется, и, может быть, исправит то, что останется от Торомона... если что-нибудь останется от него. Пока он жил во дворце с матерью и братом, его жизнь и рассудок были в опасности. Вот и все, что мы могли сделать.
— Так. И вы можете доказать все это? И вообще, зачем вы сказали мне об этом?
— Потому что нам нужен кто-то с исторической ориентацией, чтобы помогать нам советами. Тройное Существо будет помогать настолько, чтобы не повредить нашу культуру введением посторонних смущающих элементов. Первый совет, какой нам нужен — что делать с двумя юнцами, которые помогали нам в первом нашем деле, парнем и девушкой. Парень, Тил, бежал из маленькой рыбачьей деревушки на материке в Торон, где и включился в наши дела. Девушка — акробатка. Они очень помогли нам тогда, но теперь в них нет нужды, и вроде бы стыдно держать их так долго вне общества. Но у них громадная информация, которая может стать опасной, главным образом, для них самих. И есть еще одна проблема. — Она повернулась к Эркору. — Не приведешь ли ты их сюда?
Эркор вышел и вернулся с парнишкой лет семнадцати с темной кожей и глазами цвета моря. За ним шла девушка примерно на год старше и на дюйм выше. Ее кожа загорела так же, как у мальчика, но волосы по цвету и текстуре походили на отбеленный шелк. Оба, казалось, были удивлены таким явлением, как Катам, но промолчали.
— Особая проблема вот в чем, — сказала герцогиня и нажала кнопку на подлокотнике кресла. Освещение комнаты упало вдвое.
Рольф Катам дернулся в своем кресле, он сидел в комнате... с пятью пустыми креслами, но одушевленными костюмами. Женское платье сидело в кресле рядом с ним, а скудная одежда двух младших парила в дверях. Но хотя свет был тусклым, было все-таки хорошо видно, что тела, обитавшие ранее в этих одеждах, исчезли.
Голос герцогини продолжал:
— Начиная с того времени, как мы впервые включились в это дело, Тройное Существо сделало нас иммунными к некоторым частотам радиации, перестроив нашу кристаллизационную матрицу. Побочный эффект выразился в том, что индекс рефракции субстанции наших тел сделал нырок носом. Это означает, что при слабом освещении мы исчезаем... — свет стал ярче, и все пятеро снова оказались видимыми. — Теперь вы видите, в чем проблема. Кстати, демонстрация — наше единственное доказательство.
— Я поражен, — сказал Катам, — но я не могу поверить вам, поскольку это и может быть розыгрышем. Но я приму это как теоретическую проблему. Вы хотите знать, что делать с ребятами? Спрысните их пигментирующей жизненной пеной, которую Медицинский Центр разработал для меня, хотя я не настолько суетен, чтобы носить ее. Верните их миру, и пусть они занимаются своими делами. А остальные трое — сконцентрируйтесь на Лорде Пламени. — Катам встал. — Вы можете снова встретиться со мной в университете. Должен сказать, что все это очень интересно, но всерьез я не верю, что тут нечто большее, чем психологическая фантазия с вашей стороны. — Он улыбнулся своей трехчетвертной улыбкой. — А это стыдно, Ваша Светлость, потому что у вас ужасно живое воображение. Но я буду давать вам советы, насколько смогу. Обдумайте это, пока я не ушел. Вы сказали, что похищение принца Лита организовали вы. Правительство в конце концов решило, что это сделали неды. Скорее всего, они ответственны и за смерть Черджила... если он умер. Вы в вашем фантастическом мире, возможно, считаете себя виновными в этом? — Катам открыл дверь, кажется, удивился, что она не заперта, и вышел.
Эркор, герцогиня, Джон переглянулись.
— Итак, — сказал Эркор, — он согласен давать советы, но он нам не верит.
— Это лучше, чем ничего, — сказал Джон.
— Эркор, узнай, есть ли жизненная пена, и доставь немного как можно скорее, — сказала герцогиня.

Глава 2 

Пятнадцать медяков по сотой части деньги были разложены квадратом минус один угол на перевернутом картонном ящике. Волосатый кулак шмякнул по поверхности, монеты подпрыгнули, и три человека стоявшие на коленях вокруг ящика, повалились назад.
— В чем дело? — спросил один, с курчавыми черными волосами.
— Эй, смотрите на меня! — ухмылка прорезала широкое лицо вмешавшегося, без шеи, с волосами и бровями цвета нечесаной пеньки, он откинул голову и захохотал, повторяя:
— Смотрите на меня!
— Ах, да брось ты! — жалобно сказал зеленоглазый веснушчатый парень, которого называли Креветкой. — Приставал бы к кому-нибудь твоего размера.
Приземистый торс Лога повернулся на тазовых костях и хлопнул себя по животу.
— Я пристаю... — он повернулся к третьему человеку, — к тебе!
Третий человек у ящика. Фургон, имел такое же физическое сложение, но волосы его напоминали черную проволоку, а лоб был еще ниже, чем у Лога.
— Оставь Фургона в покое, — сказал Креветка. — Вы хотели научить его этой игре.
— Он моего размера — проворчал Лог, хлопая Фургона по плечу.
— Оставь его в покое, Лог, — повторил Креветка. Лог снова ударил Фургона по плечу. Фургон неожиданно повернулся, мускулы на плечах и бедрах вздулись, он прыгнул на Лога и оба покатились по полу. Другие рекруты смотрели на них со своих коек, где они сидели и читали военные памфлеты. Семифутовый лесной страж отделился от стены и пошел к двум сцепившимся неандертальцам. Вой, еще вой — и вот Фургон и Лог качаются в воздухе, их воротники в кулаках лесного великана.
— Почему вы, обезьяны, не научились прилично подражать людям? — спросил страж.
Те только моргали и поджимали пальцы. Лесной страж выпустил их, и они шлепнулись на пол. Встряхнувшись, они разошлись и инцидент был забыт.
— Внимание! — сказал голос от двери.
Все вскочили, когда вошел офицер. За ним шли три новых рекрута: лесной страж с лысым черепом, темнокожий черноволосый паренек с зелеными глазами, как море, и необычно приземистый неандерталец, все время мигающий.
— Новички, — сказал офицер, — внимание! Торн 04?!
Лысый страж шагнул вперед.
— Тил 211!
Зеленоглазый шагнул вперед.
— Ког 019!
Вышел мигающий неандерталец.
— Вольно, парни! Не забудьте, ориентационное собрание через... — он взглянул на часы в потолке — одиннадцать минут. Как услышите гонг — бегом! — Офицер вышел.
Три новичка улыбнулись полудюжине людей, бегло оглядевших их.
— Привет.
Веснушчатый Креветка шагнул вперед.
— Кто-нибудь из вас интересуется игрой в удачу? Пошли со мной и познакомитесь кое с кем из парней. Меня зовут Арчибальд Сквеш. Это по-настоящему. Подумать только, — мать назвала ребенка Арчибальдом! Но вы можете звать меня Креветкой. — Он, казалось, обращался в основном к неандертальцу, и, наконец, полностью повернулся к нему. — Тебя звать Ког, верно? Ну, пойдем, сыграем.
Тил и Торн переглянулись и последовали за Креветкой и Когом туда, где другой человек укладывал монеты на перевернутый ящик. — Привет, Кудряш, — сказал Креветка. — Это Ког. Хочешь сыграть с ним, Кудряш. Правильно, Ког?
Его восторженное дружелюбие показалось Тилу натянутым. Но неандерталец осклабился и кивнул.
— Садись сюда, — Креветка положил руку на плечо Кога и заставил присесть на корточки возле ящика. — Вот, значит, как мы играем: устанавливаешь монеты квадратом с одним пустым углом. Берешь монетку в десятую часть деньги и бросаешь ее через верх ящика, чтобы она попала в этот угол, понял? С дальнего конца квадрата вылетят две монетки. Мы нумеруем монетки в дальнем конце — 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 и ты делаешь ставку на две любые. Сейчас покажу: я ставлю на 2 и 6. Значит, ты получаешь мои полденьги, потому что выпала только половина моей ставки. Ну, хочешь попробовать?
— Э... ну... — Ког кивнул. — Как вы зовете эту игру?
— Слумат, бродяга. Двойная кость. Семерка — выбирай любое.
— Бродяга?..
— Бродяга, — повторил Креветка. — Теперь клади свои деньги. На какое ставишь?
— Ну... на 2 и 6.
Ког бросил. Две монеты вылетели, но не 2 и 6. Кудряш поднял банкноту Кога.
— О, игра не кончилась, — сказал Креветка. — Это просто первая проба. Сейчас мы все сыграем снова.
Смятые банкноты легли на верх ящика. Монета бросалась снова и снова.
На лице Кога выразилась растерянность, когда над импровизированным столом вдруг наклонился лысый лесной страж Торн и сказал ровным голосом:
— Как насчет того, чтобы дать шанс и мне?
Креветка поднял глаза и неловко сказал:
— Я как раз хотел предложить прекратить игру. То есть...
— Продолжай, — настойчиво сказал Торн. Его длинная рука протянулась над плечом Тила, темные пальцы сложили квадрат. Креветка и Кудряш с тревогой переглянулись.
— Вот деньги, — сказал Торн, кладя банкноту.
— Я, пожалуй, возьму свою бумажку прямо сейчас, — сказал Кудряш, но Креветка лягнул его из-за угла ящика, и протянувшаяся было рука Кудряша молниеносно втянулась обратно, как спущенная пружина.
— 3 и 5, — сказал Торн. Из квадрата вылетели 3 и 5. Торн взял банкноту.
— 2 и 6, — сказал он, выбирая угол вторым броском. Вылетели 2 и 6.
Торн снова смял банкноту.
— 2 и 4.
Щелчок — 2 и 4.
Торн подождал, пока они положили последние банкноты на его широченную ладонь, а затем выложил деньги перед Когом.
— Это твои, обезьяна, — сказал оп и пошел прочь. Креветка прошипел сквозь зубы:
— Чертовски большие парни, — пробормотал он, глядя вслед стражу. — Как они ото делают? Это совершенно честная игра, а они каждый раз выигрывают. — Он вдруг взглянул на Тила и улыбнулся. — Спорю, ты из материковой рыбачьей деревни.
— Верно, — сказал Тил. — Откуда ты знаешь?
— По глазам, — сказал Креветка. — Зеленые, как мои. Слушай, мы рыбаки, должны держаться вместе. Чего ради ты связался с армией?
Тил пожал плечами.
— А что еще делать?
— Это верно, — согласился Креветка. — Да, вот Кудряш, он фермер.
Кудряш, все еще думающий о своем проигрыше, проворчал.
— Какой я фермер? Я почти год провел в Адском Котле в банде недов?
— Верно-верно, — сказал Креветка. — Знаешь, это абсолютно честная игра, клянусь желтыми локонами Его Величества, по каким образом...
Воздух пробил удар гонга, и металлический голос ударил им в уши.
— Все новые рекруты идут к Звездному стадиону...
— Это мы, — сказал Креветка, и все они бросились к дверям.
Среди центральных зданий Тилфара, которыми быта ограничены действия рекрутов, было одно, погруженное в город, как опрокинутый пузырь. Оно могло вместить под своим куполом десять тысяч человек, но беспокойные солдаты заполнили только одну секцию.
На сияющем возвышении офицеры выглядели игрушечными. Один подошел к микрофону, кашлянул и, когда эхо прокатилось по арене, начал:
— За барьером у нас есть враг, враждебный всем принципам, которые человеческий род...
Тил сидел среди шестисот новобранцев и слушал. Затем у рекрутов было свободное время до следующего дня. Тил все еще держался с Креветкой и Кудряшом. Когда они возвращались в барак, он спросил:
— Как вообще работает эта игра?
Креветка пожал плечами.
— Точно не знаю. Но почему-то обезьяны как раз не имеют шанса. Нет, игра честная, но вот они выигрывают не больше, чем один раз из десяти. Обычные люди, вроде нас с тобой, делают как надо, а с практикой выигрывают чаще. А вот эти большие парни... просто забудь об игре, когда они поблизости. Ты разве не идешь с нами в барак? — они остановились у двери.
— Не-а, — сказал Тил, — я, пожалуй, пройдусь и посмотрю вокруг.
— Могу сказать тебе, что здесь не много увидишь, — сказал Креветка, — но дело твое. Увидимся позже.
Когда Тил ушел, Креветка пошел в барак, но Кудряш смотрел вслед Тилу, исчезавшему в полутьме.
— Чего ты ждешь? — спросил Креветка.
— Слушай, какого цвета глаза у этого парня?
— Зеленого. Чуть темнее моих.
— Я тоже так думал, а сейчас посмотрел, когда мы возвращались сюда, и они вовсе не зеленые.
— А какие же?
— В том-то и дело, что никакие. Просто дыры в голове.
— Ну, черт возьми, сейчас почти темно, ты просто не разглядел.
— Видел, и клянусь, за его веками ничего не было. Просто дыры.
— Вечерний воздух вреден тебе, парень, — сказал Креветка, покачивая головой. — Входи давай, и поиграем в честную игру «бродяга».
Тил шел по темнеющей дороге, он пошел по крутому переходу с одной спиральной дороги к другой и прошел над большинством окружающих здании. Только центральный дворец был заметно выше дороги. Когда дорога завилась вокруг темной башни, он смотрел на крыши меньших зданий Тилфара.
Внизу город вытянулся к равнинам, а равнины к горам, которые все еще слабо мерцали от радиационного барьера, идущего вдоль зубчатого края. Все это было знакомо Тилу. Ртутный свет вдруг замерцал и выбелил тени на перилах. Подняв глаза, Тил увидел ярдов в двадцати другого рекрута из разведки и узнал в нем лесного стража, который прибыл вместе с ним сегодня днем. Торн увидел его и помахал рукой.
— Как дела?
— Хорошо, — сказал Тил. — Ты тоже решил прогуляться?
Торн кивнул и посмотрел через ограду. Тил остановился рядом с ним и тоже наклонился над перилами. Ветер задирал верх их рукавов и дергал открытые воротники.
— Слушай, — сказал Тил, — как ты делаешь этот фокус с игрой?
— Ты не поймешь.
— Ну да! Думаю, что пойму! Попробуй.
Торн повернулся боком к перилам.
— Если ты действительно хочешь знать, то старайся думать: представь, что ты в Тороне и стоишь на тротуаре. Один из больших грузовиков Гидропоники Кошера идет вниз по улице, и мотор выключается примерно в четверти мили от конца квартала. Что произойдет?
— Покатится по инерции.
— Далеко?
Тил пожал плечами.
— Наверное, это зависит только от того, насколько он тяжел и насколько быстро ехал.
— Правильно. Но если бы ты переходил улицу, ты мог бы судить вполне точно, успеешь ли ты перейти, и даже определить место, где грузовик должен остановиться — как только увидишь, что он замедляет ход.
— Думаю, да.
— Ну, вот, и когда ты это делаешь то подсознательно решаешь задачу, для решения которой математик должен взять бумагу и карандаш, знать точно вес грузовика, скорость, коэффициент уменьшения скорости, трение, и тогда минуты через две он решит. А ты сделал это за полсекунды и с весьма неточной информацией, которую твои чувства успели собрать за долю секунды.
Тил улыбнулся.
— Да, поразительно. Но какое отношение это имеет к игре?
— Прямое. Ты и я рассчитаем и перейдем улицу, а обезьяна будет стоять на углу до тех пор, пока грузовик не остановится намертво, и только тогда перейдет улицу. Конечно, если ты научишь его математике, дашь ему бумагу, он высчитает это за то примерно время, что и всякий другой математик. Но он может просто глянуть на замедляющий ход грузовик и представить себе, где машина остановится.
— И все-таки, не вполне понимаю...
— Вот: смотри — путь, который вы, люди, точно представляете себе, только глянув на вещи, обезьяны постичь не могут, мы представляем себе вещи с одного взгляда, например, под каким углом и с какой силой бросить монету, чтобы выбить именно те монеты с дальнего конца квадрата слумата, какие мы хотим. Если ты можешь судить о направлении и скорости брошенной монеты, ты представишь себе эластичность игры и игру сил в матрице, и каким образом это сработает в конце.
— Я, кажется, понял, — сказал Тил.
— Я не могу объяснить тебе это математически, но и ты не можешь объяснить математически замедление своего грузовика.
— Пожалуй, нет, — Тил вдруг нахмурился. — Послушай, когда ты сказал «вы, люди» — это прозвучало так, будто это... не ты.
Торн засмеялся.
— Что ты хочешь сказать? Обезьяны часть вас, так же, как и вы, люди, часть нас.
— Вот-вот! Разве ты не слышишь, как ты это говоришь?
— Да, — сказал Торн, помолчав, — я слышу.
— Так вот, насчет игры. Может ли кто-нибудь из... нас, людей, сделать это, на что ты только что намекал?
Торн пожал плечами.
— Полагаю, какой-нибудь исключительный мозг может. По ведь, в сущности, это неважно.
— По-моему, важно. Мы, люди... — повторил Тил. — Как же вы себя называете, если не думаете о себе, как о людях?
Торн пожал плечами.
— Мы думаем о себе, как о стражах, лесных стражах. Только «лес» — это не главное. — Это верно. Иногда вы называете себя лесным народом.
— Как стражи мы охраняем ваши каторжные рудники на краю леса и возвращаем бежавших заключенных.
— Ах, да. Я и забыл. Я знал одного бежавшего заключенного, до того, как вступил в армию, — он задумался.
— О чем думаешь? — спросил Торн.
— По правде сказать, об ожерелье. Это ожерелье было однажды сломано, на него наступили. Но потом я его укрепил. Красивое было ожерелье. Я сам полировал раковины. Как ты думаешь, что там за свет на краю города?
— Не знаю. Может, собираются что-то делать в учебном лагере. Хотя, похоже, что свет из очень ограниченной части города.
— Ну. Но зачем им свет, если там никого нет?
— Кто знает... — Торн внезапно выпрямился. — Смотри-ка, видишь, некоторые бегут прямо вскачь.
— Угу, я тоже увидел одного. Интересно, куда это они.
— Не знаю. Те, кто бегут, обратно не возвращаются. Хотел бы я знать, связано ли это с базовыми учениями. Говорят, эти шесть недель будут здорово трудными.
— Знаешь, я не видел среди рекрутов ни одного из... стражей, которые читают мысли, стражей с тройными рубцами.
— В самом деле? А что ты знаешь о телепатах?
— Ничего, — сказал Тил. — Знаю только... да, я знал, когда-то одного мужика, я хочу сказать, стража, который мог читать мысли. И у него были шрамы...
— Ты знаешь кучу интересных людей. Знаешь ли ты, что очень немногие из них, ваших людей, знают о стражах-телепатах? Очень, очень немногие. Я бы сказал, знают человек сорок вне леса, и большинство из членов Совета.
— А ты не телепат? — спросил Тил.
— Нет. А ты прав, в армии их нет. Их не призывают.
— Обычно я ничего не говорю о них.
— Думаю, это хорошо, — он вдруг положил руку на плечо Тила. — Пойдем со мной обратно в барак, малыш. Я хочу рассказать тебе одну историю.
— О чем?
— О заключенном. Я имею в виду бежавшего заключенного.
— Да?
Они пошли к дороге, ведущей к баракам.
— Я жил неподалеку от каменных рудников, Тил. Не все лесные стражи патрулируют рудники, но если уж родился возле них, шансы будут. Мы были организованы в отряды, в мини-армию. Отдаленные племена стражей гораздо более неофициальны, но те, кто близок к рудникам и работает на них, должны быть в известной степени точными. Нашим отрядом командовал спокойный страж с тремя рубцами на лице. Мы сидели у костра и болтали, а Рок — так его звали, — стоял у дерева. Был вечер, в воздухе чувствовалось приближение дождя. Вдруг хрустнула ветка, и на поляне появилась Ларта, лейтенант отряда Фрола, который патрулировал лес в миле от нас. Она и Рок молча разговаривали несколько секунд, а потом заговорили вслух, чтобы мы поняли.
— Когда они пытаются бежать из рудника? — спросила Ларта.
— Перед самым рассветом, — ответил Рок. Мы все слушали.
— Сколько их? — спросил Рок.
— Трое, — ответила Ларта. — Один — хромой старик. Он пробыл в рудниках четырнадцать лет. Пять лет назад при обвале ему раздробило ногу. Ненависть в его мозгу пылает, как полированный рубин, сверкает в глазах. Он скорчился у ступенек сторожки, ждет и крутит в пальцах прутик, стараясь не думать о боли в ноге. Он чувствует себя очень старым.
Рядом с ним сильный человек. Текстура его мозга похожа на железо и ртуть. Он очень заботится о своем теле и сейчас думает о жировой складке на животе, куда прижаты его колени, и о веснушках на лице. У него на животе шрам после удаления аппендикса, и он думает о нем, мельком вспоминая стены Медицинского Центра. Он всегда старался выглядеть в тюремном лагере легко адаптирующейся личностью, спокойно и точно действующей в некоторых новых ситуациях. Но решимость, с которой он готовится к побегу — он вспоминает, как он чуть не застрял в тоннеле, который они рыли ложками, башмаками и руками, чтобы добраться до сторожки — решимость, твердая и холодная.
Третий, самый молодой, черноволосый сжался позади тех двоих. Думает о гладкой поверхности пруда, о чем-то ярком, что бросает снизу вверх, об энергоноже и искрах на его поверхности. Вот так выглядит в его мозгу идея свободы.
Пока Лерта говорила, пошел дождь.
— Они прижались ближе, — сказал Рок. — Против двери через ступеньки сторожки натянут шнурок. Сменщик всегда входит в эту дверь за секунду до того, как первый страж выйдет в заднюю дверь. Сменщик зацепится за веревку и упадет и заорет, первый вернется посмотреть, что случилось, и тогда беглецы проскочат освещенное место и скроются в джунглях. Так спланировал Ртуть и Железо. Пылающий Рубин привязал один конец шнура, а Лезвие — другой. Они ждут под моросящим дождем.
Мы тоже сидели и ждали. Ларта ушла к своему отряду.
Такова первоначальная история. Затем сам побег: крик стражника, быстрые шаги второго, беглецы перебежали освещенную полосу и скрылись в темноте среди мокрых деревьев. Я пошел по следу Рубина, услышал, как он ковыляет по мокрой траве, как он остановился и прошептал: «Харт, Джон, где вы? Ради бога...» Я тронул рукоятку энергоножа, и мокрые листья засияли зеленым светом. Старик отшатнулся и вскрикнул, рубиновая ненависть сверкала в его глазах. Он снова закричал и упал ничком на мягкую траву. Я снова коснулся рукоятки, а его тело вытянулось. А веснушчатый кричал и кричал, вцепившись в мокрый ствол дерева. И Ртуть испарилась, железо вытекло с горячей жидкостью страха. В последний раз он закричал: «Кто вы? Покажитесь! Это нечестно!» И мы взяли его в кольцо.
На заре под дождем, мы отнесли два тела обратно и оставили в грязи перед хижинами. Это давняя история, история побега.
Они уже почти дошли до бараков.
— Зачем... — начал Тил, — зачем ты рассказал мне это?
Торн улыбнулся.
— Мы же унесли только два тела. Третий самый молодой, свернул к радиоактивному барьеру, куда мы не могли следовать за ним. Он должен был умереть. Но не умер. Он спасся. Ты сказал, что знал бежавшего заключенного, а он был единственным за последние шестнадцать лет. И ты также знаешь о телепатах. И кроме того, у тебя странные глаза. Ты знаешь это?
Тил сощурился.
— Я не телепат, — снова сказал Торн, — но любой лесной страж рассказал бы тебе эту историю, если бы ты сказал ему то, что сказал мне. Мы... чувствуем вещи чуть более ясно.
— Но я все-таки не понимаю..
— Завтра мы идем на базисное облучение. Через шесть недель мы встанем перед врагом. А до тех пор, друг, держись подальше от игр удачи. Они вовсе не так случайны, как ты думаешь. И держи язык за зубами.
И они вошли в барак.

Глава 3 

Островной город Торон располагался концентрическими кругами. В центре — королевский дворец и вдоль улиц с колоннами высокие особняки богатых купцов и промышленников. Здания смотрели друг на друга широкими окнами. Вдоль верхних этажей шли латунные или мраморные балконы. По улицам бродил праздный народ в яркой одежде.
Внешнее кольцо — берег, пирсы, пристани, общественные здания, склады. Внутри к нему примыкал район, известный как Адский Котел с запутанными узкими улицами, где злобные серые коты охотились за портовыми крысами у опрокинутых мусорных баков. Здесь жило в основном рабочее население Торона, а также подонки общества, многие из которых входили в бродячие банды недов.
Между внутренним и внешним кольцами был район неприметных домов — меблированных комнат, а иногда и частных жилищ служащих, ремесленников, инженеров, врачей, адвокатов — всех тех, кто достаточно зарабатывал, чтобы подняться над беспорядком Котла, но был слишком слаб, чтобы удержаться в центре.
В двухкомнатной квартире одного из таких домов лежала женщина с закрытыми глазами. Пальцы теребили простыни постели. Она сильно ощущала город вокруг себя, и старалась не кричать.
На дверях была табличка с именем, написанным черными по желтому металлу: Кли Решок. Это была ее настоящая фамилия, написанная наоборот. Когда-то ее отец по совету ее назвал побочную рефрижераторную компанию «Решок». Кли было тогда двенадцать лет. А теперь она сама воспользовалась этим именем. Три года она жила то в отцовском доме, то в университете. И тогда она сделала три открытия.
Теперь она жила одна, мало чего делала, только гуляла, читала, делала расчеты в блокноте, лежала и удерживалась от крика и плача.
Первое открытие Кли — это человек, которого она любила с болезненной страстью вызывавшей покалывание в затылке при мысли о нем, о его рыжих волосах, бычьем теле, внезапной усмешке и утробном хохоте вроде медвежьего рева — что этот человек умер.
Второе открытие, над которым она работала половину времени, проведенного в университете, и девять десятых времени, считавшегося потраченным на государственный проект, к которому она была подключена сразу же после получения ее степени — обратные тригонометрические функции и их применение к случайным пространственным координатам. Результатом был доклад, представленный в университете, а затем правлению правительственных советников. Воспоминание все еще пронизывало ее мозг.
«...итак, джентльмены, более чем возможно, что с преобразованием уже существующей транзитной линии мы сможем посылать от двухсот до трехсот фунтов материи в любое место земного шара с точностью до микрона...»
В любое место!
Третье открытие...
Сначала кое-что о ее мозге. Это был сильный, блестяще отточенный математический мозг. Однажды Кли среди пятидесяти других математиков и физиков получила три страницы сведений о радиоактивном барьере, чтобы открыть способ пройти через него, под ним или в обход его. Она смотрела на три страницы три минуты, отложила на три дня, чтобы заняться собственными расчетами, а потом объявила, что радиация за барьером искусственная, генерируемая проектором, который можно уничтожить, и таким образом проблема будет решена. Короче говоря, мозг пробивается сквозь информацию к правильному ответу, даже если вопросы ставились не правильно.
Это третье открытие она сделала, когда после представления доклада о субтригонометрических функциях ее назначили на работу над малой частью особо секретного правительственного проекта. Ей не говорили ни о проекте, ни о значении ее части работы, но ее мозг, экстраполируя от своего фрагмента, врезался и врезался в тайну. Это была часть какого-то невероятно сложного компьютера, назначение которого, по-видимому, должно быть... должно быть...
Сделав это открытие, она исчезла. Легче всего было переиначить фамилию. Труднее было убедить отца позволить ей занять эту квартиру. Нелегко было также тщательно уничтожить некоторые государственные записи: все копии ее контрактов на работу по военным усилиям и рисунок сетчатки глаза ее, записанные при рождении. Она надеялась, что в общей военной неразберихе ее не найдут. Устроившись в этих двух маленьких комнатах, она стала методически притуплять остроту своего поразительного мозга. Она все больше отделялась от своих книг, пыталась игнорировать военную пропаганду, наводнившую город, принимала как можно меньше решений, и если ей не удалось полностью затупить мозг, она достаточно смазала его остроту.
Она много думала об умершем, гораздо меньше о субтригонометрических функциях и если подходила в воспоминаниях близко к третьему открытию, она тут же начинала думать о чем-нибудь другом. Только бы не закричать, а оставаться молчаливой и спокойной.
На столе лежал смятый плакат, который она однажды сорвала со стены. По зеленой бумаге ярко-красными буквами объявлялось:

У НАС ЕСТЬ ВРАГ ЗА БАРЬЕРОМ 

Кли накинула халат, подошла к столу, но вдруг вышла в переднюю комнату, не зажигая свет. Ее платье висело на спинке стула. Она оделась в темноте, вышла в холл и пошла к лестнице. В углах холла заклинилась серо-голубая пыль.
У входной двери она увидела доктора Уинтла, пытавшегося войти. Она открыла дверь, и он ввалился.
— Доктор Уинтл! Что с вами?
— Алкоголь... — колени его разъезжались. — Прекрасный зеленый алкоголь, мисс Решок... но лишнего... Помогите мне подняться... только бы моя жена не услышала.
Кли вздохнула и повела доктора.
— Ох, война — ужасная вещь! — бормотал он. — У нас враг за барьером, а что делается с нами здесь, в Торомоне... Мы должны тяжело работать, чтобы идти вперед к лучшей жизни, но это так трудно... Иногда действительно можно позволить себе... Вы знаете насчет роста производительности всевозможного оборудования? А порядочные граждане не могут ничего этого получить. Вот завтра ко мне придет один больной, волчанкой. Его послал ко мне специалист, которому несколько лет назад я делал кое-какие исследования в этой области и кое-что добился. Но как я могу лечить волчанку без некоторых гормонов? В каталоге Медицинского Центра числится многое для лечения армии, а мне говорят: простите, но неармейские врачи могут получить только минимум лекарств. Что же я скажу этому человеку? Пусть убирается? Что я не могу лечить его? Что я не могу достать лекарства? А у него денег, что соли в море. Я сделаю ему укол, который ему не повредит, и возьму с него деньги. Я честный человек, мисс Решок. Но стараюсь сделать, что могу для своей семьи, только и всего.
Они добрались до квартиры доктора. Он привалился к стене и стал прикладывать большой палец к замку, хранящему его отпечаток, а Кли снова спустилась вниз.
Она вернулась домой в шесть часов утра. За последние два часа хозяин бара навалился на стойку и следил за женщиной в черном платье и с гладкой прической, которая пила только слабые напитки и собирала феноменальные выигрыши с игральных автоматов.
В дверях ее встретила женщина с повязанной шарфом головой: она высыпала мусор в ящик.
— Так рано встали, мисс Решок? Это очень хорошо, встать рано и прогуляться. Сразу видны правильные привычки. С этой войной так трудно оставаться бодрой. Я так хотела бы, чтобы можно было посылать нашим парням письма и посылки; узнать, что там делается, тогда мне было бы много легче. Иногда я желала бы иметь сына, чтобы гордиться... А с дочерьми так трудно. Думаете, она ценит, как мне трудно? Сейчас, когда все подходящие женихи за барьером, девушка должна быть особенно осторожной в знакомствах. Я стараюсь знакомить ее с хорошими мальчиками, а она подцепляет кого попало. Эх, это прямо ужасно! Если девушка хочет преуспеть... ой, надо быть осторожной. Ренна несколько лет встречается с ужасным мальчишкой, Валом Иоником. А вы знаете, где живут его родители? — Она показала в сторону Котла. — А он и с ними-то не живет!
— Извините, — прервала ее Кли, — у меня еще есть дела, так что я пойду.
— О, пожалуйста, пожалуйста! — женщина отступила от двери.
Войдя в квартиру, Кли закрыла дверь и в задумчивости остановилась возле нее.
У него были такие сильные руки... он смеялся своим медвежьим смехом, когда мы следили, как две белки болтают друг с другом на лужайке... В тот день он навестил меня в университете. Он сказал: «Ты можешь выбирать, что хочешь». И я ответила: «Я хочу работать над своим проектом субтригонометрических функций, и я хочу быть с тобой, но если это война...» Война! И он умер! Кли запретила себе думать.
Она закрыла окно, легла, и в мозг снова хлынули воспоминания. Вскоре после доклада она работала на компьютере.
«Нужно ввести мощность для получения информация от полуторных до трех с четвертью килоспик и управления по крайней мере сорока тысячами данных». Она лениво предположила, что это, вероятно, должна быть мощность, чтобы взять информацию непосредственно из человеческого мозга, поскольку энергия мозга неандертальца как раз измерялась полуторами килоспик, в то время, как необычная кора мозга лесных стражей производит энергию до трех с четвертью килоспик. Нет, нельзя делать такие выводы... Позднее она увидела на столе коллеги чертеж выключателя в цепь того же вольтажного дифференциала, чтобы можно было изменить вход на выход. Ввести или вывести до сорока тысяч битов информации непосредственно в человеческий мозг, подумала она. Она решила проблему сорока тысяч данных с помощью трехгранных кристаллов тетрона, приведенных в соответствие с частотой шума. С десятью кристаллами — каждый размером с булавочную головку — она получила систему, могущую управлять шестьюдесятью семью тысячами данных, и очень гордилась этим. Однажды, обследуя дальний конец здания, где она работала, она увидела через открытую дверь несколько приколотых к стене эскизов гротескных воображаемых болотных пейзажей и структурно-невозможных анатомических расчленений. Через две недели распространились слухи, что два художника, работавших в этом здании, подверглись прифронтальной лоботомии по настоянию правительственных психиатров. Еще кое-какие мелочи; посыльный принес те самые эскизы и катушку магнитной ленты в кабинет двумя этажами выше. Возможно, та самая катушка перешла из рук техника к военному чиновнику, когда Кли спросила о рисунках, техник-лаборант ответил: «Их сожгли. Они больше не нужны». Это походило на внезапную ликвидацию всего проекта, а она занялась чем-то другим, первые рапорты об изменении транзитной ленты от проволочной до беспроволочной передачи материи, затем разговор за ленчем го знакомым из совершенно другого департамента: «...работаю на жутком компьютере. Он вводит информацию прямо в мозг с лент. Я не могу себе представить, что человеческому мозгу делать с шестьюдесятью семью тысячами битов информации, а вы представляете?» И еще пара-тройка мелких деталей. И однажды поздним вечером она гуляла у верфей, и ее как ударило: первое — он умер! Второе — в любое место! Третье... Она запретила себе думать, потому что готова была закричать.
Думать о чем-то другом, не вызывающем желания кричать, быть спокойной, быть ничем... Постепенно напряжение оставило ее тело, и она уснула. К вечеру она встала, умылась, поела и вышла купить еды на следующий день. Как-то она разработала новый метод расчета, но забыла его, пока снова не пошла по вечерним улицам.
Крик слева оторвал ее от размышлений. Рядом в переулке раздались шаги, звук падения, опять крик и несколько быстрых шагов. Она мельком глянула в бок и прижалась спиной к стене. Неды!
Двое мужчин и женщина бежали к тому месту, где какое-то количество мужчин затеяло шум. Кто-то отскочил, мужчину ударили ногой в живот, и он покатился по мостовой. Женщина кричала и ругалась, размахивая руками. Кто-то вырвался от дерущихся — девушка с белыми волосами! Она бежала по направлению к Кли, но двое мужчин загородили ей дорогу. Один из них поднял руку, в ней блеснули белые искры. Энергонож!
Кли наклонилась, схватила ведро из-под водосточной трубы и выплеснула воду па мужчину. Энергонож укоротился, окутался паром и только скользнул по плечу девушки с белыми волосами.
Но теперь безопасное место Кли за водосточной трубой было открыто. Девушка, отскочив назад, взглянула на Кли. Боже, подумала Кли, у нее нет глаз! Мужчина с энергоножом бежал к Кли. Его ухмылка напоминала трещину в гнилом плоде кхарбы. Кли пнула его и вильнула в сторону, думая о своих математических расчетах. Он перенес тяжесть тела на левую ногу, и поднял правую, чтобы ответить пинком. Но Кли быстро повернулась к нему лицом, резко ударила краем башмака по верху его правой ступни — он был бос — и одновременно локтем в живот. Когда он упал под ее двойной атакой, она бросилась бежать, слыша за собой легкие догоняющие ее шаги. Она снова повернулась, думая: «сейчас я сама кинусь и вцеплюсь зубами в шею. Он этого не ожидает». Но обернувшись, она остановилась: за ней бежала девушка, и глаза у нее были ярко-голубые!
Беловолосая девушка была под фонарем.
— Бежим, — сказала она. — Вот сюда. Они погонятся за нами.
Они свернули за угол, шмыгнули по двум переулкам и замедлили ход. Кли хотела спросить: «Кто вы?», но девушка в это время сказала:
— А вы здорово деретесь!
Удивленная Кли взглянула на девушку.
— Спасибо. Что с вашей рукой?
— Ничего, — ответила та, прижимая левую руку к правому плечу.
— Вам больно, — сказала Кли и увидела ожог. — Слушайте, я живу неподалеку. Пойдем, я приложу что-нибудь к этому. — И подумала про себя: «И узнаю, кто ты такая».
— Спасибо, доктор Кошер.
Кли вздрогнула, но быстро пошла вперед.
Прикладывая палец к замку, Кли спросила:
— Кто послал вас следить за мной? И называйте меня только по имени.
— Идет, — сказала девушка.
Дверь открылась, и Кли включила свет.
— Как вас зовут?
— Алтер.
— Садись, Алтер, и снимай блузку.
Кли пошла в ванную и принесла оттуда три пузырька, рулончик лепты и марлю.
— Ого, по вашему плечу словно рашпилем проехали.
— Вы, похоже, укоротили лезвие, но все равно оно было еще горячим. Моя рука однажды чертовски пострадала, и ее надо беречь.
— Интересно, где они взяли это оружие. Его имеет только стража и военные.
— Вот у них и взяли, — сказала Алтер и сморщилась, когда прозрачная жидкость полилась на содранную кожу, но расслабилась, когда полилась красная. — Никто меня сюда не посылал, честно.
— Может, я вовсе и не хочу знать, — сказала Кли, но внезапно ее голос потеплел. — Что это? — она коснулась петли из ремешков, на которой висели полированные раковины.
— Это ожерелье. Мне подарил один мальчик.
— Оно было сломано, — сказала Кли, — а потом починено.
— Верно, как и моя рука. Откуда вы знаете?
— С правой стороны на поверхности ремешка надрезы, как будто что-то тяжелое упало на ожерелье и раскрошило раковины на этой стороне. А ваше плечо чуть шире левого. Но я уверена, оно работает хорошо.
Алтер широко раскрыла бирюзовые глаза.
— Так и было. Кое-кто наступил на ожерелье... однажды. А почему вы сказали мне об этом?
— Потому что я наблюдательна, и хочу, чтобы вы поняли это. — Четыре полосы ленты легли крест-накрест поверх марли на плечо Алтер. Кли достала из холодильника свежих фруктов и положила на стол. — Хотите?
— Угу. Спасибо.
Когда Алтер покончите с половиной, Кли сказала:
— Видите ли, если вас послало правительство, мне нечего и пытаться удрать. Но если кто-нибудь другой, тогда...
— Ваш брат, — сказала Алтер, — и Эркор, и герцогиня Петра.
— Брат... — тихо произнесла Кли.
— Он не посылал меня, — сказала Алтер вгрызаясь в плод. — Точно. Но они сказали мне, где вы, и я решила прийти и поглядеть, что вы за особа.
— Ну, и какая же я?
— Сражаетесь вы классно, — засмеялась Алтер. Кли тоже улыбнулась.
— Как там Джон?
— Прекрасно. Все в одном месте.
— За три года я слышала о нем только три раза. Он не передавал письма?
Алтер покачала головой.
— Ну, я рада, что он жив, — сказала Кли, собирая пузырьки.
— То, что они пытаются сделать с войной...
— Я не хочу об этом слышать. — Кли понесла пузырьки обратно в ванную. — Я не хочу ничего слышать об этой проклятой войне.
Когда она вернулась, Алтер была у стола. Она сдвинула смятый плакат и разглядывала блокнот.
— Из-за этого?
Кли пожала плечами.
— Вы изобрели вещь, которая может послать людей через барьер, верно?
Кли кивнула.
— И зачем?
— Совершенно зря.
— Вы можете объяснить, как эта барьерная штука работает?
— Я могу объяснять всю ночь, Алтер, но вы все равно не поймете.
— Жаль. И я не могу слушать всю ночь, потому что завтра я пойду узнавать насчет работы.
— Да? Тогда, я думаю, вы можете ночевать здесь. С какой стати эти неды пристали к вам?
— Я была на улице, и они тоже. У них всегда так.
— Значит, вам негде остановиться?
— Было одно место, где я могла бы ночевать, в гостинице в Котле, но ее разорили. Так что я бродила по улицам. Какое-то время меня здесь не было, я была далеко.
— Где далеко?
— Просто далеко. — Алтер засмеялась. — Вы расскажете, как работает эта чрезбарьерная штука, а я вам расскажу, где я была. И ваш брат был там.
— Договорились, — сказала Кли. — Но завтра.
Алтер легла на диван, а Кли в свою постель. Прежде чем лечь, Кли сказала:
— По-моему, вы вчера шли за мной?
— Правильно, — отозвался голос с дивана.
— И вы вдруг исчезли.
— Правильно.
— Объясните.
— Вы когда-нибудь слышали о жизненной пене?
— Нет.
— Я услышала о ней всего четыре дня назад. И до сегодняшнего утра не брала в руки. Это пигментирующий пластик, набрызгивающийся на кожу. Я покрыта им. Иначе в сумерках вы меня не увидите.
— Завтра вы расскажете мне подробнее.
— Конечно.
Кли села на постели.
— Откуда взялись эти неды? Чего они хотят?
— А вы разве не из недов тоже?
— То есть?
— Из недовольных. Зачем вы зарылись здесь и прячетесь от всех? У некоторых это внутри, а у других снаружи, я думаю.
— Вы, похоже, все знаете, — хихикнула Кли. Ответом ей был громкий зевок.
Что я делаю здесь? — размышляла Кли и думала об этом, чтобы не закричать.
Раннее утро осветило стену красно-золотыми лучами, Алтер вышла из ванной.
— Привет!
— Куда вы собираетесь?
— В цирк. Наниматься на работу. Хотите пойти со мной? Пошли, вам полезно выйти.
Кли встала, умылась и стала закручивать волосы в тугой черный узел.
— Заплетите их, — сказала Алтер.
— Что?
— Почему бы вам не заплести косу? Это гораздо быстрее, и не будет выглядеть так... — она слегка вздрогнула.
Кли снова распустила волосы и разделила их на три части.
Когда они вышли на улицу, воротник Кли был расстегнут, а толстая черная коса перекинута через плечо.
— Куда? — спросила Кли.
— По этой дороге.
Они пошли между домами к Адскому Котлу.
В этом спрессованном краю города свободное место было редкостью. Феерия Тритона («Величайшее на острове, на море и на материке представление») захватила пространство двух кварталов. По одной стороне участка выстроились клетки с пумами, восьминогим бизоном, коричневым медведем, двухголовой лисой, гигантским кабаном. Аквариум на пять тысяч галлонов служил домом для дрожащего осьминога-альбиноса. В другом аквариуме тигровые акулы тыкались носами в стеклянные углы. Стайка ярких воздушных артистов выбежала из одной палатки и исчезла в другой.
— Кто это?
— Работают на трапеции. Они называют себя летающими рыбами. Банально. Пойдем дальше, мне надо увидеть мистера Тритона.
— Они подошли к большому фургону в конце участка с громадным бородатым и пузатым Нептуном из папье-маше на крыше.
— Это шоу-фургон. Знаете, а что, если вам пойти вон в ту палатку и что-нибудь поесть, пока я повидаюсь с мистером Тритоном? Потом я подойду к вам, а сейчас мне на просмотр нужно на пустой желудок, иначе черта с два что-нибудь получится.
Алтер вбежала по ступенькам в большой фургон, и Кли осталась одна. Утро было ветреное и холодное. Она повернулась к кухонной палатке. Над деревянными столами нависал зеленый с желтым тент. На гриле шипел жир. Кли села напротив мужчины, тянувшего похлебку из глиняной кружки. Он улыбнулся, и на лице его натянулась сеть морщин.
Официантка за спиной Кли сказала:
— Давайте, заказывайте, что же мне стоять весь день?
— Что у вас есть?
— Жареная рыба, вареная рыба, рыбная похлебка, молоко и особое блюдо — жареная рыба с яйцами, пятьдесят сотых деньги.
— Особое, — сказала Кли.
— Хорошо, — официантка улыбнулась. — Сегодня оно съедобно.
Мужчина снова улыбнулся и спросил:
— Вы с каким номером? Я — клоун.
В это время рядом с мужчиной села женщина в джемпере с блестками и спросила:
— Новенькая на просмотр?
— О, я... у меня нет никакого номера. Я хочу сказать, что не собираюсь выступать в цирке.
Мужчина засмеялся, а женщина сказала:
— Я заготавливаю контракты, милочка, так что не задирайся.
Официантка принесла заказ. Кли взяла вилку, а клоун спросил:
— Вы наслаждаетесь едой, милочка?
Кли недоуменно посмотрела на него.
— Нет, я не имею в виду ваш вес, я имею в виду манеру, с какой вы смотрите на пищу. — Он повернулся к женщине: — Вы понимаете, что я имею в виду? Когда человек смотрит на пищу, словно проводит специальный опыт, он не заботится о своей фигуре, и понятно, почему. Он толстый и сдержанный; а если он щурится и выпячивает губы — ясно, почему он худой и вспыльчивый. А вот вы смотрели... — он снова повернулся к Кли.
— Заткнись, — сказала женщина. — Ты будешь болтать бесконечно, а мы так и сиди здесь весь день?
Все трое засмеялись. Затем клоун посмотрел куда то за плечо Кли и сказал:
— Ого!
Кли обернулась, на участке поставили трамплин. Беловолосая девушка кувыркалась и вертелась. Тройной кувырок назад, тройной вперед, лебедь, обратный Лебедь, складной нож назад...
— Хороша! — сказал клоун.
Женщина кивнула. Люди на участке зааплодировали. Алтер пошла к кухонной палатке. Рядом с ней шел человек, обняв ее за плечи. Он был немолод, толст, с большой бородой.
Кли встала, чтобы дать им место за столом и, к своему удивлению, увидела, что за другим столом тоже встали. Раздался дружный хор голосов:
— Привет, мистер Тритон! Добрый день, мистер Тритон!
— Садитесь, садитесь, — экспансивно потребовал Тритон. Все сели, а он продолжал разговор с Алтер:
— Так что ты у нас с послезавтра. Очень хорошо. И ты можешь ночевать на участке.
— Спасибо, — сказала Алтер. — Ой, вон моя подруга, о которой я вам говорила.
Удивление оттянуло уголки рта Кли вниз, прежде чем она смогла поднять их в защитной улыбке.
— Ты бухгалтер, правильно? Ну, мне нужен кто-нибудь, чтобы держать книги в порядке. Будь здесь с девочкой...
— Но я... — начала Кли, глядя на ухмыляющуюся Алтер.
— ...послезавтра, — закончил мистер Тритон, — и работа твоя. Доброго утра всем. — Оп сделал паузу, серьезно посмотрел на Кли и добавил:
— Знаешь, мне нравится твоя манера смотреть. Я имею в виду, как ты смотришь на вещи. Доброго утра всем.
— Именно это я и говорил вам, — сказал Клоун. — Но я... — повторила Кли. Мистер Тритон уже отошел. — Я вовсе не ищу работу. Я не думаю...
Алтер подала руку клоуну, женщине и даже официантке, которая поздравила ее. Через минуту она обернулась к Кли, но та уже исчезла.
Она шла, не глядя ни на закоптелые фасады дощатых строений, ни на визжащих ребятишек, ни на башни, поднимавшиеся в центре города. Она просто шла вперед, пока не дошла до своего дома.
— О, мисс Решок, это вы. Как всегда рано. Я всегда говорила, что это очень хорошо — вставать рано... но подумайте, моя дочь Ренна улизнула сегодня из дома на рассвете, и я уверена, что она проведет весь день с этим типом, Валом Ноником. Какие у него виды на будущее? Я, в конце концов, разумная женщина. Что он намерен делась с собой? А вы знаете, что она мне ответила? Он пишет стихи! И только! Ну, просто смешно! Но у меня для нее сюрприз, который, я уверена, выметет из ее головы этого Ноника: я получила для нее приглашение на Бал Лиги Победы. Я полчаса пререкалась с мистером Мулкин. Может, Ренна встретит приличного парня и забудет этого дурака и его дурацкие стихи. И почему этот Ноник не идет в армию? У нас враг за барьером...
— Извините, — сказала Кли.
— Да-да, конечно. Я не хочу задерживать вас. Всего доброго.
У нас враг за барьером... Кли подумала о плакате, валяющемся на ее столе, и он, как стимулятор, условного рефлекса, вызвал:... его сильные руки уверенно обнимали меня и такими же уверенными были его смех и его мудрость... Он умер, «...мы можем послать от двухсот до трехсот фунтов материи куда угодно...» В любое место. Этот компьютер запрограммирован бессмысленно, дико, случайно...
Когда она захлопнула за собой дверь, в горле ее стоял крик. Она прислонилась к двери и старалась отдышаться.
Весь день она пробыла дома, и только к полуночи решила выйти прогуляться.
На этот раз она думала не о своих трех открытиям, а о матери Ренны, о Ренне и о Вале Нонике. Это имя было ей почему-то знакомо. Затем она подумала о докторе Уинтле и его пациенте и о жене доктора. За дверью была ночь, но из цирковых кварталов слышался слабый звон калиопы. Кли вскоре вернулась домой. На следующее утро, заплетая косу и расстегнув ворот платья, Кли пошла по направлению цирка. Когда она подошла к ограде участка, к ней подбежала смеющаяся Алтер и схватила ее за руку.
— Я так рада, что вы вернулись!
— Почему бы и нет? — сказала Кли. — А почему вы не вернулись ко мне домой? Вы могли бы ночевать у меня. Вы меня огорчили.
Алтер опустила глаза.
— Ох, я подумала, что вы рассердитесь.
— Зачем вы сказали мистеру Тритону, что я ищу работу?
— Да, просто мне пришло в голову, что это будет интересно. А вы могли бы отмахнуться от этого.
— Весьма признательна. Слушайте, я надеюсь, что ваш друг, который подарил вам ожерелье, как-нибудь появится. Он намеренно поместил раковины на логарифмически возрастающее расстояние?
— Что? Нет, не думаю... Он сейчас на войне... Эй, я что-нибудь не так сказала?
— Война? Нет... Он не может...
— В чем дело?
— Ничего, — сказал Кли и сжала плечо Алтер.
— Вы уверены, что с вами все в порядке?
Кли вздохнула и опустила руку.
— Уверена.
И они вошли на участок.

Глава 4 

На следующий день у Тила начались занятия.
— Вольно, парни! Разбивайтесь на группы и отправляйтесь в указанные комнаты.
Тил вошел в большую учебную комнату: дальняя стена ее была увешана чертежами машин. Ярлыков на чертежах не было. Громкоговоритель в передней части класса неожиданно объявил:
— Садитесь. Начинаем базовые занятия.
Рекруты уселись за металлические столы.
— Сейчас я зачитываю список имен, — продолжал голос. — Все названные перейдут в комнату 40-а, на два пролета вверх и по коридору направо... Вот...
Названные рекруты встали и вышли. Когда вышла почти половина, диктор сказал:
— Те, кто остался, наденьте наушники и смотрите в свой видеоэкран.
Экран был вмонтирован в стол. Он замерцал наплывами в туманных цветах, в основном синего и зеленого, с отдельными размывами красного. Течение их шло медленно, очень медленно.
В наушниках раздалась музыка. Затем приятный мужской голос произнес:
— У нас враг за барьером. Мы совсем недавно смогли подойти к радиационному барьеру, но уже обнаружили угрозу таких бесчеловечных и злобных намерений...
Голос зажужжал, а цвета объединились, сформировав знакомую бухту. Голубые волны разбивались в белую пену, летевшую над бухтой. Девушка с отличной фигурой, в купальнике, подошла к воде, коснулась ногой пены, повернулась, как бы глядя на Тила, и со смехом побежала к нему. Ветер трепал ее каштановые волосы.
Тил откинулся от экрана, выпрямился на стуле и сорвал с головы наушники. Глаза его все еще моргали от ослепительного белого света, неожиданно залившего экран. Все вокруг было как в тумане, и где-то смеялась женщина. Этот смех перешел в голос:
— Все в порядке. Садитесь на свои места.
Многие солдаты вскочили со своих стульев. Женский голос продолжал через громкоговоритель:
— Ваша реакция на эту последнюю проблему была не той, которая, как мы надеемся, должна быть после вашего шестинедельного курса. Вы, кто только что вошел... — Тил только сейчас заметил, что в дверях стоит только что пришедшая группа рекрутов. — Как по-вашему, похожи они на тех, кто готов к борьбе с врагом за барьером?
Во все время ваших занятий вы будете встречаться с такою рода проблемами. Мы ждем от вас спокойствия, бдительности и быстрой реакции. Никакого смущения и беспорядка. Иногда проблемы будут не столь очевидны, так что, будьте внимательны. Мы хотим спокойствия, бдительности и быстрой реакции.
Рекруты, только что прибывшие, займите свои места. Всем надеть наушники, смотреть на свои экраны.
Тил обратил внимание, что та половина класса, которая была здесь с самого начала, много медленнее надевала наушники и наклонялась к экрану. На экране шло объяснение насчет механизма под названием 606-Б. Детально показывалось, как разбирать и собирать эту вещь и следить, чтобы нумерованные ее части, механические и электронные, шли в нужном порядке. Но почему-то (может быть Тил пропустил начало, пока надевал наушники) он никак не мог понять, для чего служит этот 606-Б. Но фильм продолжался сорок минут, и за это время он получил уверенность, что сможет собрать эти проклятые детали даже во сне.
Нежный звон сигнализировал о конце периода, и все подняли головы. Тил посмотрел в своей программе, в какую комнату ему идти, и встал. По-видимому, все прибывшие позднее должны были остаться в этой комнате.
— Эй, — прошептал кто-то, и Тил повернулся в дверях. Среди оставшихся сидел Креветка. Тил кивнул ему, но тот выглядел растерянным. — Эй, — зашептал он снова, — какого дьявола они делали с вами, когда мы вошли. Вы все выглядели так...
— Прекратить разговоры! — на этот раз голос был явно мужским. — Ты, там, сзади, уходи! Быстро, в следующий класс!
И Тил вышел.
Два пролета вверх, и Тил вошел в класс, почти такой же, как и тот, из которого он вышел. Немолодой голос объявил:
— Всем сесть. Сейчас я оглашу список имен. Те, кого я назову, пойдут в комнату 51-Д. Вот...
Среди прочих он назвал Торна. А Тил даже не обратил внимания, что Торн был в одной с ним комнате.
После отбоя они некоторое время разговаривали в темноте.
Креветка:
— Эй, Лог, чему ты научился сегодня?
Лог:
— Собирать, разбирать, держать центральный стержень вертикально... Ладно, давай спать.
Тил:
— Лог, это был 606-Б?
Лог:
— Семь тридцать чего-то. Давайте спать. Я устал.
Креветка (обращаясь к Торну):
— А ты, большой парень, чему научился сегодня?
Торн:
— Не столь многому, чтобы стоило говорить. Завтра нам вставать в шесть. У нас враг за барьером, ты не забыл?
Креветка:
— Ага, помню. Спокойной ночи!
Тил:
— Лог, для чего служит семь тридцать чего-то?
Лог: зевок, затем храп.
Тишина.
На следующий день взводу был показан документальный фильм. Экран осветился и начался фильм без названия.
В первом кадре Тил увидел болотный пейзаж, каких было много в классных комнатах. Зеленый туман пузырился вокруг стеблей качающихся растений. Сцена сместилась на более плотную полосу земли. Мимо проплывали камни, ямы в земле, фрагмент машины — может, это 606-Б? — камера шла слишком быстро, чтобы можно было разглядеть. Наконец, камера остановилась перед развалинами армейских бараков. Одна стена сгорела и кровля провисла. Камера вплыла через обугленное отверстие в хижину.
В кресле сидел человек без головы. Несколько коек перевернуто. На смятой куче белья лежали два трупа. Камера вышла и показала труп солдата у наружной стена. Сцена оборвалась.
Сквозь туман Тил увидел ряды хижин, точно таких же, что и в предыдущей сцене. Несколько человек ходили вокруг. Камера подошла вплотную к молодому солдату и он сказал:
— Э-э... я думаю, здесь ошибка.
В громкоговорителе щелкнуло, и мужской голос сказал:
— В чем дело, рядовой Тил-211?
— Я же вроде должен работать на 606-Б?
Долгое молчание, затем женский голос:
— Коррекция будет сделана, когда и если понадобится.
Внезапно Тил смутился, от десятка мыслей, спутанных, как рыбачья леска. Смущение перешло в злость, а затем в страх. Что с ним хотят сделать? Для чего служит эта проклятая машина? Если он этого не знает, как он будет сражаться с врагом за...
Др-р-р!
Прежде, чем жужжание прекратилось, в мозгу Тила возникли слова, настолько отчетливые, что он сначала принял их за слова из громкоговорителя: спокойствие, бдительность, быстрая реакция. Он отбросил вопросы, которые только что пытался построить в мозгу.
Он медленно расслабился. Он спокоен. Он бдителен. Кое-кто в мастерской уже прекратил работу, так что он поднял связующий брус от рамы на столе. На миг ему захотелось швырнуть его в угол, но он осторожно поместил его между бисерными пластинками и ввернул спиральный болт на место.
В этот вечер некоторые солдаты вышли за дверь и сели за игру. Далеко за оградой, в городе, беспрерывно мигал бессмысленный свет.
В третьей неделе Тила поместили в темную комнату.
— Твое имя и номер.
— Тил-211-Б.
ДР-Р-Р-Р... Он качнулся назад и закрыл глаза, но вспышки света не было. Спокойствие, бдительность, быстрая реакция.
Кругом!
Он повернулся.
Вперед!
Он пошел. Он шел долго, и подумал, что наверное, вошел в туннель.
Др-р-р-р...
Спокойствие, бдительность, быстрая реакция. Он шел вперед, хотя напряженность в спине и плечах была почти болезненной. И на этот раз была вспышка света, по неяркого зеленого. Он мельком увидел туман, растения без листьев, где-то пузырилась грязь... Нет, это не была комната, его класс...
— Твое имя и номер.
— Э... Тил... 211... Б.
— Опиши, что видишь перед собой, продолжай идти.
Новая зеленая вспышка.
— Вроде... море, волны ударяются в песок, лодка... Др-р-р-р...
— Опиши, что видишь.
Свет снова вспыхнул.
— Нет, я имел в виду 606-Б или, может 605-Е, я не уверен... Я должен собрать ее. Я могу собрать и ту, и другую, они почти одинаковые, отличаются только боксом управления. Я налажу их... — И вдруг в мозг входит теплая, уютная мысль, и с ней потрясающее облегчение — чтобы мы могли сражаться с врагом за барьером. Для того они и существуют. Так должно быть. Это 606-Б, и я могу разобрать ее и собрать, разобрать и собрать...
Вспышка.
— Да, здесь грязь, растения без единого листочка, везде грязь, туман. И камешки. Нет, это не камешки, а раковины, очень красивые, красные, бронзовые и молочные, блестящие, словно кто-то их долго полировал....
Др-р-р-р...
— Долго...
Др-р-р-р-Камешки...
Боль в спине, бедрах, руках. Тил почти теряет сознание, останавливается, шатается, закрывает глаза руками, хотя вспышки света нет.
— Твое имя и номер.
— Э-э... Ти... мое имя Тил 60... 5... 6... Тил...
— Твое имя и номер.
Что-то, державшее язык Тила, вдруг исчезает, и у Тила вырывается крик:
— 606-Б! 606-Б! 606-Б! Я не знаю. Мне не сказали! Мне не сказали, которая... Мне не сказали!
— Твое имя и номер.
— Э-э-э... Тил-211-Б.
— Опиши, что видишь.
— Я вижу... грязь и растения, и хижины, где солдаты. Они сидят перед хижинами, играют в удачу. Я должен наладить машину, пока они играют, потому что... враг... да...
А за туманом что-то движется по грязи, расшвыривает растения. Тил сначала подумал, что вернулся один из танков, но это не был...
— Пет! Нет! — кричал Тил. — Она еще не налажена! Это 606-Б, я еще не наладил ее, а она движется! О, боже, она...
Др-р-р-р...
Потом, когда его вывели из комнаты, громкоговоритель сказал ему мягким женским голосом:
— А ты молодец! В самом деле молодец. Ты будешь ценным вкладом в пашу борьбу с врагом за барьером.
Он уже не был уверен, что именно происходило в комнате. Но раз он все сделал хорошо, он и чувствовал себя хорошо.
Вечером обезьяны играли между собой в удачу. Все остальные сидели на койках, смотрели на неуклюжую игру неандертальцев и почти не разговаривали.

Глава 5 

Джон Кошер шел по одной из радиальных улиц Торона мимо купеческих особняков, многоквартирных домов на границе с Адским Котлом, мимо участка, где развернулись палатки «Цирка Тритона», мимо пристаней, где «челноки» выгружали рабочих гидропонных садов. Ветер трепал его черные волосы. Черные глаза были спокойны, когда он шел через поток людей, высыпавших с пристани. Еще ниже стояли частные яхты. Он шел к королевскому пирсу. Двойная раковина, эмблема герцогини Петры, купалась в воде. У поручней появился Эркер.
— Привет, — сказал Джон. — Какие новости из университета?
— Я разговаривал с Катамом, — ответил Эркор, спускаясь к нему. — Он, похоже, здорово удивился, увидев меня. Расскажи мне о здешних новостях, а я расскажу тебе о моих.
— Алтер, по-видимому, с моей сестрой, так сообщила герцогиня. А Тил пошел в армию, сражаться с врагом за барьером.
— Катам сказал, что надо найти Лорда Пламени и изничтожить его как можно быстрее. А потом задавал вопросы.
— Зачем?
— Он говорит, что это историческая необходимость. Если бы Черджил не был уже убит, мы, вероятно, потратили бы больше времени на вычисление Лорда Пламени.
— Вроде звучит разумно.
Они оставили пирс и пошли по набережной.
— Эркор, что ты слышишь?
— Мозгом?
— Да.
— В тебе?
— Вокруг меня и во мне тоже.
Эркор улыбнулся.
— Ты, вероятно, думаешь, что это очень важно, поскольку сам ты не видишь, как я, и не слышишь, как я. Это не совсем так. — Он помолчал. — Я чувствую приблизительно на квартал во всех направлениях, во всяком случае, отчетливо. Вот работница, которая вспоминает, как ее брат умер, поев отравленной рыбы. В этом здании неандертальцу по имени Джеф, снится кто-то, кого он недавно жестоко избил на верхнем этаже. Некто Вал Поник сидит за столом и пытается написать стихотворение о девушке. Он смотрит на свой портрет, который девушка набросала красным мелком и повесила на стену и пишет: «Ренна, твои карие глаза открыты океану света...» Где-то в парке я чувствую женщину со стальным мозгом, которая быстро просматривает счетные книги... — Он вдруг улыбнулся. — Это твоя сестра, Джон. — Улыбка исчезла. — Что-то не так...
— В чем дело. Она в порядке?
— Да. Но есть что-то... в ее мозгу. Очень глубоко. — Эркор нахмурился и покачал головой. — Нет, не могу почувствовать, что это. Она как бы прячет это под чем-то другим. Я вижу рисунок, слышу звук того, но оно слишком глубоко, чтобы можно было добраться до смысла.
— А что ты чувствуешь в моем мозгу?
— Крик, резкий как нож.
— О чем крик?
— Об... осознании того, что ты зовешь свободой.
Джон улыбнулся.
— Я рад, что оно еще здесь. Знаешь, Эркор, мне поручено сделать как можно больше для окончания этой войны. Но я не вполне добровольно стал агентом Тройного Существа. Передо мной был выбор: смерть от радиации или присоединение к нему. Так что, я не буду свободным, пока Тройное Существо не оставит нас.
— Еще я слышу и в мозгу твоем, и в голосе, как сильно ты хочешь, чтобы я поверил тебе...
— Но это правда. Давай, читай дальше в мозгу.
— Я уже прочел. Я хочу, чтобы ты понял, Джон. Ты думаешь, что основное различие между мной и тобой в том, что я знаю твои мысли, а ты моих не знаешь. Дело не в этом. Главное различие в восприятии у вас, людей, и у нас, стражей. Разница между стражами-телепатами и стражами-нетелепатами — это разница между нормально видящими и дальтониками. Разница между людьми и лесными стражами — это разница между слепыми и зрячими.
— И это значит...
— И это значит, что то, что я слышу — не важно. А как я интерпретирую это — ты не можешь понять.
Они шли к центральному кольцу города. Небо на востоке потемнело. Они вдруг остановились.
— Лорд Пламени, — сказал Джон.
— Даже ты чувствуешь его, — сказал Эркор. Джон кивнул.
— Ты можешь точно указать, где он или в ком обитает?
— Пока нет.
Они пошли дальше.
— Что ты слышишь сейчас?
— Я слышу администратора одного из предприятий твоего отца, размышляющего не отразится ли убийство Черджила на его жаловании. Он разговаривает с женой насчет этого...
— Лорд Пламени, — снова сказал Джон.
— Мы приближаемся.
— Ты видишь, что он делает теперь?
— Пока нет.
Они шли мимо знакомого Джону особняка.
— Там твой отец, — сказал Эркор. — Он думает вызвать своего секретаря и продиктовать письмо интенданту Тилфара с выражением своей полной веры в военные успехи и присовокупить дар в полмиллиона. Будет ли реклама равноценна дару? — думает он.
— А думает ли он обо мне или моей сестре?
Эркор покачал головой. Они все ближе подходили к королевскому дворцу. Наконец они свернули под каменную арку, и Джон открыл дверь старинным ключом, которым до сих пор пользовались во дворце. Они прошли по коридору и свернули к широкой мраморной лестнице. Поднявшись на пятый этаж жилой башни, они вошли в апартаменты герцогини.
Петра стояла у окна и смотрела на вечерний город. Она повернулась, когда они вошли.
— Вы опоздали. Я чувствую Лорда Пламени, словно он в моей комнате.
— Он во дворце, — сказал Эркор.
— Близко? Ты можешь сказать, что он сделал на этот раз? Я анализировала правительственные рапорты за неделю и не нашла ничего, во что можно ткнуть пальцем.
— Пока что еще не все ясно. Может быть, он причастен к убийству Черджила?
— Возможно, — сказала Петра. — На это я тоже не могла пролить никакого света.
— Ты говоришь, он во дворце, — сказал Джон. — В каком направлении?
Эркор подумал и указал:
— Там.
Они вышли в коридор, прошли мимо незанятых теперь комнат королевы-матери и других помещений для королевских гостей и поднялись по короткой лестнице в холл, уставленный с обеих сторон статуями.
— Мы идем к тройному залу, — сказала Петра.
— Правильно, — кивнул Эркор.
Холл выходил в один из альковов тронного зала. На пятнадцатифутовых окнах висели тяжелые драпировки.
— Подойдите, — сказал Эркор.
В слабом освещении они видели, как его лоб собрался в складки. Он указал по диагонали через зал на один из многих других альковов.
— Мы разделимся, — прошептала Петра. — Не забудьте, нам надо увидеть его всем вместе.
Она двинулась влево, а Джон вправо. Держась в тени гобеленов, изображающих морской пейзаж, он прошел к пустому трону.
Раздался глухой голос:
— Что это? Кто тут?
Глаза Джона быстро устремились к алькову.
— Кто тут? Я вызову стражу... — белая фигура прошла через полосу света, неуверенно оглядываясь вокруг. — Кто здесь?
Король! Джон почувствовал боль узнавания и отступил от гобеленов. В то же время Эркор и герцогиня вышли из укрытия. Сначала король увидел только герцогиню и сказал:
— Петра! Вы меня напугали. Я на секунду подумал, что вы...
Затем...
Зелень пчелиных крыльев... Краснота полированного карбункула... паутина серебряного огня. Молния ударила в глаза Джона, и он нырнул в синий дым. Его мозг швырнуло через парсеки.
Он видел серое, громадные полосы серого, но с оттенками лавандового, красного, желтоватого, оранжевого. Он быстро сообразил, что он в пустыне под тусклым серым небом. Ветер пульсировал, и оттенки менялись: оранжевый отливал зеленым, красный светился желтым, голубоватый цвет слева углубился, но серый главенствовал над всем, бесконечный, зыбкий.
Усики Джона скользнули вверх по стволу. Корни вошли глубоко в песок, к потоку чистой фтористоводородной кислоты, питательной и холодной. Но здесь, на поверхности разряженная атмосфера была холодной, сухой и серой.
Три горячих чувствительных щели в его оболочке зарегистрировали присутствие двух других кактусов поблизости. Он снова зашелестел усиками, и те тоже прошелестели в ответ.
— Следи, — прошелестел Эркор, — он здесь...
Другой кактус (Петра) качнулся, усики зашелестели по песку.
За ближайшей дюной что-то подняло голову. Три глаза мигнули и ушли обратно.
Чувствилища Джона бессильно повисли.
Голова (черный оникс) поднялась снова, снова мигнули три глаза. Ящерица зашипела, острые как иглы зубы окаймляли губчатую пасть. Она снова зашипела, и яркий песок закружился перед ее ртом. Ящерица ползла по дюне на шести черных ногах, направляясь к Джону.
Джон внезапно вытянулся, схватил животное за шею. Задыхаясь, ящерица дернулась назад, но высокое растение, которое было Эркором, наклонилось, и три гибкие вайи окружили тело рептилии.
Герцогиня схватила две бьющиеся ноги, и когда все трое подались назад, шипение ящерицы перешло в визг. Он прекратился, когда горло было сжато усиками. Вот...
Было темно. Влажная почва скользила под грубой кожей Джона, когда его бескостное тело втискивалось в землю. С одной стороны чувствовалась вибрация (да, это Петра). Он стал закапываться под углом, пока не пробил разделяющий их слой земли, и они пошли вглубь вместе, соприкасаясь боками.
— Где Эркор? — спросил Джон.
— Он ушел вперед, к храму.
— Он снова в милости у жрицы?
— По-видимому. Она послала ему вызов горячий цикл назад.
— Его поступок был очень велик, и она вряд ли простила его. Я думаю, что и мы впутались в интригу.
Дрожь прошла по телу громадного червя рядом с Джоном.
— Надеюсь, что нет, — нервно провибрировала она. — Но все равно мы будем там. Будем ждать молитв в конце цикла, и я надеюсь, что она не произнесет открытого обвинения. Затем они молча пробивались к храму и к церемоний конца цикла.
Храм был участком мягкой почвы, влажной от ароматизированной жидкости, бьющей из всех углов подземного мира. Джон почувствовал экзотический запах еще до того, как изменилась текстура земли и он пробился в роскошный ил. Они свернули у края, дожидаясь, когда соберутся остальные черви и начнутся молитвы.
Когда наконец участок заполнился, по храму пошли знакомые вибрации жрицы, со своей паствой она общалась посредством хитроумной системы из двух металлических колец, окружавших участок, и когда она кружилась вокруг колец и говорила, ее слова слышались везде.
— Да здравствует великая богиня Земли, в чьей пищевой колее мы находимся, — начала жрица. — Пусть грязь всегда уступчива будет.
— Пусть никто под ее защитой не раздвоится, пока сам не решил, — ответила паства, и началась молитва.
Наконец ритуал был закончен, и жрица объявила:
— У нас хорошие известия для вас, друзья. Член нашего стада, который ранее вызвал наше неудовольствие, теперь снова с нами.
Джон почувствовал в вибрациях новый, но знакомый рисунок: видимо, Эркор вошел в храм. Но в то же время он понял, что здесь присутствует кто-то еще, кто был много длиннее, но внезапно сжался. И он осознал, что это Лорд Пламени. Герцогиня зашевелилась рядом.
— Лорд Пламени, — прошептала она, касаясь его бока. — Он — жрица!
— Я знаю, — шепнул он в ответ, а жрица между тем продолжала:
— Этот отступник, что снова с нами, устроил заговор, чтобы покончить с нашим циклическим обычаем приносить жертву богине Земли, одиннадцать отделенных детей. Он уверяет, что опускать их глубоко в землю, пока их тела не ссохнутся от Великого Центрального Жара, ниже нашего червиного достоинства. Но теперь он вернулся и согласен принести в жертву себя самого в начале следующего жаркою цикла, и с ним будут принесены в жертву два его сообщника...
Джон и Петра не стали дожидаться указующих вибраций, а сразу бросились вперед между другими поклоняющимися и заскользили по храмовой грязи. Джон столкнулся с телом, посылавшим вибрации Эркора, но тело это было вялым. Видимо, его наркотизировали и притащили сюда против его воли. Но Лорд Пламени...
Джон прыгнул па жрицу и обвился вокруг ее тела, а Петра уже вцепилась в нее. Нижним концом тела он подтащил к себе Эркора. Движение несколько оживило червя, но кто-то обвился вокруг говорящих колец и закричал:
— На помощь! На помощь! Жрицу убивают!
Другие мускулистые тела включились в драку, но не Лорд Пламени. Вот...
Поток синевы лился со скал. Гейзеры оранжевого вздымались от горячих камней, хлестали темное небо. Огонь был прекрасен, и единственный другой свет шел от трех лун в их быстро движущемся в ночи треугольнике.
Джон парил над огнем, экзальтация сжимала мускулы его груди. Воздух бился о его вощеные перья. Его свистящие крылья выгибались в ночь, когда он поднимался.
Открыв клюв, он издал поющий зов:
— Эркор! Петра! Где вы?
Голос Петры пропел:
— Я лечу над зелеными огнями, где горит медь, а сейчас над желтыми натриевыми...
Издалека пришел третий голос:
— Углеводород течет в прибое оранжевого...
Из сотен птиц вокруг к Джону присоединились две, и они вместе поднимались сквозь густеющий дым, пока воздух не охладил их крылья, которые бились как сердца, без остановки, без отдыха. Музыка менялась, мелодии сплетались и переходили одна в другую.
Дымный воздух прорезало карканье. Черные крылья захлопали среди золотых. Пролетая, черная птица яростно вырывала пурпурным клювом пух у других птиц. Ярко-красный коготь бил по глазам. Когда она пролетала сквозь тучу птиц, золотые перья падали вниз и сгорали в огне.
— Следуйте за ней, — крикнула Петра.
— Следуем, — ответили Джон и Эркор.
Джон понесся к мародеру: его клюв погрузился в черные перья. Эркор поднялся выше, а страшное хлопанье крыльев Петры било снизу. Затем клюв Эркора клюнул блестящий глаз, и громадные черные крылья затряслись и ослабли. Джон выпустил тело, и оно, крутясь, упало вниз, в огонь.
— Лорд Пламени там, — запели они.
Из дымящегося тела на скалах вырвалось последнее пламя, а затем Джон уловил нечто, воспарившее из пепла, услышал мощный взрыв мелодии, когда это новое существо поднималось к стае, и затем Джона окутал синий дым. Он попал в ловушку серебристого огня. Он затерялся в красном цвете полированного карбункула, его глаза затуманила слабая зелень мерцающих пчелиных крыльев.
Джон стоял в тронном зале и моргал.
Рядом с ним стояли в тусклом свете Петра и Эркор. Направо, в футе от трона, фигура короля распростерлась на полированных ступенях. Одна рука еще слабо двигалась. Джон подбежал к королю.
— Он жив!
Послышались шаги. Джон поднял глаза и увидел окруживших его стражников с поднятыми энергоножами. Кто-то включил освещение. Эркор и Петра стояли среди стражи.
— Что случилось с его Величеством?
Джон был взволнованным, на Петра спокойно ответила:
— Мы не знаем. Когда мы шли к тронному залу, мы услышали его крик. Затем он вдруг побежал по залу и упал.
— Он жив, — повторил Джон. — Вызовите врача.
— Отойдите, — сказал стражник, и Джон отступил. — Кто вы?
— Я кузина короля, — сказала герцогиня, — а это мои гости.
Страж нахмурился.
— Вам бы лучше вернуться в свои комнаты, Ваша Светлость. И оставайтесь там, пока мы все не выясним.
Подошел еще один страж.
— Да, сэр, к счастью, он включил камеры, прежде чем что-то случилось.
— Прекрасно, — сказал начальник стражи и оглядел по очереди Петру, Джона и Эркора. — Этот зал набит камерами, и их можно включать из десятка мест, — он ждал их реакции, но ее не было. — Мы их вскроем и увидим, что произошло. Прошу вас, идите к себе.
Джон, Эркор и герцогиня вышли из зала. В своей квартире герцогиня упала в кресло и запустила в волосы пальцы.
— Полагаю, что и здесь есть камеры и микрофоны, — сказала она, оглядываясь по сторонам.
Эркор подошел к стене, где был морской подводный пейзаж в коричневых и оранжевых тонах, и положил ладонь на стилизованный глаз осьминога.
— Сейчас нет, — сказал он, — или, во всяком случае, они ничего не слышат через это. Вообще-то говоря, они еще не поставили тут монитор.
— Эти камеры чуть не погубили нас, когда мы похищали принца Лита. Слава богу, на этот раз там ничего нет. Эркор, ты имел случай увидеть, что сделал Лорд Пламени в этот свой визит?
— В этот раз было труднее, — сказал Эркор. — Мозг людей чуточку тяжелее обшаривать, чем мозг неандертальцев, где он прятался в прошлый раз.
— Но что-нибудь ты можешь сказать?
— Могу сказать, кто убил Черджила.
— Кто же?
— Его Величество.
— И ты знаешь, зачем?
— В этом не уверен. В его мозгу было что-то еще... — он вдруг повернулся к Джону. — Помнишь, когда мы шли сюда, я ухватил мысли твоей сестры, и сказал, что что-то вроде не так? Я сказал, что там какое-то калейдоскопическое изображение, и я уловил его рисунок, но не смысл. В мозгу короля был тот же рисунок, тот же образ.
Помолчав, Джон спросил:
— Что означает это подобие?
— Оно означает, что они оба знали что-то одно, и даже чувствовали тот же путь. Но это было скрыто, как если бы они узнали и тут же постарались забыть. В мозгу Оска это было много сильнее, но оно было у обоих. И это, возможно, имеет какое-то отношение к Лорду Пламени.
— Тогда что же это произошло в обоих этих мозгах? — спросила Петра.
— Хороший вопрос, — сказал Эркор. — Мы пробовали его на Катаме, чтобы посмотреть, как он с ним разберется... среди множества других...
В дверь постучали. Появился начальник стражи.
— Ваша Светлость, джентльмены, фильмы просмотрены. Вы свободны приходить и уходить по вашей воле, но позднее вас, возможно, допросят...
— Его Величество сказал что-нибудь еще? — спросила Петра. Страж взглянул исподлобья.
— Его Величество скончался. — Он резко повернулся и вышел.
Джон медленно закрыл за ним дверь.
— Догадываюсь, — сказала Петра, — что изгнание Лорда Пламени оказалось таким ударом, какого король не вынес.
— Всякий здоровый человек устоял бы, — сказал Эркор, — но король всю жизнь был больным.
Петра сложила тонкие пальцы.
— Черджил убит по наущению короля. А теперь король умер из-за... — она не закончила фразы. — Со всеми этими военными делами правительство скоро полностью исказится. Все мелкие чиновники начнут качаться и изгибаться.
— Вы думаете, никто не попытается воспользоваться королевой-матерью как сплачивающей точкой? — спросил Джон.
— Сомневаюсь. Она спокойно живет в своей обители, мягкой комнате в Медицинском Центре под присмотром психиатров. Она страшно сдала за последний год. Я помню, какой властной личностью она была и могла бы тогда дать благо империи.
— Означает это, — сказал Эркор, — что принцу Литу пора вернуться.
Герцогиня кивнула.
— А кто наследник трона после Лита? — спросил Джон.
— Я, — коротко ответила Петра. — Сегодня вечером вы и Эркор должны ехать на материк и как можно скорее привезти принца сюда.
— Если мы найдем его в лесах.
— Найдем, — сказал Эркор.
Джон отодвинул штору и посмотрел на освещенный город. Транзитная лента тянулась из дворца, сверкая под луной.
— Не знаю, — сказал он, — но хотел бы я знать, не вышло ли это дело из повиновения. Никто не собирался убить короля — я во всяком случае.
— Не намекаете ли вы, что это сделала я? — спокойно спросила Петра. — Спросите Эркора, было ли у меня такое намерение.
— Нет, не спрошу, — сказал Джон. — Когда я был в тюрьме, я хотел... — он замолчал.
— Джон, кто был виноват в том, что вы попали в тюрьму?
— Три года назад я назвал бы короля Оска. Но мы оба тогда были школьниками. Да, нечто изломанное и садистское заставило его подначить меня пробраться в тронный зал и стащить королевское знамя. Но нечто равно глупое и опрометчивое заставило меня согласиться и настолько испугало меня, что я убил стражника, пытавшегося задержать меня. Но сейчас, когда я узнал, что король умер, я ожидал в себе чувство свершившейся мести, облегчение, свободу, но ничего этого не было. Я до сих пор не свободен, не только от Тройного Существа, но и от чего-то в самом себе.
— У всех так, — сказала Петра. — У вас, Джон, может быть, больше.
Не поворачиваясь от окна, Джон сказал:
— Эркор, ты можешь почувствовать это. Скажи мне, что это такое?
Голос Эркора был полон серьезного чувства, какого Джон у него еще не слышал:
— Не могу, Джон. Это другая маска, которую я не могу пробить.
Джон резко повернулся.
— Может, тебе кажется, что это вина? Но я очень тонко чувствую нечто, и это нечто не вина, Эркор. Это что-то другое.
Глаза гиганта сощурились в минутной сосредоточенности, а затем он сказал с ноткой неуверенности:
— Нет, это не вина.
— Я не понимаю, — сказал Джон. — Может быть, Катам прав. Каждый раз, когда мы изгоняем Лорда Пламени, я думаю... не является ли все это болезненной фантазией.
— Я знаю одно, — сказала герцогиня, — чем бы это ни являлось, мы можем действовать только так, как действуем. И мы должны как можно скорее вернуть в Торон принца Лита.
— Ладно, — сказал Джон, — значит, едем в лес и привозим Лита обратно.
— Да, — сказала герцогиня. — А я постараюсь узнать кое-что в совете и посмотреть, не смогу ли я перехватить смятение, которое последует.
Джон и Эркор вышли, в дверях Джон растерянно повторил:
— Болезненная фантазия.
— У тебя нет времени думать об этом, — ответил ему Эркор. — Подумай только раз или два и убеди себя, что это не фантазия.

Глава 6 

Вырвали человека из одного мира и швырнули в другой.
Подошвы сапог вязли в грязи, он был на вражеской территории за барьером. Земля здесь была мягкая, болотистая. Туман был таким же плотным, влажным, как осенний туман на море, окутывавший на рассвете рыбачью лодку. Воздух по-октябрьски холоден. И небо позади тумана слабо блестело, как полированные раковины.
Нет. Что-то не позволяло ему думать об этом. Нельзя. Тил пошел вперед. Он чувствовал себя неуверенно. На миг туман разошелся, и он увидел бараки, к которым и направился.
Почва стала тверже, и он наконец остановился перед дверью хижины. Света не было. Он чувствовал запах тумана, плавающего в темноте. Слегка пахло водорослями, и этот знакомый запах сделал все более реальным.
— Алло! — окликнул он.
— Привет, — отозвался знакомый голос. Из тумана появилось лицо Торна. — Значит, и ты здесь. Настоящая ловушка.
— Ну.
— Вот твоя койка. — Тил вошел внутрь хижины и увидел у стены ряд коек.
— А в какой стороне враг? — спросил он. — И где все остальные?
— Мы позади линии огня. А остальные скоро будут здесь.
— Здесь, как в аду, ничего не видно, — сказал Тил, косясь на дверь. — Кто-нибудь из этих проклятых ублюдков, может, шляется здесь, подкрадется и сожжет тебя, откуда ты знаешь?
Торн пожал плечами.
— Эй, парень! — в дверях показалась тень. — Креветка! Как тебе здесь нравится?
— Сырость! И пахнет, как в брюхе старого омара.
Еще одна тень закрыла вход.
— Ух, здесь ничего не видно.
— А здесь нечего смотреть, обезьяна — Креветка повернулся к своей койке и лег. — Этот транзитный прыжок принес чертовски многих. Когда враг появится, разбуди меня, но не раньше, понял?
— Привет, Тил, — сказал Лог, входя в хижину. — Я будут играть с тобой в «бродягу».
— Я побью тебя.
— А мне все равно. Мне просто хочется играть.
— Ладно, — сказал Тил. — Пару туров.
Лог прилег у двери, где было светлее и высыпал на порог горсть медяков. Тил тоже сел на корточки и помог выложить монеты квадратом.
На его руки упала тень. Он и Лог подняли глаза. В тумане стоял лесной страж. Лица его не было видно, только желтые глаза.
— Подвиньтесь, я хочу войти, — холодно сказал он. Если бы голос имел цвет, подумал Тил, он блестел бы, как смазанная сталь.
— Разве ты не можешь перешагнуть? — вежливо спросил Лог. — Мы только что уложили монеты... — и вдруг лицо его осветилось радостью. — Ой, Курл! Ты тоже здесь?! Ты первый, кого я встретил, из дома. Рад тебя видеть...
Нога в сапоге выбросилась вперед. Тил и Лог вовремя убрали руки. Монеты разлетелись.
— Курл! — крикнул ему вслед Лог. — Что с тобой? Какие манеры! Будь ты моих размеров, я бы вздул тебя!
— Успокойся, Лог, — сказал Тил. Что-то в голосе стража показывало напряженность, и он не хотел, чтобы она прорвалась. Вспомнив, что Торн говорил о восприимчивости, Тил подумал, что не чувствует ли Лог это тоже.
— Но я знал этого пария в лесу, — сказал Лог, собирая монеты. — Курл был моим другом, а теперь ведет себя, как обезьяна, которая должна была бы весить совсем мало.
— Эй, ребята, вы новички здесь? — еще один неандерталец появился в дверях.
— Да, — сказал Торн.
— Тогда выходите, — сказал неандерталец. — Я кое-что покажу вам.
Торн, Лог и Тил вышли.
— Меня зовут Илло, — представился неандерталец.
— Что ты хочешь показать нам? — спросил Тил.
— Увидишь, — сказал Илло. — Мы показываем это каждому, или некоторым, во всяком случае.
Они вышли на поляну между хижинами. В центре ее стоял шест. Подойдя ближе, Тил увидел, что на шесте прибит знак, указывающий в туман:
«ТОРОМОН — ДОРОГА ДОМОЙ»
— Это поставил Разведчик, — сказал Илло.
— Какой Разведчик? — спросил Тил.
— Лесной страж в вашей хижине, по имени Курл. Он пришел как раз передо мной, — ответил Илло и посмотрел на знак. — Разве тебе не становится лучше?
Тил был в замешательстве. Но Лог положив на шест свои окорокообразные руки, удовлетворенно сказал:
— Угу. Теперь мы знаем, в какой стороне наш дом. Это означает, что мы знаем, где мы. И я чувствую себя лучше.
— Я же говорил, — усмехнулся Илло. — Мы показываем это всем новичкам.
— Значит, это поставил Курл? — спросил Лог. — Да, это на него похоже. В лесу он множество раз заставлял меня чувствовать себя лучше. Почему он так странно действует?
Илло пожал плечами.
— Здесь многие действуют странно. Через некоторое время вы привыкнете.
— А ты давно здесь? — спросил Лог.
— Ну... очень давно. Ты знал Разведчика там, дома? Расскажи, что делается дома.
— Все чокнулись, — сказал Лог. — Только и говорят о войне, больше ни о чем.
Илло кивнул.
— А теперь ты сам на войне. Разведчик здесь чертовски важный парень. Расскажи мне о Курле, каким ты звал его в лесу.
— Ну, он явно отличался от теперешнего... — и оба неандертальца отошли, оставив Торна и Тила.
— Интересно, как он это вычислил? — сказал Тил, разглядывая знак.
— Видимо, знает математику, — ответил Торн.
Когда они вернулись к баракам, большая часть коек была занята. В неосвещенной хижине сквозь висящий даже внутри туман люди выглядели тенями. Тил потел к своей койке и сел. Фигура на соседней конке повернулась.
— Ты из новых парней, пришедших заполнить дыры?
— Какие дыры?
— Ну, замена.
Тил не мог различить лица, и через некоторое время ему вспомнился голос из громкоговорителя на занятиях.
— А что случилось с теми, кого мы заменили?
— Тебе обязательно это знать?
— Нет. Не обязательно. Ну-ну. А что точно вы здесь делаете?
— Ну... — промычала тень, — это зависит от того, чему тебя учили.
— Я механик-ремонтник 606-Б. И так же хорошо знаю 605-Б.
— Ага, тогда у тебя не будет проблем с поисками, чего бы сделать.
Тил усмехнулся и почувствовал жаркую уверенность.
— Я, пожалуй, посплю, — сказала тень.
— Слышь, еще один вопрос, — Тил понизил голос. — Как насчет этого желтоглазого стража?
— Ты имеешь в виду Курла, Разведчика? — спросил человек сзади.
— Ну, того, что поставил указатель.
— Так что ты подразумеваешь под «как насчет» него?
— Ну, он действует как-то странно.
— Так и есть, — ответил голос. — Он Разведчик. Ты тоже был бы странным, если бы делал то, что он. Но поговорим об этом в другой раз, я хочу спать.
— Ладно, — сказал Тил. — Приятного сна.
Он сидел и размышлял, каковы функции Курла, а потом задумался, кого же он, Тил, заменил. Надо бы спросить, что случилось с тем человеком, но... он порадовался, что здесь есть работа по ремонту 606-Б, потому что он мог бы получить машину в разобранном виде, собрать ее, заменить изношенные детали. Если бы он только знал, что... Нет, он не должен думать об этом. Лучше думать о том, что дает хорошее самочувствие.
Через несколько часов Тил бродил возле бараков и услышал голос:
— Кто это?
— Тил 211-Б.
— А, привет, это я, Лог.
— А, это ты, обезьяна. А я думал, что сержант или еще кто.
— Нет, черт побери. — Лог появился в тумане. — Ты тоже напугал меня.
Он едва достигал плеча Тила, но улыбка его сияла сквозь туман.
— Твой приятель Илло сказал тебе что-нибудь насчет того, что готовится.
— Не знаю, понял ли я это. — Лог почесал голову.
— Что именно он сказал?
— Сначала он сказал, что мы перед главной линией вражеских сил. Мы часть полосы перед этой линией. И еще Илло сказал, что боятся, как бы враг не окружил нас и не напал с тыла.
— Чего же ты не понял?
— Как они могут напасть с тыла, если они перед линией баз? И в тридцати милях от нее?
— Очень просто, — начал Тил, но сделал паузу, вспомнив, что говорил ему Торн насчет восприимчивости. — Лог, какова длина линии баз?
— Не знаю. С одного конца до другого, — сказал Лог, пожимая плечами. — Какая это длина?
— Такая и нужна: с одного конца до другого. А допустим, враг обойдет вокруг концов, тогда он и окажется позади нас, верно?
Лог подумал.
— Ага. Наверное, они так и сделают. Я не подумал об обходе. Это значит, что мы в опасности, а?
— Думаю, да, — сказал Тил, чувствуя тревогу и в то же время некоторое превосходство, что решил топологическую задачу Лога. Вероятно, Торн чувствовал то же самое по отношению к нему, Тилу, подумал он. Освидетельствовав свои ощущения, он успокоился, поскольку не нашел в них ничего обидного для обезьяны. — Для того мы и здесь, Лог, чтобы быть в опасности.
— Угу. У нас враг за барьером. Только теперь мы и сами за барьером.
Они подошли к утесу.
— Камень, — сказал Лог, положив ладони на разбитую поверхность. — Они напоминают мне... — он не закончил фразы.
— Лог, как было там, откуда ты пришел?
— Ты имеешь в виду... дом?
— Какой у тебя дом?
— Дом... это... место, где я жил. Нора... и Норм, и Кваг. Они жили там со мной. Норм — моя дочь. — У тебя есть дочь? Сколько ей лет? А сколько тебе?
— Ей четыре лета. А мне девятнадцать зим.
Тил вспомнил, что средняя продолжительность жизни у новых неандертальцев сорок пять лет. Казалось бы, при такой короткой жизни все должно быть по-другому. Оказывается — дочь, семья. Тил почувствовал уважение к этому конденсированному, чужому образу жизни.
— Какой у тебя дом? — спросил он снова.
— Он был в лесу.
— А еще что?
— Он был в разрушенном каменном здании, в «руинах», как это называют. Оставшийся после Великого Пожара. Большие деревья сбили большую часть здания, и там были лестницы, ведущие наверх прямо в открытый воздух. Дети играли на ступенях, а когда приходил ветер, мы забирались в угол внутри здания и пели ветру, а когда лилась вода с неба, мы пели воде. Когда было очень жарко, мы танцевали для луны, только по-другому, потому что солнце и луна разные и не похожи на дождь и ветер. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Иногда мы чинили кожу над отверстием в стене. Выходили и выслеживали кабана, и снаружи уже не был дом. Там...
— Остаток большого мира, — подсказал Тил.
— Да. И он очень, очень большой, этот остаток. Он сильно отличается от дома. Дом... — он сделал, паузу я вернулся к первоначальному определению:
— Дом — это где я живу. Наверное, вы, большие и мудрые люди, думаете, что это глупо. Вы должны знать, что такое дом.
— А разве ты думаешь, что это глупо?
— Нет, — сказал Лог. — Но...
— Тогда и не печалься. Вовсе это не глупо. Лог, видимо, был удовлетворен.
— А какой дом у тебя? Это место, где ты живешь?
— Нет, — сказал Тил. — Во всяком случае, я не жил там три года. Я оставил его, когда в четырнадцать лот приехал в Торон.
— Кое-кто из моего парода поехал туда. Не знаю, правится ли им там. Те, кто вернулся обратно, говорили, что город очень сложен.
— Это верно.
— А что ты делал в городе?
— Да, так, мотался туда-сюда, — уклончиво ответил Тил. — Работу найти не смог, потому что ее мало, и наконец, пошел в армию. Скажи, Илло говорил тебе что-нибудь насчет твоего друга Курла?
— Стража, который поставил указатель?
— Да, и расшвырял нашу игру.
— Ох, у него никаких манер. Я знаю только, что он очень влиятельная особа здесь. Правда, я не знаю, что он тут делает.
— Может, ходит и шпионит за врагом, судя по его имени, Разведчик. Хотел бы я знать, как выглядят враги.
— А знаешь, ты прав. Как мы будем сражаться с ними, если мы их не видели? Придет кто-нибудь из них и скажет «привет», а мы и не узнаем, что это враг?
— Узнаем.
— Ну, — сказал Лог, подумав, — вроде бы должны.

Глава 7 

Звезды над яхтой были неподвижны. Вода билась о корпус. На горизонте уменьшались и тонули башни Торона.
— Как ты думаешь, ты узнал бы принца, если бы он вдруг появился и сказал «привет»? — спросил Джон Эркора. Ветер прикладывал холодную ладонь к его щеке, холодные пальцы играли его волосами.
— Не знаю, — ответил Эркор. — Его мозг должен был измениться, тело — вырасти.
Джон наклонился и прищурился, стараясь разглядеть что-нибудь между двумя полотнами черноты — неба и моря, сливающимися перед ними.
— Не поспать ли нам? — сказал он, — Мы будем там на рассвете.
И они отошли от поручней.
Солнце пробивалось сквозь слои ночи, пока не загоралось в воде. Берег был уже виден. Лес подходил почта к самой бухте. Когда-то тут был иммиграционный порт с материка на островной город. Теперь обгорелый док повис там, где три года назад разбился военный самолет. Джон поднялся на палубу и не увидел других судов.. Небо прорезал тонкий вой. Высоко над Джоном неожиданно сверкнули самолеты. Эго была военные машины, перевозившие рекрутов из Торона в Тилфар. С трудом причалив к разрушенному доку, Джон и Эркор выскочили на берег и через полчаса уже стояли среди деревьев. Эркор прислушался, положив ладонь на ствол дерева.
— Теперь ты дома, — сказал Джон. — Каково это ощущение?
— Не такое, как ты думаешь. Я еще ничего не слышу. Пошли дальше.
Они быстро шли лесом. Деревья резко утончились, и Джон увидел впереди блеск, вероятно, отражение солнца в море. Они дошли до утеса, спускавшегося уступами вниз. В пятидесяти футах внизу, но все еще в сотне футов от воды, было обширное каменное плато. Оно горело под солнцем. Маленький храм в конце отбрасывал резкую тень.
— Жрец здесь, — сказал Эркор. — Идем вниз.
Прежде чем они достигли плато, из двери храма вышел человек. Ветер раздувал его черную мантию. На плече висел на кожаном ремешке рог из раковины. Лицо его было много старше, чем у любого другого стража, которого Джон когда-либо видел.
— Зачем ты вернулся? — спросил жрец.
— Взять молодого короля править в Тороне. Его брат, король Оск, умер.
— Здесь в лесу нет королей, — сказал жрец. — Ты ушел от нас, зачем ты вернулся?
Помолчав, Эркор сказал:
— Три года назад молодой светловолосый мальчик пришел в лес. Он был младшим братом короля. Король умер. Теперь мальчик должен править.
Джон обратил внимание, что жрец не был отмечен тройным рубцом телепата.
— Ты чего-то хочешь от него? Ты пришел, чтобы взять что-то из его мозга? Ты знаешь, что это не разрешено.
— Я ничего не возьму из его мозга. Его согласие должно быть дано, а не взято.
— Он не из лесного народа?
— Нет. Он пришел сюда и решил воспользоваться гостеприимством нашего народа. И он вправе уйти. Могу ли я получить разрешение искать его?
Жрец некоторое время молчал.
— Ты можешь искать его, где хочешь, своими методами, — сказал он наконец и вернулся в храм. Джон и Эркор снова пошли в лес.
— Что все это значит? — спросил Джон.
— Много ли из этого ты понял? — спросил Эркор. — Я не имею в виду слова, а то, что было за ними.
— Ты спросил у него разрешения искать Лита... и сказал, зачем ты пришел.
— Да, но я сделал много больше, я, как бы ты сказал, подтвердил статус кво. Дело в том, что среди лесных братьев телепаты находятся в двусмысленном положении и неудобном. В сущности из-за этого я и ушел. Остальные сразу видят, что телепаты выше, и боятся. Понятно, природа нацелена на то, что со временем все стражи станут рождаться телепатами, однако, нетелепаты знают, что это меньшинство растет и угрожает им. Поэтому телепатов нужно отмечать при выявлении и подтвердить номинальную власть жреца-нетелепата. Это сохраняет мир и позволяет природе идти дальше.
— Не хочется думать, что случилось бы, если бы телепаты стали родиться у нас, людей, — сказал Джон. — Тут мир сохранился бы недолго.
Эркор кивнул.
— Вот поэтому мы и скрываем от вас паши способности, насколько это возможно.
— Я сам иногда желал бы слышать мысли других людей, — сказал Джон.
— Это равносильно тому, чтобы дать цветное зрение человеку, неспособному отличить одну форму от другой и не могущему даже оценивать расстояния. Сначала это было бы забавно, вроде игры, а потом стало бы ненужно, и досадной помехой для тебя.
Джон пожал плечами.
— Где мы будем искать Лита?
— Сначала найдем кого-нибудь и поспрошаем о мальчике.
— Именно это жрец и имел в виду, когда сказал, что ты можешь искать где и как хочешь?
— Да.
— Может, твой народ более цивилизован, чем мы.
Эркор рассмеялся.
Десятки троп тянулись, как капилляры по телу леса. Джон и Эркор прошли многие из них, прежде чем Джон начал замечать разбросанные кучки сбитых листьев на черной земле, сломанные веточки, легкие уплотнения почвы, указывающие, что тут кто-то проходил.
— Вон там, — сказал Эркор, — две женщины дремлют на траве. Одна из них видела странного светловолосого мальчика, слегка хромавшего, не из лесного народа. Похож на Лита.
— Откуда у него хромота?
Эркор пожал плечами и, помолчав, сказал:
— Мужчина, прошедший там, однажды охотился со светловолосым мальчиком. Шесть месяцев назад они вместе ставили ловушки.
— За шесть месяцев он мог уйти куда угодно.
— Правильно.
Внезапно Эркор становился, и Джон тоже застыл рядом. Через секунду листья пред ними раздвинулись, и высокий страж с копной седых волос шагнул вперед. По левой стороне лица бежали три рубца.
— Вы идете за молодым иностранцем, — сказал он.
— Ты знаешь, где он сейчас, — сказал Эркор. — Ты знаешь, что он идет мимо больших камней, сейчас остановился, оперся на палку и вглядывается в небо.
— Ты не следуешь за паутиной мысли, в центре которой он находится, — сказал седой старик.
Ничего не говоря больше, Эркор пошел дальше, а седой прошел мимо них в своем направлении.
— Теперь ты знаешь, где Лит? — спросил Джон. Эркор кивнул.
— Почему вы разговаривали вслух?
— Из вежливости.
— Вы говорите вслух, когда хотите быть вежливыми друг с другом?
Эркор взглянул на Джона.
— Мы были вежливыми с тобой.
Они шли дальше, Эркор вдруг сказал:
— Что-то не так.
— С принцем?
— Нет, с мысленным рисунком, за которым я следую. Это вроде радарной сети, которую все телепаты, или большая часть их, поддерживают для направления, для информации. Просишь разрешения воспользоваться ею. Но в ней что-то не правильное. — Он остановился. — Джон, это смотрит на весь мир, как тот рисунок, что я видел у твоей сестры и у короля.
— Но зачем же этому быть в лесу? Можешь ты сказать, что это означает?
Эркор покачал головой.
— Принц за теми деревьями, — сказал он. — Пожалуй, лучше сначала тебе одному поговорить с ним. Он быстрее все вспомнит.
— А разве он не помнит?
— Все это было давно, а он еще мальчик.
Джон кивнул и зашагал вперед.
Фигура резко повернулась, светлые глаза на темпом лице прищурились.
— Ваше Величество, — сказал Джон. — Вас зовут Лит? Вы наследник трона Торомона?
Мальчик стоял неподвижно. В одной коричневой руке он держал посох. Он носил одежду лесных жителей: кожаные штаны и шкура на одном плече в качестве накидки. Ноги были босые.
— Ваше Величество, — снова сказал Джон.
Глаза раскрылись, удивленно яркие на бронзовом лице.
— Извините... извините меня... — голос был хриплый, но юношеский, — что я говорю медленно... я не... говорил... очень давно...
Джон улыбнулся.
— Вы помните меня? Я с другом привез вас сюда три года назад. Теперь мы снова здесь, чтобы увезти вас обратно. Вы помните, что вас послала сюда герцогиня Петра?
— Петра? — Лит сделал паузу и огляделся вокруг, как бы ища ответа у деревьев.
— Моя... кузина Петра? Она рассказывала мне сказку о бежавшем заключенном. Только это была не сказка, а быль...
— Правильно, я и есть тот заключенный.
— Зачем вы пришли? — спросил юноша.
— Ваш брат умер. Вы должны занять трон.
— Значит, вы знаете моего брата?
— Знал, но очень давно, до того, как попал в тюрьму. Мне было тогда примерно столько же лет, сколько вам теперь.
— Плохо, — сказал принц. Он сделал несколько шагов и Джон заметил легкую хромоту. — Там идет война. Я слышал о ней несколько раз, когда приезжали брать людей из леса сражаться с... врагом за барьером. Я хочу узнать многое, и там будет много дел. Теперь я вспомнил.
Они пошли к тому месту, где их ждал Эркор. Джон удивился, как быстро юноша приспособился к повой ситуации. Тонкость восприятия, думал он, или просто жизнь среди этого народа оказала такое воздействие на принца.

* * * 

Они почти достигли берега, когда Эркор неожиданно остановился.
— Судно!
— Что с ним? — спросил Джон. Они были еще в лесу.
— Неды в доках, пытаются потопить корабль.
— Здесь, с побережья? — спросил Джон. — Зачем? Я думал, что неды только в городе.
— Банды распространились по всему Торомону. С ними лесной страж и... я видел этот рисунок!
— Зачем они хотят утопить яхту? Ты видишь какую-нибудь причину?
Эркор покачал головой.
— Команда защищается. Один матрос пытался запустить мотор, но огненное лезвие хлестнуло его по спине, и он с криком упал на панель управления. Блеск огня в глазах человека, который прыгнул назад с наклонившейся палубы, когда волна хлынула через борт и закипела на судне в огне. Дым окутал рулевое колесо, где лежит матрос. — Эркор тяжело вздохнул.
— Но зачем? — спросил Джон. — Чего они хотят? У них есть какой-то план?
— Нет, я не могу определить плана.
— Что же нам делать? — спросил Лит.
— Каким-то способом нам надо вернуться. Может быть, сумеем отплыть из рыбачьей деревни или на грузовом пароходе, везущем руду с рудников в Торон.
Они снова шли по лесу до ночи, спали на краю поляны, а с рассветом продолжали путь.
Эркор первым услышал звук. Затем и двое других остановились и прислушались. За деревьями в утреннем воздухе тонко звучала калиопа...

Глава 8 

— ...А затем начали бросать в нас огонь. Мы бросились за те каменные мешки, как каракатицы. У них есть что-то горящее, как солнце, а там, где оно бьет, его скрывает туман. Я раза два был в передовых отрядах, чтобы установить начало постоянного лагеря, но ничего не вышло. То, что они делают, просто ужасно: повсюду разбросанные куски ребят. Нам говорили, что пройти тут будет столь же легко, как разрезать плод кхарбы. Говорили, что здесь, вероятно, стрельбы не будет. Ну, а я вовсе не хотел кончить так, как эти выпотрошенные отряды, и клянусь, готов был выйти из-за мешков и драться. И вдруг началась какая-то свалка футах в двадцати ниже. Ну, все, подумал я, они пробились и через десять секунд я мертвый. Но я ошибся. Суматоха внизу усилилась, затем кто-то включил фонарик, и я увидел в тумане высокую фигуру. Это возвращался Курл. Я мигом очутился внизу. Все столпились внизу, вокруг него, послушать, что он скажет. Он присел на корточки в грязь и велел парню с фонариком посветить. И начал рисовать на мягкой земле. «Это наша стена. Здесь гнездо, и здесь, так что они могут бить вдоль стены. Но помните, это только два лагеря. Если вы пойдете по прямой, вы пройдете мимо обоих, и они не увидят вас. Так что идите в этом направлении, оно приведет вас прямо к нашей базе». Прежде чем мы успели задать ему какой-нибудь вопрос, он перебрался через стену и исчез в темноте. Я тоже перелез и побежал следом за каким-то парнем. Этот Разведчик, — закончил повествователь, сидевший на пустой клети от машины, в то время, как остальные сидели на куче досок перед бараками, — чертовски хороший парень. — Он посмотрел на Тила. — Так что, ты не задирайся с ним. Ну да, он со странностями, но...
Перед костром прошла тень. Свет коснулся длинной шеи, открытого ворота, желтых глаз. Курл окинул всех взглядом и пошел к хижине. Креветка, стоявший в дверях, посторонился. Через минуту заскрипели пружины койки.
— Он в самом деле близко видел врага? — спросил кто-то.
— Ну, если кто и видел, то это он, — тихо ответил рассказчик и зевнул. — Пойду спать. Здесь так же тяжело вставать, как и в Торомоне.
Другие стали тоже расходиться. Тил уже входил в хижину, как вдруг услышал звук, средний между чириканьем и писком. Тил заглянул за угол хижины и затаил дыхание. Что-то двигалось в грязи. Тил быстро нырнул обратно и схватил за плечо кого-то из солдат.
— Там кто-то есть! — прошептал он. — Слышишь?
Раздался смех, и плечо под рукой Тила затряслось.
— Брось, солдат, это просто хлопун. Они иногда бродят здесь.
— Что они такое?
— Кто знает. Животные, я думаю. А может, растения. Они никому не мешают, разве что шумят немного.
Звуки раздались снова, отчетливое регулярное хлопанье, затем писклявая мелодия.
Тил вошел в хижину, разделся и лег. Равномерное хлопанье снаружи напомнило хлопанье ткацкого станка матери, ладоней отца, стряхивающего воду с плаща, его бьющего ремня...
Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Тил открыл глаза. Было раннее утро. Звук шел прямо из под двери. Тил сунул ноги во влажные сапоги и пошел к двери. Последний ночной костер погас, угли и полусгоревшие доски лежали в нескольких футах от него. Вокруг нервно ходила не то птица, не то животное, а может, исключительно самособравшаяся перьевая метелка для смахивания пыли. Существо исследовало остатки костра, стоя на трех широких перепончатых лапах, а четвертой подталкивало уголек. Оно трижды обошло вокруг него, присело и... стало клевать его!
Сначала Тил подумал, что видит голову или хвост, по нет, все тело было бесформенным клубком перьев. Животное похлопало вокруг другого уголька и издало свое пищащее кудахтанье. Тил вышел и остановился в дверях. Создание, видимо, заметило его, сделало шесть хлопающих шагов к нему, наклонилось и два раза присело.
Тил засмеялся и хлопун закудахтал.
— Эй, что это? — спросил Лог. Тил пожал плечами.
— А он симпатичный, — сказал Лог.
Хлопун попятился, а затем осторожно подобрался ближе к двери. Тил протянул руку и быстро щелкнул пальцами.
— Он кусается? — спросил Лог.
— Сейчас узнаем.
Хлопун отскочил на десять дюймов в снова присел.
— Подъема еще не было. Почему вы встали?
Тил и Лог быстро повернулись па стальной голос позади. К двери шел Разведчик.
— Либо заткнитесь, либо выйдите, — сказал Курл. — Люди-то спят, Лог. Если хотите трепаться — уходите отсюда. — Затем он увидел хлопуна. Тил и Лог вышли и неловко стали у стены. Курл с улыбкой смотрел на них. Он указал на хлопуна, который делал теперь арабеск двумя ногами и как бы слушал.
— Эго твой друг? Хочешь иметь домашнего любимца?
Тил пожал плечами. Курл наклонился, поднял уголок и поднес его к хлопуну. Создание опустило ноги, подбежало к руке, вспрыгнуло на нее и присело, а затем быстро обвило перепончатыми лапками запястье Курла. Когда Курл выпрямился, животное повисло на его руке.
— Вытяни руку, — сказал Курл Тилу.
Тил вытянул руку рядом с рукой Курла. Курл начал сжимать кулак. Хлопун вдруг заволновался и осторожно переместился на руку Тила.
— Он любит уголь и тепло, — сказал Курл. — Давай ему и то, и другое, и он останется с тобой. — Он повернулся и зашагал в туман.
— Не иначе, как пошел вынюхивать какой-нибудь вражеский лагерь, — сказал Лог. — Что ты будешь делать с этим зверем?
Тил посмотрел на хлопуна, хлопун открыл глаза и тоже посмотрел на Тила. Юноша громко рассмеялся.
Глаз имел молочный оттенок полированной раковины, пронизанный золотыми жилками. Другой глаз отливал перламутром. Затем оба глаза закрылись, сквозь перья блеснул третий, тоже, как и первый, пронизанный жилками, только красными.
— Видел ты такое? — спросил Тил, но третий глаз закрылся.
— Что?
— Ну, этого уже нет.
Лог зевнул.
— Пропусти меня в хижину и дай доспать мои последние пять минут, — сказал он. — Я встал только затем, чтобы посмотреть, что ты там разглядываешь. — Он вошел в хижину.
Тил поднял хлопуна и стал его рассматривать. В перьях появилось семь глаз без зрачков. Их приглушенная серебряная поверхность отливала пастельным глянцем. Теплое чувство, поборовшее холод тумана, пронизало Тила. Он был за барьером, смотрел в дружеские, знакомые, такие знакомые пастельные глаза.
В этот вечер он проверил 606-Б. Асбестовое покрытие на одной зажимной пластине облезло, так что он снял ее и отнес на склад, где получил новую. Один раз танк прошел так близко, что Тил увидел в открытом куполе Креветку.
— Как идет? — спросил Тил.
— Могу повернуть его почти на пол оборота.
— Поздравляю.
Танк прогремел дальше, и его скрыл туман. Тил вдруг заметил, что хлопуна нет на месте — на верхушке сборочной стойки. Он быстро огляделся вокруг. Откуда-то позади Тила послышалось хлопанье. Тил вытер руки о штаны, повернулся и пошел в туман. Один раз он споткнулся и чуть не упал. Обретя равновесие, он увидел, что стоит как раз перед полукругом хижиа. Щебет доносился слева. Тил перелез через трехфутовую каменную стену, остановился и щелкнул пальцами. Щебет тут же возобновился, но достаточно далеко. Тил побежал вперед.
— Эй, иди сюда! Возвращайся и оставайся со мной!
Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Тил пробежал шагов двадцать.
Когда он остановился, хлопун остановился тоже и закудахтал.
— Ну и черт с тобой! — сказал Тил и пошел назад. Он сделал несколько шагов, но вдруг замедлил ход и нахмурился. Он сделал пять шагов вправо и наткнулся на группу безлистых деревьев. Он еще сильнее нахмурился и пошел в другом направлении. Через пять минут он обратил внимание, что земля под ногами стала исключительно твердой. Он не помнил, чтобы когда-нибудь шел по такой. Он пошел дальше. Что-то ударило его по шее. Оказывается, он снова зашел в рощу колючих деревьев. Но прутик, хлестнувший его по лицу, не был острым и колючим, но гнулся, как резиновый. Мысль об утерянном значении этого скользнула в его мозгу. Рука его отдернулась назад, шея и часть спины как бы ощетинились. Он отступил от скелетоподобных деревьев на шатких ногах. Туман был очень плотным.
Что-то защебетало слева. Тил резко повернул вправо и побежал. Сначала грунт был твердым, затем мягким. Туман вползал в легкие, жалил ноздри. Тил бежал.
Он вовремя успел вытянуть руки, чтобы не удариться лицом о внезапно выросшую перед ним скалу. Утес был громадный: он исчезал наверху и по обе стороны. Тил прижался спиной к камню и пытался закрыть глаза, но они упорно не хотели закрываться и истерически вглядывались во мглу. Что-то двигалось к нему.
— Ты выбрал чертовски неподходящее время для прогулок, — сказал Курл и хлопнул ладонью по груди Тила, который почти терял сознание. — Дыши!
Тил стал дышать и сам отклонился от утеса. Рубашка его была мокрой от пота.
— Не падай, — сказал Курл. — Я не намерен нести тебя.
Тил не упал.
— Пошли. Не стоять же здесь всю ночь.
Ноги Тила не желали работать, и первые шаги были неуверенными.
— Где... где мы?
— Примерно в сорока ярдах от вражеского гнезда, — медленно сказал Курл.
Это остановило Тила.
— Подожди минутку... — он задохнулся. — Я же не мог зайти так далеко.
— Они не ждут, когда мы придем к ним. Давай, двигай. Мы нигде не в безопасности.
— Подожди минутку, — снова взмолился Тил. — Ты хочешь сказать, что они на самом деле располагаются лагерем... Я имею в виду, что ты видел их. Ты не можешь взять меня поближе, чтобы я тоже посмотрел на них..
— В темноте и в этом тумане тебе нужно подойти чертовски близко, чтобы увидеть что-нибудь, — сказал Курл и, помолчав, добавил:
— Я тоже никогда их не видел.
Наконец туман впереди был прорезан светом лагерного костра. Мороз пробежал по спине Тила, но он сказал:
— Спасибо. Почему ты пошел за мной?
— Ты хороший механик. 606-Б очень важная машина.
— Угу, — сказал Тил. — Так я и подумал.
Когда они проходили мимо столба с указателем, раздалось кудахтанье и щебет, и что-то захлопало у его левой ноги.
— Он бродил здесь всю ночь, разыскивая тебя, — сказал Курл. — Ему было очень одиноко.
— Да? — Тил наклонился и протянул руку. Мягкие лапы надежно обвились вокруг его запястья. — Ты хочешь сказать, что ты ждал меня здесь все это время? Ты хочешь сказать, что ты торчал тут и мигал всеми своими глазами, в то время, как я бегал кругом в этом...
Как чистое облегчение, как толчок вверх, освобождающий от давления, поднялось чувство привязанности. Когда Тил выпрямился, по лицу его скатилась слеза. Курл исчез в тумане у бараков.
Ночная игра в удачу заканчивалась. Тил выудил кусочек теплого угля, пищу хлопуна, и посадил самого хлопуна греться у самой золы.
— Друг, — сказал Илло, увидев Тила. — Мы удивлялись, куда ты ушел. Что ты выглядывал?
— Просто исследовал, — ответил Тил.
— Хорошо, что тебя самого не исследовали во вражеском лагере. Ты знаешь, что они подошли ближе?
— Угу, слышал.
— Возможно, скоро будет главный удар.
— Ты имеешь в виду сражение?
— Конечно, не игру в удачу. Ну, ладно. Я рад, что ты вернулся.

Глава 9 

Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп: парусиновый чехол, который Кли сняла с калиопы, ударяет ветром с луга о спинку консоли клавиатуры. Записная книжка открыта на музыкальной сетке, и странный график множественных линий волной проходит по странице, местами прорезаясь двойными и тройными штрихами. Кли ставит четвертый, добавляет пятый.
— Что ты там пишешь?
Кли повернулась, улыбаясь.
— Привет, мистер Тритон.
Полный бородатый джентльмен посмотрел на палатки, вагоны, карусели.
— Сегодня вечером не слишком много работы. Вот когда мы путешествовали по фермерским землям, у нас бывало полно деревенщины. А когда наступало время Большого Шоу, успевай только отгонять зевак от палаток. Война — плохой бизнес. Все-таки у нас враг за барьером. Что это за каракули?
— Это новейший, совершенно бесполезный метод музыкальной записи. Он очень сложен для чтения, но охватывает гораздо больше нюансов в музыке, чем обычная система. — Понятно, — сказал мистер Тритон. — Одной рукой он погладил бороду, а другой начал арпеджио на резких нотах. — Я начал играть на этой штуке тридцать семь лет назад. А теперь, — он убрал руку с клавиатуры и сделал жест в сторону участка, — я хозяин всего этого. Да, дело швах. Конечно, плохие сезоны бывали и раньше, но такого никогда не было. В конце этой недели мы отправимся обратно в город. По крайней мере, там мы будем уверены в постепенной толпе. Война не располагает к цирку. Все люди перебираются любыми средствами в город.
Кли глянула на покрытый травой луг и вдруг вскочила.
— В чем дело? — спросил мистер Тритон. — Кто эти люди?
Кли уже спрыгнула с платформы и побежала по лугу.
— Джон!
— Кли! — он схватил сестру и закружил ее.
— Что ты здесь делаешь, Джон?
— Мы пришли к тебе с визитом. Что делаешь ты?
— Так много, что не знаю, с чего начинать. Я открыла новый обертон в серии вибрации тетрона. Ты знаешь, что плотность жилок листа постоянна, как бы далеко они не отошли от стебля, и эта постоянная различна для каждого листа? Но эта информация тебе не нужна. Затем я выработала что-то большее, чем все это, но по-настоящему я еще не дошла. Да, и по утрам я составляла отчетность. — Пока они шли к вагону калиопа, она спросила:
— Кто твои друзья?
— Эркор, это моя сестра, доктор Кошер. А это...
— Извини, — перебила Кли, я работаю здесь под псевдонимом. Меня здесь знают как Кли Решок.
Джон засмеялся.
— Мы знаем этот секрет. Кли, это Его Королевское Величество принц Лит. Мы везем его обратно в Торон для коронации.
Кли остановилась и в упор посмотрела на Лита.
— Если удастся, — сказала она. — Он мертв. По крайней мере, такова была официальная информация Службы Новостей, когда он был похищен. Ты все еще работаешь с герцогиней Петрой?
— Да.
— Ага. Ну, пошли. Я представлю вас мистеру Тритону.
— Какого сорта шоу вы делаете?
— Хорошего, — сказала Кли, — но работы нет. — Когда они вошли в тень загона, Кли посмотрела на Джона и Эркора. — Глаза у вас... Джон, могу я поговорить с тобой позднее и задать несколько вопросов? — она возвысила голос, глядя на платформу:
— Мистер Тритон, это мой брат и его друзья.
— Правда? — сказал мистер Тритон. — Ты ничего не говорила.
— Мы возвращаемся в Торон, — вмешался Эркор, — по вашим следам, и в рыбачьей деревне увидели вашу афишу, вот и решили зайти. Отличная афиша. Прямо приковывает взгляд. Кто ее сделал?
— Я сам делал ее. Вам понравилось? Этот цирк снизу доверху мой.
— Вы не покажете нам его? — спросил Эркор.
— Идет. Пошли. — Польщенный импрессарио сполз по ступенькам и повел гостей к палаткам.
Язык солнечного света падал между полотнищами шатра. Джон стоял в дверях, вдыхая теплый запах опилок. Кли прислонилась к туалетному столику.
— Неужели все это барахло твое, сестренка? — он указал на открытый гардероб.
— Я делю эту гардеробную с твоей приятельницей. А теперь — что происходит, брат мой?
— Сейчас покажу, — сказал он, взялся за кусочек кожи на шее повернул его и тот вдруг отпал. Джон облупил кожу выше, и половина шеи и щеки исчезли. — Ты имеешь в виду акробатку? Она хорошая девчонка, Кли. — Он отодрал еще полосу с лица, и остались только рот и глаза, а между ними ничего не было.
— Я знаю, что она хорошая, — ответила Кли. — Я здесь только из-за нее. Я однажды спрашивала ее, что произошло с вами, но она ответила, что чем больше людей узнает, тем больше будет для них опасности. Так что я оставила вопрос открытым, но все-таки я любопытна.
— Она была в группе, которая сегодня называется недами. Я тоже был ее членом. К несчастью, мы были мечеными, вроде лесных стражей с их тремя рубцами. Наша метка в том, что мы исчезаем при слабом освещении, как призраки. — Он сильно провел пальцами по волосам, и они исчезли. — Как болезненная фантазия, — добавил голос из пустого воротника.
Затем его рука опустилась в карман, достала крошечную капсулу, поднесла к тому месту, где должна была быть его голова, и надавила кнопку на конце. Брызнул веер жидкости, создал форму человеческого черепа, затем лицо.
— Это решение всего, — сказал Джон. — Теперь дело в том, чтобы вернуть короля на трон как можно скорее и покончить с войной. — Другой конец капсулы дал черную струю, проявились волосы. — Ты поможешь нам, Кли?
— Я поражена, хотя Алтер мне уже показывала это. Ты мог бы делать номер в шоу. Эта штука не закупоривает поры?
— Нет. Высыхая, она перфорируется и пропускает воздух и пот. Но нам нужно доставить Лита в Торон.
— Для какой фракции ты работаешь? Не хочет ли сама герцогиня наложить руку на трон?
Джон покачал головой.
— Кли, это больше, чем всякие политические интриги. Это даже больше, чем наш враг за барьером, потому что мы можем иметь союзника среди звезд.
Алтер вышла из заднего выхода большой палатки. У нее слегка кружилась голова после выступления на трамплине. Увидев гиганта со шрамами, она остановилась.
— Эркор! Ну, как ты? Как герцогиня и Джон? Не было ли известий от Тила?
— Нет. Но все живы и брыкаются. Джон здесь со мной. И принц Лит.
— Вы везете его обратно, требовать трон? Хорошее дело. На что ты так пристально смотришь?
— Я слушаю, Алтер. В мозгу Кли что-то есть, чего я не вполне понимаю... Это вещь, которую она прячет от себя самой. Ты каким-то образом помогла этой вещи пробиться, но я не настолько хорошо вижу ее, чтобы понять.
— Это Тумар, — сказала Алтер. — Военный, с которым она была обручена в самом начале войны. Он погиб. Она говорила мне, когда начала работать над своим новым проектом. Она сказала, что этот проект даже более важен, чем проектирование передачи материи.
Эркор покачал головой.
— Это не то, Алтер. То лежит гораздо глубже. Это что-то такое, что она вычислила однажды, и это такое ужасное, что она пользуется смертью Тумара, чтобы не вспоминать о той вещи. Это нечто такое, что связано тоже с Лордом Пламени.
— Кли? — удивленно спросила Алтер. — Как я уже сказал, я точно не знаю, что это такое. По дело вот в чем: все лесные стражи — телепаты тоже знают об этом и пользуются своей объединенной мощью, чтобы держать эту вещь подальше от меня. Видимо, они знают о моем контакте с Тройным Существом, и не уверены, что с этим делать. Информация есть в мозгах всех главных советников, но стражи защищают их мозги. Кли, похоже, вычислила эту вещь сама по себе, а затем отбросила, как невероятную. Алтер, прислушивайся ко всему, что она говорит, и смотри, не возникнет ли что-нибудь.
— Я думала, что уже отошла от интриг, — сказала Алтер. — Но я буду прислушиваться. — Ее пальцы коснулись кожаного ремешка, на котором были нанизаны полированные раковины.
— Тебе нравится, сынок? — мистер Тритон подошел к белокурому мальчику в одежде лесного стража, который смотрел на сверкающий номер на трапеции.
— Это замечательно, — ответил Лит. — Я никогда раньше не видел ничего подобного.
— Никогда? — мистер Тритон оглядел прямую фигуру мальчика. Судя по его росту, он явно не страж. — Ну, тогда для тебя это действительно зрелище.
— Наверно, это очень трудно делать, — сказал Лит.
— Конечно. Но знаешь, что самое трудное? Направлять всех этих людей с их индивидуальными номерами.
— Как делаете вы?
— Ну да. Я делал в этом бизнесе почти все, начиная от игры на этой окаянной калиопе и кончая дрессировкой диких акул. Но, как я уже сказал, самое трудное дело — заставлять их всех работать вместе. Надо выслушивать каждого и стараться, чтобы каждый был доволен.
— Как вы этого добиваетесь?
— Иногда обсуждаешь, а иногда топаешь ногой, когда начинаются свары. А когда сам не прав, как можно скорее признаешь это и меняешься в правильном направлении, если можешь.
— А потом?
— А потом надеешься, что все пойдет как надо, и что сохранишь свое шоу на следующий сезон.
Принц посмотрел на кружащихся артистов.
— Они прекрасны. Сила и изящество одновременно. Стоит стараться поддерживать это.
— Да, — сказал мистер Тритон, складывая руки на животе. — Ты стал бы хорошим хозяином цирка. Кли решила еще раз обойти территорию цирка, прежде чем лечь спать. Она прошла мимо потемневшей шоу-палатки и шла к чудо-колесу, когда почувствовала чей-то взгляд. Она повернула голову и увидела гиганта со шрамами, который пришел с ее братом. Он издали смотрел на нее.
Он смотрит так, словно пытается читать в моем мозгу, подумала она, но отбросила эту мысль. Под всем тем, о чем она думала недавно, был ее новый портрет. Это была поразительно прекрасная и глубоко унифицированная теория поля. Она была куда точнее любой другой теории... вернее, будет, когда закончится. Она вставала в башнях логики, измеряя глубины океанов отражающих обертонов среди силлогизмов ритмов и превосходила всю ее предыдущую работу по случайным пространственным координатам — «Джентльмены, более чем вероятно, что переделав уже существующую транзитную ленту, мы сможем посылать двести или триста фунтов материи в любое место планеты с точностью до микрона».
Нет, не думать об этом. Выкинуть эту мысль. Я же долго-долго не думала об этом.
И она вспомнила его спокойную улыбку, рыжие волосы, неожиданную усмешку и медвежий рев-смех. И остановилась, удивленная, потому что воспоминание было сейчас гораздо отчетливее, чем она позволяла себе раньше, и прошептала: «Тумар», ожидая боли, но боли не было. За последние несколько месяцев рана зажила, но он не ушел, он подошел ближе, хотя бы потому, что она жила в мире жизни, как предполагала, а не отступила в мир смерти. Когда она остановилась, пораженная этим открытием, что-то стало выбиваться из глубин ее мысли, всплывать к сознанию, как прояснившаяся схема превращается в узнаваемую прекрасную мысль...
Нет! Она одернула себя, боролась с этим, стараясь не допускать это в свой мозг. Нет! Нет! О, помогите мне! Нет!
И... И... оно снова ушло в забвение.
Она прищурилась, посмотрела на Эркора, слегка кивнула головой и отвернулась.
Они встретились у черного чудо-колеса и поздняя луч на серебрила ее волосы. Их глаза были глубокими впадинами.
Джон улыбнулся.
— Как ты живешь теперь в нормальной жизни?
— Ты называешь цирк нормальной жизнью? — она тоже улыбнулась. — Как дела с войной? Вы остановили ее?
— Мы сделали еще одну попытку. Мы изгнали Лорда Пламени из короля Оска.
— Что он сделал в этот раз?
— Мы еще не знаем. А вот Кли знает. Во всяком случае, так думает Эркор. Но это слишком глубоко в ее мозгу.
— Должно быть, он это и имел в виду, когда разговаривал со мной. — Сказала Алтер. — Но откуда Кли может знать?
Он пожал плечами.
— Точно это неизвестно, но похоже, что у нее есть темная информация, совпадающая с той, что была в мозгу короля Оска, когда Лорд Пламени вышел из него.
— Понятно. Странная вещь, я имею в виду себя и Тила. Мы были единственными в Торомоне, кто знал кое-что о том, что вы в действительности делаете, и оба мы отошли от всего этого. Он в армии, а я в цирке. Он на войне, которую вы пытаетесь остановить, а я... Ну, я здесь. Надеюсь, что он скоро вернется. Я хотела бы увидеться с ним снова. Джон, а как твой поиск свободы?
— Я не получу ее, пока не кончится война и я освобожусь от Тройного Существа. По крайней мере, я так говорю себе. В тюрьме я научился ждать, это я и делаю теперь. А возможность ходить везде делает ожидание много легче. И я все еще учусь вещам, которые, я думаю, мне пригодятся, когда все это кончится. Но иногда я завидую вам, юным. Надеюсь, что вам обоим повезет.
— Спасибо, Джон.
В 6.30 утра цирковые повозки покатились к берегу и докам, где красный с золотом цирковой корабль повезет их обратно в Торон.

Глава 10 

В это утро подъем прозвучал рано. Тил проверил 606-Б перед тем, как машину закатили в танк Погода была теплой, несмотря на густой туман.
— Король умер!?
— В Тороне, во дворце, умер король Оск. Сегодня утром пришел рапорт.
— Ты думаешь, это убийство?
— Не знаю. Я же не видел рапорта.
Слух волной прокатился по лагерю. Хотя никто ничего точно не знал, все решили, что смерть как-то связана с их внезапным движением. Это было удобным объяснением, поскольку устанавливало хоть какую-то причину.
Тил вернулся со склада с мотком провода для 606-Б и обнаружил, что провод там почти сгорел. И увидел Илло, тащившего что-то на плече.
— Что это? — спросил он неандертальца.
— Это указатель. Я спросил Курла, взять ли указатель с нами, а он ответил «Зачем?» И пошел прочь. Ну, а я принес.
— Хорошо сделал, — сказал Тил.
Вернувшись к 606-му, он поспорил с двумя парнями, которые хотели взять машину, не дожидаясь, пока сменят провод. Но затем один из них увидел хлопуна.
— А, ты, значит, тот самый парень, который, как говорят, приручил это существо?
И пока они разглядывали пернатое создание, Тил поставил провод на место, и парни покатили 605-й. Возвращаясь в барак, Тил прошел мимо Торна и Курла.
— Может, это сражение будет последним, — сказал Торн. — Ты упоминал, что был разговор о мире?
— О победе или мире, — сказал Разведчик, — коль скоро король умер.
Тил зашел в хижину, взял рюкзак и снова зашагал по грязи. Он слышал грохот танков, выстроившихся на другом конце лагеря. В его приказе говорилось, что он должен идти к танку ГЗ. Он размышлял, будут ли у него проблемы со взятием хлопуна, когда его окликнул знакомый голос. Перед ним вырос Креветка. С ним был еще кто-то.
— Привет, Тил. Здесь Кудряш.
— А, привет, — сказал Тил, пожимая руки.
— Слушай, Тил, — сказал Креветка, — мы тут малость поспорили насчет тебя и хотели, чтобы ты помог нам разрешить спор, если ты не прочь.
— Конечно, — сказал Тил. — В чем дело?
— Какого цвета у тебя глаза?
Тил свел брови и неловко пошевелился.
— Зеленые. А что? — и тут же пожалел, что спросил.
— Можно посмотреть?
— Я... думаю, да.
Креветка подошел поближе, а Кудряш смотрел через его плечо.
— Вот видишь, я же говорил, — вскричал Креветка. — Зеленые, как и у меня. Это потому, что мы оба с побережья. Там почти у всех зеленые глаза.
— Я не это имел в виду, — сказал Кудряш. — Я говорил о том, что случается в темноте, а не на свету. Давай-ка, иди в тень.
— Слушай, — сказал Тил, — мне нужно идти. Мой танк, наверное, уже готов к отправке.
— Ты на какой танк?
— На третий.
— Прекрасно. Я его водитель. Пошли.
Тил бросил свой мозг в пяти разных направлениях, но везде висел «кирпич», так что пришлось идти к длинному ряду танков.
— Вот мой бэби, — сказал Креветка, похлопав черный металлический корпус.
— Давайте внутрь, — сказал Кудряш, открывая дверцу. Гидравлический трап спустился в грязь. — Там я покажу, что я имел в виду.
Тил вошел в танк за Креветкой и Кудряшом.
— Нет, не включайте. Это главное.
В танке, освещенном теперь только через купол в дальнем конце, Тил встал у стены, а Креветка и Кудряш вгляделись в его глаза. Сердце Тила было как бы сжато пальцами.
— Все в порядке, — сказал Креветка. — Какой, по-твоему, у них цвет?
— Ничего не понимаю, — нахмурился Кудряш. — Там, на учебной базе, как только стемнеет, его глаза выглядели так, словно их вовсе нет.
— Но... у меня зеленые глаза, — сказал Тил. Что-то в нем повернулось, вроде дымчатого кристалла, набитого воспоминаниями, которых он не мог увидеть. — Глаза у меня зеленые.
— Конечно, зеленые, — подтвердил Креветка. — Каким им еще быть у рыбака и сына рыбака?
— Ну, согласен, — сказал Кудряш, и еще раз взглянул. — Верно, зеленые. Наверное, я чокнулся.
Да, подумал Тил, глаза у меня зеленые, были такими и будут. И он удивился, с чего он так нервничал, когда ребята хотели посмотреть. Почему бы глазам стать другого цвета, удивился он. Почему?
— Король в самом деле умер?
— Угу. Я слышал официальный рапорт. Как ты думаешь, это значит, что войне скоро конец?
— Кто знает. Говорят, должно быть большое сражение. Может, оно и решит дело, — Надеюсь. Ох, я бы отдал передние зубы, чтобы вернуться в Торон, только посмотреть, что там делается.
— И мы тоже.
Танк шел по грязи уже час, когда слева донесся звук, как будто размалывались камни. Люди переглянулись.
— Что это? — кто-то спросил водителя. Креветка пожал плечами.
Тетроновый мотор жужжал под ногами. Тил откинул голову к стене. Вибрация почти усыпила его, когда треск раздался снова. Тил открыл глаза и увидел через правое стекло вспышку света.
— Что там, черт побери? — взвыл кто-то. — На нас напали?
— Заткнись, — сказал Креветка.
Затем через инструктажный микрофон в углу прозвучали слова:
— Спокойствие, бдительность, как вас учили. Водители следуют по графику. Остановка по приказу.
Тил ждал, пытаясь унять биение крови. Танк катился вперед.
Через полчаса кто-то сказал:
— Хорошенькое дело — воевать запертыми в проклятом ящике!
— Заткнись, — сказал офицер.
Хлопун спокойно сидел под скамейкой. Тил нагнулся и дал ему кусочек угля. Перья хлопнули его по запястьям.
Когда Тил снова посмотрел в овальное окно, было уже темно. А они все ехали.
— Всем водителям остановиться, — сказал микрофон.
Танк накренился. Тил нагнулся и взял комок перьев к себе на колени. Все глаза хлопуна были плотно закрыты.
— Конвой, на выход, — сказал микрофон.
Люди встали, потягиваясь. Дверь открылась, трап спустился, и Тил в свою очередь вылез. Здесь, можно сказать, было то же самое место, откуда они выехали, только туман был темнее и почти чуть тверже. И в это время раздался грохот. Все глаза повернулись влево: футах в пятидесяти поднялось белое пламя. Воздух внезапно прорезали приказы со всех сторон.
— Танк 4 — влево. Конвой отправляется с рапортом майору Стентону. Конвой танка 3 — за мной!
Тил почти бежал. К нему присоединились двое из другого отряда. Неожиданно их остановили и разделили: Тила погнали влево, а тех двоих направо.
Тил миновал группу танков, когда раздался второй удар, на этот раз далеко. Темно-синий вечер вспыхнул, а затем потемнел.
— Выгружайте мешки с камнями! — закричал кто-то. Тил вовремя повернулся: тяжелый джутовый мешок ткнулся ему в плечо и чуть не сбил с ног. Тил подхватил его, обдирая ладони, передал человеку впереди, повернулся за следующим. Так они составили цепь мешков. Затем три человека размотали колючую проволоку над мешками.
— Эй, вы! Помогите в том конце!
Тил и еще несколько человек побежали. В это время снова грохот и вспышка. Тил закрыл глаза и наткнулся на кого-то. Этот кто-то поддержал его и сказал:
— Держись, зеленоглазый.
Это оказался Кудряш.
Им было приказано класть новую секцию стопы. В плечах Тила, во всем теле выработался ритм: держись сам, хватай, качай, бросай.
— Ложись! — крикнул кто-то.
Тил почувствовал жар справа и упал в грязь. Когда жар ушел, Кудряш схватил Тила за руку, и они побежали вдоль стены. Вдруг Кудряш потянул Тила в углубление стены. Хлопун вкатился туда вслед за ними. Позади них послышался жалобный вой танка с кашляющим, сипящим мотором, а затем тишина.
— Они снабжены 606-Б? — спросил Кудряш. — Я вроде бы слышал его жужжание. Это ведь твоя машина?
— Угу, — сказал Тил. — Но сейчас я не отличу танк от электростанции.
Новый удар заставил их присесть. Затем Кудряш поднял голову и огляделся.
— Вроде бы нас обложили, — прошептал он.
— Похоже на то. На что ты смотришь? Ничего же не видно в тумане.
— Смотрю, нет ли кого поблизости. Слушай, я... я хочу объяснить тебе кое-что, ну, насчет меня. Я сегодня чувствовал себя неловко с этим делом насчет твоих глаз и подумал, что может, надо вроде извиниться перед тобой.
— Давай, — удивленно произнес Тил. Кудряш провел грязной рукой по лбу.
— Черт возьми, — сказал он, смущенно засмеявшись. — В банде недов, с которыми я шлялся в Тороне, я встретил парня, некоего Вала Ноника, чудной такой парень, писал странные стихи. Я хотел показать ему это, потому что он написал бы об этом стихотворение, но он не мог пойти в армию: у него что-то со спиной. Вот я и подумал, что ты мог бы сделать... — он снова засмеялся и посмотрел на свои руки. — Ты никогда не видел никого, кто это делает?
— Что делает?
— Смотри на мои руки.
— Я не по...
— Мы, может, не уйдем отсюда живыми, так что смотри на мои руки.
Тил уставился на согнутые ладони солдата. Сначала они были синеватыми в тумане, затем покраснели, заискрились, прямо над ними засиял огненный шар, отливающий то зеленым, то желтым.
— Смотри, — выдохнул Кудряш. — Видишь...
Шар вытянулся, раздвоился вверху и внизу и стал женской фигуркой. Голова поднялась, на концах крошечных рук зашевелились пальцы. Она наклонилась и покачивалась на цыпочках на его ладони. По его телу пробегали голубые, медные и золотые искры. Ветер (Тил чувствовал его па своем затылке) относил назад ее сверкающие волосы. Она подняла руки и прошептала:
— Кудряш, я люблю тебя, я люблю тебя...
— Разве она не прекрасна... — зашептал Кудряш, и его шепот был как скрежет по сравнению с голосом крошечного гомункулуса. Кудряш глубоко вздохнул, и фигурка исчезла.
Когда Тил поднял глаза от грязных пальцев, Кудряш смотрел на него.
— Когда-нибудь ты видел такое?
— Не-ет... Как ты это делаешь?
— Не знаю. Просто делаю. Я видел ее во сне еще до армии, и однажды подумал: а что будет, если я заставлю ее появиться наяву? И она появилась, как ты видел, в моих ладонях. Я никогда никому не показывал, но при этом всем — он обвел рукой вокруг, — подумал, что должен кому-то показать. Вот и все. — Он опять смутился.
Тил посмотрел на хлопуна: полированные глаза зверька были открыты, и Тил подумал, что эти глаза тоже видели огненную девушку, такую живую, такую реальную.
Танк снова взвыл позади. Тил крутнулся и увидел машину.
— Давай отсюда! — крикнул он Кудряшу.
Кудряш дернулся вправо, а Тил отполз влево. Танк накренился и прошел в дюйме от них. Тил на миг увидел сквозь купол высокую желтоглазую фигуру Курла. Затем танк прошел мимо и проломил каменную стену. Туман сомкнулся за ним и закружился в, отверстии стены.
— Куда, к дьяволу, он прет? — подумал Тил. Группа людей бежала к ним. Тил снова побежал, когда раздался новый взрыв, не так близко, чтобы ослепить, но и не так далеко, чтобы игнорировать его. Тил остановился и в жестком свете увидел Креветку, запутавшегося в колючей проволоке, вся левая сторона тела была сожжена, но по оставшемуся лицу его можно было узнать. Охваченный пламенем, он, видимо, запаниковал и пытался перелезть через стену, забыв о проволоке...
Свет исчез, и Тил снова побежал. Было слишком темно, чтобы увидеть что-нибудь но в его глазах стояли остатки сгоревшей униформы... Краснота сохнувшей крови... Сеть железной проволоки...
Во время затишья потекла первая струйка рассказов:
— Ты слышал, что случилось с Разведчиком?
— Что?
— Он был в том танке.
— Который спятил и пробил эту чертову стену?
— Ну. Его нашли. Он с треском прошел нашу стену во вражье гнездо и прямо размазал все устройство.
— Ну, и что дальше?
— Говорят, танк взорвался при ударе. Разведчик знал, что там гнездо, и что пошлют нас, если оно не будет обезврежено. Он спас нас всех.
— А где сейчас Курл?
— Ты что маленький? Куски этого тапка находятся в радиусе полмили.
Тил прижался щекой к мокрому джутовому мешку и слушал в темноте разговор соседей. Пальцы его перебирали перья хлопуна. Он думал о Курле, Креветке. Почему...

Глава 11 

— Мисс Решок! Где вы пропадали? — у крыльца стояла женщина с мусорным ведром. — Я очень рада вас видеть. Не правда ли, как все это волнует — коронация и все прочее? Ох, вы не представляете, через что я прошла! Я так расстроена, что просто не знаю, что делать. Вы знаете, как я обеспокоена своей дочерью Ренной. Не знаю даже, как сказать вам...
— Извините, — сказала Кли. — Я страшно тороплюсь.
— Что произошло. Я в самом деле ухитрилась достать билет на бал грядущей победы, который давал Совет на прошлой неделе в память его Величества. Это было как раз перед тем, как нашелся принц Лит. Конечно, пришлось немало набрехать этой отвратительной бабе в комитете, но билет я получила, и мы сшили замечательное платье Ренне, белое с серебром. Любая девушка была бы в восторге от такого платья. Великолепно! И что же? Можно было подумать, что она собирается на похороны, так она скривилась. Ренна немного рисует, но вдруг ее рисунки стали прямо ужасными, черепа в ветвях деревьев, мертвые птицы и какой-то совершенно отвратительный ребенок корчился на песке, и его вот-вот смоет волной. Мне следовало сразу понять, что дело неважно. Она не говорила, что не хочет идти на бал, но и не интересовалась им. Пойди хоть ради своей матери, сказала я ей. Ты можешь встретить там герцога или барона, и кто знает... Ну, она решила, что это вздор, и засмеялась. Но все-таки в четыре часа утра она надела свое прекрасное платье. Ох, она была так красива, мисс Решок, что я чуть не заплакала. А потом я и в самом деле плакала: она ушла и домой не вернулась. Вечером я получила письмо, что она вышла замуж за этого ужасного парня Вала Ноника, который пишет стихи и живет в Адском Котле. Вы знаете, что его даже выгнали из университета? Она приглашала меня к ним в гости, но я, конечно, не пошла. Она писала, что хочет рассказать мне насчет этого бала, который, в сущности, был не так уж плох. Вы только подумайте: бал грядущей победы «не так уж плох». Ну разве это не ужасно? Кошмар!
— Извините, — сказала Кли, — мне необходимо кое-что взять дома. Простите.
Кли проскочила в холл и там замедлила ход. Она пыталась вспомнить что-то насчет этих имен — Вала Ноника и Ренны. И она вспомнила! Вспомнила то стихотворение и рисунок Ренны. Не напрягая памяти, потому что это относилось ко времени до трех открытий, она поспешила дальше.
Она вошла в свою квартиру и остановилась. Ставни были закрыты. Как в погребе, подумала она. А я столько времени провела здесь! Здесь нет места для акробатов, слишком тесно, чтобы увидеть раскрашенное лицо клоуна, и не слышно... калиопы.
Она вернулась, чтобы взять блокнот со странными формулами, она никогда не думала, что посмотрит на них снова. Но ведь я не думала, что вообще захочу смотреть на что бы то ни было, подумала она.
Она прошла к столу, думая об Алтер, о мистере Тритоне и обо всем красном и золотом, что составляло цирк. Открывая ящик, она положила другую руку на стол, и ее пальцы коснулись смятой бумаги. Она нахмурилась, выпрямилась и расправила бумагу. На зеленом поле горели золотые буквы:

У НАС ВРАГ ЗА БАРЬЕРОМ 

Она со злостью разорвала бумагу на куски и бросила их в корзину, взяла их ящика блокнот и вышла из квартиры.
За поворотом холла что-то тяжело обрушилось на пол. Она побежала посмотреть.
— Ох... ох... доброе утро, мисс Решок!
— Доктор Уинтл, сейчас три часа дня, — воскликнула Кли. — Не рановато ли для такого состояния?
Доктор поднес палец к губам:
— Тесс... я не хочу, чтобы моя жена знала... я праздновал...
— О, господи, что вы праздновали?
— Коронацию, конечно. Что же еще? — он пытался встать, и Кли взяла его за руку. — Война кончится, и наши парни вернутся назад. — Он встал и прислонился к стене. — Новый король и новая эпоха, я бы сказал. Вы даже не представляете, как хороша будет эта эпоха! Но вы также не представляете, как хороша была и прошлая эпоха... Кто знает, куда я приду, на какие высоты взберусь.
— О чем вы говорите?
— О своей медицинской практике. Я каждый день получаю новые рекомендации, каждый день.
— Вашему волчаночному пациенту лучше?
— Э-э... которому?
— Ну, первому пациенту, для которого вам было так трудно достать лекарство.
— Тот? А-а, он умер. Насчет этого был небольшой скандальчик, когда кое-кто обвинил меня в неправильном лечении, или еще в чем-то таком. Но доказать этого не сумели. У меня есть знакомство в Совете, так что доказать и не могли бы...
— Я думаю, теперь вы и сами дойдете до своей двери, доктор Уинтл.
— Да-да, спасибо вам!
Цирковой народ бродил по дворцовому саду, ожидая начала празднества.
— Доктор Кошер!
Кли повернулась и увидела Эркора.
— В чем дело?
— Нам нужна ваша помощь.
— Что вы хотите?
— Некоторой информации, — Он сделал паузу. — Не пройдетесь ли вы со мной?
Кли кивнула. Она пошла ко входу во дворец.
— Я не хотел бы вас пугать, но то, о чем я хочу поговорить, будет страшным. Вы поможете нам?
— Какую информацию вам нужно? Я не имею никакого представления, о чем вы говорите.
— Вы-то как раз имеете представление, — поправил ее Эркор. — Иначе почему вы бросили правительственную работу три года назад и выключили себя из мира?
— Потому что я была несчастна и смущена.
— Я знаю, почему вы были несчастны, а что вас смутило?
— Мне кажется, я не понимаю вас.
— Понимаете. У вас очень точный ум, и вы обычно знаете, что говорите. Я спрашиваю вас еще раз, что вас смутило?
— Вы не ответили на мой вопрос. Зачем вам эта информация?
— Это часть информации, которую имеют многие, в основном, члены Совета, и последний король Оск. Имеют ее также многие из лесного народа. Однако, она очень, очень хорошо защищена. Вы — единственная, кто обладает этой информацией, но находится вне защиты.
— Вы очень неточны. Если вы хотите моей помощи, то будьте честны со мной.
— Я сказал вам, что это будет странно.
— Давайте.
— Прежде всего, я могу читать в вашем мозгу. Среди лесного народа много телепатов, у них постоянная ментальная сеть, которая тянется через весь Торомон. Хотя я могу читать мысли, я отключен от этой сети. Полагаю, это потому, что я в некотором роде отступник, у меня другие интересы, а это не всем нравится. Эта часть информации, как я думаю, относится к войне, и, может быть, в самой важной степени, возможно, тайна ее окончания, победы или поражения. Первое, что скрывается в большинстве мозгов — невероятный слой вины. Я должен был бы пробиться сквозь него, но не могу, он под защитой телепатической сети, о которой я говорил. Я пытался получить какое-то объяснение от своего народа в лесу, но, хотя мне не мешали искать моими средствами, ключа я не получил. Вы единственная особа, у кого я могу определить эту информацию, и она не защищена сетью. Эту информацию вы вычислили сами в то время, как другие получили ее от другого и имели с ней дело, можно сказать, на официальном уровне, и поэтому в вас чувство вины даже более сильно, но то, чего я хочу, пылает под поверхностью вашего мозга. Особа, которой мы недавно пытались объяснить кое-что из этого, уверяла, что это болезненная фантазия, но согласилась нам помочь, как в гипотетической проблеме.
Они шли по холлу.
— Если я не защищена, — сказала Кли, — почему вы до сих нор не выкопали это из моего мозга?
— Вы работаете над объединенной теорией поля, и считаете, что это может оказаться великим открытием, я имею большое уважение к вашим мнениям, доктор Кошер. Если бы я стал копать, ваш мозг мог бы получить страшное потрясение, и могли бы пострадать некоторые ваши теоретические способности. Вы должны сами выудить это с моей небольшой помощью.
— Гипотетическая проблема, — улыбнулась Кли. — Я не знаю, реальна она или нет, но я вхожу в игру.
— Прекрасно. Только не пугайтесь. С час назад вы разорвали кусок бумаги и со злостью выбросили его. Почему?
— Откуда вы... Я ничего не рвала... — она была удивлена и растеряна. — Ах, вы имеете в виду... Ну, это был дурацкий военный плакат, и я полагаю... (почему я так расстроилась?)
— Почему вы так расстроились?
— Я не... я хочу сказать, я просто удивилась, откуда вы знаете, что я разорвала этот плакат. Я была в своей квартире, дверь была заперта...
— Вас расстроило не это. Зачем вы принесли плакат домой?
— Потому что... потому что мне не нравилась вся эта военная работа с самого начала. Мне не нравилась мысль, что наши люди умирают за барьером из-за... — она замолчала.
— Нет причины?
— Нет. Из-за моего открытия.
— Понятно. И поэтому вы бросили свою работу?
— Я... да. Я чувствовала себя ответственной...
— Тогда зачем вы принесли к себе в дом этот плакат? Почему ждали все это время до тех пор, пока не решили оставить этот дом, и только тогда разорвали?
— Не знаю. Я была...
— Смущены, да? Что вас смутило?
— Я была смущена, потому что чувствовала свою вину. Я чувствовала себя ответственной за...
Откуда-то нахлынула злость. Какое у него право...
— ...за войну? Но у нас враг за барьером, доктор Кошер. Вы хотите сказать, что вы лично ответственны за весь правительственный и экономический поток, вызвавший войну? Вы должны знать, что здесь работает куда больше факторов, нежели одно ваше открытие.
— По личным причинам!
— Вы имеете в виду смерть вашего жениха, майора Тумара?
— Я имею в виду его смерть на войне.
— Я верю вам, — помолчав, сказал Эркор.
— Это ваше право.
— Сказать вам, почему?
— Вряд ли я захочу это слышать.
— Когда погиб майор Тумар?
— Мне не хочется говорить об этом.
— Он погиб весной, три года назад, при выполнении поручения уничтожить радиационный генератор за Тилфаром. Вы сделали свое открытие обратных субтригонометрических функций и их применение в случайных пространственных координатах три месяца спустя после смерти майора Тумара. Он погиб не за барьером, но на военной службе здесь, в Торомоне. Какое отношение имело ваше открытие к его смерти?
— Но я работала для правительства...
— Доктор Кошер, будь вы другим человеком, вы могли бы впасть в такого рода сентиментальность, но у вас крепкий, эластичный, в высшей степени логический разум. Вы знаете, что не поэтому чувствуете себя виноватой...
— Тогда я не знаю, почему я чувствую себя виноватой!
— Тогда ответьте: зачем вы принесли плакат домой, если бы вы не хотели воспоминаний о войне? И если вы были в ярости, если вы не были согласны со «своей этой военной работой», зачем вы содрали с забора тщательно приклеенный плакат? Почему он лежал скомканный полтора года у вас на столе? Не пытались ли вы себе напомнить о чем-то, что вы открыли, но во что не могли, не хотели верить? О чем-то, как вы сегодня подумали, вам больше не нужно напоминать, разорвать, выбросить в корзину, выкинуть из мозга...
— Но ведь больше никакой войны не будет, — перебила она. — Теперь у нас новый король. Будет объявлен мир, все вернутся обратно и не будет никакой... — она говорила быстро и громко. Они почти дошли до тронного зала. В холле не было ни души. Кли выглядела потрясенной. Что-то лезло в ее мозг, она сопротивлялась, выталкивала это. Но как только давление на мозг прекратилось, он расслабился. И это произошло. Это хлынуло со дна ее мозга, как прибой, как гейзер, вошло в ее сознание и воспарило. Она прислонилась к стене и прошептала:
— Война...
Но Эркор сделал шаг вперед. ЭТО ударило его мозг почти так же жестоко, как и ее. Он пытался отползти от этого.
— Но мы выиграем войну! У нас враг за барьером, но мы можем... — он растерянно оглядывался по сторонам.
— Какая война! — выкрикнула Кли. — Ох, вы не понимаете! КАКАЯ ВОЙНА!

Глава 12 

Илло воткнул указатель в грязь. Кто-то спросил:
— Откуда ты знаешь, что он указывает правильно?
— А какая разница! — Илло пожал плечами.
Тил стоял рядом с Торном. Хижины на краю нового лагеря едва виднелись сквозь туман.
— Хорошо снова быть в лагере, — сказал Торн.
— Угу. Чувствуешь, что вроде как снова стоишь на земле. Знаешь, я тут долго думал насчет Разведчика.
— Не ты один, — сказал Торн, показывая на группу солдат вокруг грузовика. — Какова же твоя личная мысль?
— Зачем...
— Я могу думать о шести «зачем». Которое из них твое?
— Зачем он сделал то, что сделал? Зачем он вмазал танком во вражеское гнездо ради нашего спасения?
— Может, он подумал, что если кто-нибудь не сделает этого, мы все погибнем в пламени.
— Возможно. Знаешь, я думаю, я понял бы это лучше, если бы весь полк состоял из стражей. Но ведь этого не было.
Торн засмеялся.
— Видишь ли, мы все одного биологического типа, одних генов, одной расы. Все гистосенты. Так что, зачем удивляться?
— А я удивляюсь, — сказал Тил. — Вы, стражи, живете совсем не так, как все остальные из Торомона. Однако, сражаетесь здесь. А как неандертальцы так быстро адаптировались здесь?
— А ты спрашивал кого-нибудь из них?
— Спрошу. Но все-таки я не понимаю, «зачем».
Кто-то бежал к ним сквозь туман, почти налетел на них, ухватил Тила за плечи и закричал:
— Мир! Ты слышал? Короновали нового короля, и подписывается мир! Все мы вернемся домой!
Он бежал от группы солдат, стоявших у дверей бараков. Тил и Торн переглянулись.
— Вернемся обратно! — ухмыльнулся лесной страж.
Они оба обернулись и посмотрели на знак Курла.
Позднее их собрали и объявили:
— ...входит в силу с шести часов сегодняшнего вечера. А до тех пор мы еще в состоянии войны. Мы находимся вблизи вражеского лагеря, так что — не выходить за пределы базы! Вражеская защита может удвоить активность, и каждого, кто выйдет за пределы лагеря, могут счесть виновным в агрессивных действиях. Как только мирный договор будет заключен, мы начнем приготовление к свертыванию базы.
Люди зашептались, засмеялись, выскочили на поляну. Кто-то сорвал с себя рубашку и размахивал ею в воздухе, кто-то с истерическим смехом повалился на землю, другие бегали вокруг, смеялись, кричали. Тил увидел, что из хижины выходит Лог.
— В чем дело? — спросил неандерталец. — Что происходит? Почему все кричат?
— Где ты был? — спросил Тил. — Разве ты не слышал объявления?
— Я спал, — сказал Лог, протирая глаза.
— Мир! — вскричал возбужденный Тил. — Подписан мир, Лог! Конец войне! Конец, амба, точка! Видишь, все празднуют и скачут?!
— Значит, скоро пойдем домой? Это очень хорошо. Очень!
— Лог, что ты будешь делать, когда вернешься домой? Лог пожал плечами, но потом идея вдруг осветила его широкое лицо и взорвалась словами:
— Я знаю! Буду учить.
— Учить своих людей в развалинах?
— Правильно. Здесь я научился куче вещей, которые и они должны знать. Курл еще раньше учил меня читать и писать.
— Разведчик? — с удивлением спросил Тил.
— Да. И я начал учить свою жену и дочку, и других. Теперь, когда я вернусь, мы станем сажать кхарбу там, где местность расчищена, вместо того, чтобы собирать дикие плоды. Будем ухаживать за ней и собирать много плодов. Я разговаривал с одним парнем с ферм, и он сказал мне, как это делать. Я узнал здесь кучу вещей. И если я научу других, всем будет лучше, верно?
— Конечно.
— Слушай, — спросил Лог, глядя на пернатого любимца Тила, шлепающего туда-сюда в нескольких футах от них, — тебе позволят взять его с собой?
— Не знаю. — Ты думаешь, он будет счастлив в Торомоне? Там нет такой грязи.
— Это верно. Но я хотел бы все-таки взять его. Я его люблю.
Лог присел на корточки и щелкнул пальцами. Хлопун подошел и влез на его руку. Лог погладил перья и хихикнул.
— Лучше, если бы у тебя было два хлопуна. Одному ему будет одиноко.
— В любом случае я хочу сохранить его при себе, пока я здесь. Даже если и не возьму его с собой. Он пошлет мне вроде волны прощания, когда я буду уходить.
— Как приятно вернуться домой, — сказал Лог. — Недалеко, от места, где я жил, есть гора, а в долине озеро. Какие-то люди пришли туда и начали строить дома, дороги, доки на озере.
— Неплохо, — сказал Тил, удивляясь, зачем они строили.
— Озеро на заре очень красиво. Курл однажды ходил со мной туда. Странно он вел себя здесь в армии.
— Слушай, Лог, ты не посмотришь за животным? Я схожу проверю свои инструменты и посмотрю, все ли готово к отправке. Через полчаса я вернусь.
— Ладно, я послежу за ним.
— Спасибо, — сказал Тил и побежал к баракам.
Когда Тил входил в хижину, кто-то закричал вдали:
— Эй, вернись!
И раздалось двойное шлепанье по грязи: крошечными ногами и сапогами неандертальца.
Это Лог, — подумал Тил. Он гонится за моим... Черт возьми, я забыл сказать ему насчет границы! — И Тил побежал по грязи.
— Вернись, дурацкая обезьяна, — вернись сюда!
Он догнал Лога, ушедшего на сорок футов от границы лагеря, схватил его за плечо и повернул. Лог удивился.
— Он убежал, — и я только...
— Удирай отсюда, как можно скорее!
— Но ведь мир!...
— Он входит в силу только в шесть часов, и враг следит вдвойне. Пошли.
Они рысью побежали обратно. Первая паника Тила прошла, и он нашел облегчение в дружеской ругани, направленной в спину Лога.
— Я удивлялся, зачем Разведчик сломал себе шею ради нас. Может, теперь я понял бы, но черта лысого, я бы так поступил. Давай, двигай!
Лог прибавил ходу, а Тил услышал позади хлопанье, остановился, присел и щелкнул пальцами.
— Ну, где ты там? Иди сюда, малыш. Получишь хороший уголек, когда вернемся.
Лог, уже пересекший пограничную линию, обернулся.
— Ты, кажется, говорил, что надо бежать.
— Иди сюда, — сказал Тил хлопуну, который открыл четыре пастельных полированных глаза и подмигнул Тилу. — Иди...
Это были последние слова, сказанные Тилом.
Лог отмахнулся от грохота и закрыл глаза перед столбом белого огня, поднявшегося там, где только что был Тил.
— Что, черт побери? — закричали с другого конца поляны.
Торн подбежал и схватил Лога за плечо.
— Лог, что случилось?
— Не знаю... не знаю... — глаза Лога все еще были закрыты, он качал из стороны в сторону своей большой головой.
— Черт бы вас взял, — закричал один из офицеров. — Ведь война еще не кончилась! Кто вышел за пределы лагеря? Кто?
У стены барака Кудряш поднял глаза от своих сложенных ладоней, где танцевала огненная женщина, и нахмурился.

Глава 13 

— ...ПРОВОЗГЛАШАЕМ тебя королем Литом империи ТОРОМОН.
Джон, стоявший в первой галерее ниже возвышения трона, следил за советниками, отходящими от светловолосого юноши, ставшего сейчас королем. Здесь присутствовало не более шестидесяти человек. Двенадцать советников, члены королевской семьи, несколько знатных или особо уважаемых государственных особ. Джон был там как гость герцогини Петры. Среди прочих была гротескно-импозантная фигура Рольфа Катама, историка. Король оглядел присутствующих, сел на трон. Раздались аплодисменты.
Человек в конце зала оглянулся через плечо на шум более громкий, чем аплодисменты. Шум шел из передней. Обернулся еще кто-то, а затем и все. Внимание стражи стало теперь настороженным.
— Эркор, — шепнула Петра, но Джон уже пробивался между гостями. Герцогиня задержалась ровно настолько, чтобы привлечь внимание Катама, а затем тоже последовала за Джоном.
Когда Джон вышел в переднюю, там была суматоха. Стража держала Эркора. Кли прислонилась к стене. Эркор сказал громко, но спокойно:
— Нет, мы в полном порядке, но мы должны поговорить с Ее Светлостью.
Часовые переглянулись, члены Совета смотрели с изумлением. Через минуту вошел король.
Частная встреча произошла по совету Петры в зале Совета. Во главе зала сел король. По другую сторону сели Джон, Петра, Эркор, Катам и Кли.
— Итак, что вы хотите сказать?
Герцогиня кивнула Эркору, и тот встал перед советниками.
— Со мной здесь кое-кто, кто хочет сказать вам о том, что вы все знаете, но отгородились от этого. О том, что вы все сделали, сознательно решив, что это единственный путь решить проблему, по приняли это решение только при уверенности, что забудете о сделанном. — Он повернулся к Кли: — Скажете ли вы Совету то, что готовы были сказать мне, доктор Кошер?
Кли встала, лицо ее побледнело.
— Они не поверят, — сказала она. Затем ее голос окреп, и она обратилась непосредственно к Совету.
— Вы не поверите этому, но тем не менее, вы это знаете, — она сделала паузу. — Я говорила со многими из вас три года назад, когда я впервые сделала открытие, позволяющее вам послать людей и технику для войны. Тогда вы отнеслись к этому скептически. И вообще, вы не поверите, войны там нет.
Члены Совета хмуро переглядывались. Она повторила:
— Там нет войны, и вы знаете это.
— Но... — пролепетал один из советников, — тогда что... я хочу сказать, где... все солдаты?
— Они в крошечных металлических камерах, поставленных друг на друга, как гробы, в районе Тилфара, куда новобранцы допускаются.
— И что же они там делают? — спросил другой член Совета.
— Они грезят о вашей войне, каждый отчаянно старается увидеть во сне, то, что ему кажется реальностью, что скрыто глубоко в его мозгу. Наркотики держат их в тумане сильного внушения: три года непрерывной пропаганды держат их направленными на войну, шесть недель бесконечного обучения предназначены для того, чтобы сделать психически больным самый устойчивый мозг, наложить последнюю паутину на сон, в котором будут все ощущения реального мира — шуршание скомканной бумаги, свет солнца на воде, запах гниющей растительности, ощущение мокрой одежды, пополнить мозаику тем, что каждый любит или чего боится, и это назвали войной. Компьютер с сортирующим информацию механизмом может взять все сенсорные сломы из одного мозга, передать их в другой и координировать все эти сны...
— Ох, как это может быть...
— Это невозможно...
— Я ничему этому не верю...
Казалось, сомнение открыло ментальную защиту. Джон как бы приобрел еще одно чувство, резкое, как звук или свет.
В границах света это было бы как стоять перед обширным образом яркого света, поднимавшегося вокруг него, но все-таки перед ним, в границах звука это было, как если бы началась музыкальная фраза, открывающая симфонию, и он ждал решающего ритма, в границах осязания — как если бы перед ним кружился шторм морозного и жаркого ветров. Но это не было светом, звуком или ощущением, потому что он все еще чувствовал ребристую спинку своего стула, слушал шуршание мантий советников, видел их расстроенные лица, их суженные глаза, их надутые губы.
— Зачем же стражи-телепаты защищали эту войну в их мозгах?
Ответ пришел как фейерверк, как музыка, как волны пульсирующей пены: Эркор сказал:
— Потому что они не знали, что с этим делать: идея войны была посажена в мозг прежнего короля, но семена ее были во всех мозгах Торомона. Единственный человек, противостоящий королю даже после того, как план пошел в ход, был первый министр Черджил, и его убили. Стражи чувствовали, что они не могут ни помочь, ни воспрепятствовать вам в ваших усилиях, потому что они не понимали этого. Правительство просило их помочь в стирании знания из мозга тех, кто был официально связан с проектом, а поскольку этот проект решал экономические проблемы, стражи согласились, они не могли отказать...
Джон и Петра стояли рядом с Эркором.
— Теперь наши усилия понятны, — сказал Джон.
— Мы намеревались спасти страну, — сказала Петра.
— И спасти свободу каждого человека в ней, — сказал Джон. — Свободу от таких давящих снов.
— Что же мы должны сделать? — спросила коллективная ментальность стражей-телепатов.
— Вы должны войти в каждый мозг в Тороне и высвободить знание о войне, вы должны на миг связать один мозг с другим, чтобы они познали себя и друг друга, будь то в королевском дворце, или в гробах-камерах Тилфара, или в каменных руинах за ним. Сделайте это, и вы послужите племени обезьян, людей и стражей, которое называется человечеством.
— Некоторые мозги, может быть, не готовы.
— Все равно, давайте.
Пришла волна согласия.
И доктор в Медицинском Центре уронил термометр на стол, и, когда ртуть рассыпалась шариками по белому пластику, осознал, что его злость на старшую сестру, которая вечно ставила подставку не там, где надо, скрывала его знание о войне.
Вал Поник, выпивающий в баре Адского Котла, провел пальцами по мокрому краю стакана на грязной стойке и понял, что огорчение по поводу его изгнания из университета за «неприличное поведение» подхлестывает его к приличной речи.
Советнику Рилуму вспомнилось событие тридцатилетней давности — пожар на швейной фабрике, где он был помощником управляющего, и понял свою ярость по поводу слабых действий пожарной команды.
Советник Тилла сжала старыми пальцами складку своего платья, когда вспомнила катастрофу на Острове Летос, где убили ее отца, которому она, еще девочка, пришла помочь собрать коллекцию окаменелостей, и поняла, что детский страх скрыл взрослое знание о войне.
Капитан Сартос стоял на мостике грузового судна, щурился от яркого света и вспоминал человека, который встал за столом в офисе пароходной кампании и поклялся: «Пока я жив, вы никогда не ступите на другой корабль!» И вдруг понял свой страх перед этим давно умершим человеком.
Женщина по имени Марла нырнула с прибрежной скалы, вырвала из глубины раковину и снова поплыла к поверхности. Через минуту она уже сидела на камне и вставляла нож между створками. Щелчок — и язык плоти, без жемчужины, мокро блестел в синем вечере. И она вспомнила другую, большую раковину, в которой лежал большой молочного цвета шар, он тогда выпал из ее пальцев, прокатился по камню и с легким всплеском упал в зеленую воду, а у Марлы скрутило живот от злости и разочарования.
Лесной страж остановился возле дерева, прижал ладонь к грубой коре и вспомнил, как семь лет назад его и еще двоих послали привести девушку, которую надо было отметить как телепатку, и как она боролась с ними молча и с остервенением и как на миг в нем возникла злоба, связанная с еще одним рубцом, сделанным ее ногтями.
Заключенная вышла из шахтного подъемника следом за надзирателем: он повернулся и пошел в заросли папоротника, и она вспомнила, как ее старший брат уходил от нее по темному коридору, а она скорчилась в углу и плакала. И сейчас она вдруг поняла эти слезы.
Советник Сорвин твердо прижал пятки к ножкам кресла в зале Совета, переводил взгляд с одного лица на другое и думал: «Суровые и непонимающие, вроде лица моего дяди в тот день, когда он вызвал меня из моей комнаты и перед всей семьей обвинил в краже вина из кладовой. Хотя, я ничего подобного не делал, я онемел от страха и был наказан: целую неделю вся семья полностью игнорировала меня, и я даже ел в одиночку.» И понял, почему он тогда промолчал.
В другом конце Торомона офицер, набирающий рекрутов, вдруг поднял перо от бумаги, и в то же самое время сидящий напротив него молодой неандерталец, собиравшийся подписать заявление, поднял голову. Оба посмотрели друг на друга, каждый осознал собственное знание войны.
В дворцовом саду, среди клоунов и акробатов, Алтер сидела на земле у мраморной урны: перебирала свое ожерелье и думала: «Ох, он пытался увидеть что-то от меня в этом ужасном сне, мечтал вернуться в реальность. Он не знал... он не знал...»
— Каким образом ты узнала? — спросил Джон.
Кли провела рукой по полированной крышке стола и посмотрела на членов Совета.
— Я работала на компьютере. Я знала из рапортов, что изменение транзитной ленты не могло произойти так быстро. Была мелкая ошибка в расчете из-за типографской опечатки, и это сделало весь процесс недействующим, но никто этого не заметил, кроме меня. Я знала, каково экономическое положение в Торомоне, и знала, что оно связано с большими излишествами и малой мобильностью, и это должно было означать войну. На множество вещей это был единственный ответ. Было решено, что война станет такой реальностью во всех мозгах, что никто не станет спрашивать. Правительство не поняло, что эта реальность должна подтверждаться для опрашивающих и что эта фантазия, которая идет вперед без противоречий, не имея чем доказать себя перед точной логикой. Идея задавать вопросы была почти невозможной, но только почти.
Рольф Катам встал.
— У меня еще один вопрос, доктор Кошер. Каким образом солдаты умирали?
— Вы знаете игру слумат, которая недавно стала так популярна? У компьютера есть селектор, работающий по тому же принципу, только с более широкой матрицей, и отбирающий по случайному выбору тех солдат, которые должны быть убиты. Когда выбор сделан, контролируемое внушение приводит сон в такую ситуацию, которая допускает смерть. Затем в камеру, где лежит солдат, пускают ток, тело его сгорает, и камера готова для нового одурманенного, который подготовлен для борьбы с врагом за барьером.
— Планирование тут не понадобилось, — продолжала Кли. — Исследовали и открыли. Просто дать людям затеряться в тумане их собственной поврежденной психики, и они сотворят такого врага, скрытого за их ужасом, какого не мог бы придумать для них ни один психиатр. Они были сведены на нет ужасом, но были способны думать о грани существования, после шестинедельного обучения никакие вопросы задаваться не могли.
Встал молодой парень.
— Может быть, теперь здесь будет мир, — сказал он.
Позднее все потянулись из зала ждать коронационного праздника. Джон повернул было к лестнице сада, но кто-то тронул его за плечо? Это был Катам.
— У меня еще несколько вопросов не для ушей Совета, — сказал историк. — Они касаются вашего Лорда Пламени.
— Нашей болезненной фантазии?
— Если угодно, — человеческая половина его лица выдала три четверти улыбки.
— Почему бы вам не поставить это в ряд тех элементов реальности, которые нужно допрашивать, чтобы доказать реальную реальность?
— Я так и сделал. Я хочу узнать вот что — думаете ли вы, что Лорд Пламени всадил в мозг короля Оска эту чудовищную идею насчет войны без врага?
— Наверняка, не саму идею, — ответил Джон, — но, возможно, метод для поворота идеи в такую реальность.
Катам кивнул и пошел дальше, а Джон спустился в сад. Цирковой народ длинной линией тянулся к дверям дворцовой аудитории, в конце линии Джон увидел сестру, спокойно стоявшую, обняв за плечи Алтер. Он подумал чему бы я научился? Я ждал все эти годы, я ждал. И все еще размышляю, чему научиться. Поднадзорный я пленник, я жду свободы. Но зато я знаю теперь, откуда она придет. Я жил наблюдениями, и теперь я вижу, какой эффект произвели на меня наблюдения.
Сад опустел, Джон стоял в темноте, внимательный актер и наблюдатель в матрице и мотивации.
А далеко во вселенной тройной мозг следил, направлял собственное знание войны и готовился.

Книга третья 

Глава 1 

Что есть город?
На планете Земля есть по крайней мере один, изолированный среди смертоносных океанов, один на острове вблизи радиоактивного континента. Часть моря и земля на краю континента была использована, в тихих прибоях и спокойных равнинах создана империя Торомон. Ее столица — город Торон.
На полпути вокруг Вселенной, в рассеянной галактике, есть другой... город.
Зубчатые скалы под двойным солнцем бросают на песок тени-двойники.
При редком ветре овраги иногда перемещаются. Небо синее, песок голубой, известково-белый. Низко на горизонте прожилки облаков. А под крутой стороной одной пыльной дюны... город.
Что есть город?
Это место в песке, где энергетическое поле держит восьмиугольные силикатные кристаллы в идеальном порядке, концами осей друг к другу. Это место, где магнитный компас стал бы крутиться, как волчок. Это место, где обычный алюминий имеет привлекательное свойство повышать чувствительность магнитного сплава алнико. И хотя в данный момент его место служит домом для сотни обитателей, здесь нет ни зданий, ни вообще каких-либо сооружений. Песок не гладкий, и только в микроскоп можно было бы определить размещение кристаллов.
В зависимости от психического напряжения наблюдателей, город одним казался озером, другим — катакомбами пещер. Иногда он казался гейзером пламени, иногда выглядел как здания, башни, соединенные подвесными дорогами, с двойным светом, отражавшимся от тысяч окон. Но чем бы ни был этот город, он одиноко стоял в белой пустыне крошечной планеты на полпути вокруг Вселенной от Земли.
Сейчас в городе был созван митинг: обитатели встретились просто переключением внимания. Председательствующий разум был не простым, а тройным существом, много старше любого из присутствующих. Оно не строило город, но жило в нем.
— Мы создавали вас, чтобы вы помогли нам, — начало существо. — Просто присутствуя здесь, вы уже много содействуете, хотя присутствуют не все, мы подумали, что лучше начать сейчас, а не ждать.
Одной группе на митинге, — громадным тридцатифутовым червям — город казался сетью грязных туннелей, и слова доходили до них, как вибрация через их убежища.
— Как мы уже объяснили раньше, в нашу вселенную вторглось странное аморальное создание, которое мы до сих пор называли Лордом Пламени. Пока что оно предпринимало только разведывательную деятельность, собирая возможно большую информацию об этой вселенной.
Металлический пузырь воспринял слова телепатически. Для него город был безвоздушной впадиной в скале.
— Но уже по его методам исследования мы сочли его опасным. Он нисколько не задумывается испортить или уничтожить культуру, лишь бы получить информацию. Мы пытались выгнать его и сохранить в неприкосновенности различные культуры вселенной. Все вы наши агенты, имеете во всех мирах контакты с ним. И все вы имеете контакты друг с другом.
Пятидесятифутовым глазам-стебелькам одного слушателя атмосфера города казалась слегка окрашенной метаново-зеленым.
— Он собрал информацию для полномасштабной атаки, но поскольку мы следим за ним на каждой планете, мы знаем, какую информацию он собирает. Каждая из наших культур подвергалась серьезному политическому и социальному перевороту, когда он брал ее для освидетельствования. Его метод наблюдения любой культуры состоял в активизации элементов, которые должны были подталкивать переворот слишком быстро и довести его до конца слишком быстро. Затем, как ни странно, он сосредоточивается не на разработке экономического или социального переворота, а на изучении личной жизни некоторых социально-отчужденных элементов, сумасшедших, политических фигур высшего эшелона, часто объявленных вне закона, разбросанных на краю общества гениев. Поговорим теперь об одном частном инциденте нашего наблюдения. Вы прибыли сюда, за исключением наших агентов с Земли, и мы воспользуемся этим, чтобы поговорить об их особой ситуации. Замкнутая и самоснабжающаяся империя Торомон существовала на Земле пятьсот обращений вокруг звезды Солнце. Переворот, через который прошел Торомон, был сложной экономической, политической и психологической реорганизацией, соединенной с приливной волной технологического развития в сельскохозяйственных методах и производстве питания, чего дегенеративная старая аристократия не была способна переделать. Она решила симулировать ситуацию, которая существовала только в книгах, остававшихся после тех времен, когда вся планета была населена сходными нациями: она симулировала войну, которая должна была избавить ее от излишков энергии, продукции и жизней. Остаточный скелет военной организации, бывшей до периода их изоляции (когда такие же, но реальные войны, полностью уничтожили другие нации, оставив Торомон в одиночестве) был расширен до чудовищной силы: набиралась армия, готовилась техника, и обширная фантастическая война была инсценирована неподалеку от насыщенного радиацией края их империи. Она управлялась громадным компьютером, расположенным в руинах второго города империи — Тилфара. Из-за радиации в Торомоне пошла бурная эволюция: пошла атавистическая часть населения, регрессировавшая до той точки, которую эта раса прошла три миллиона лет назад, в то время как другая часть прыгнула на миллион лет вперед и стала расой гигантов, многие из которых были телепатами. Телепаты старались остаться вне этой войны, но их все-таки втянули. Наши агенты, среди которых один телепат, убедили их — в усилии найти какое-то другое решение, менее деструктивное, чем эта пародийная война — установить на миг телепатическую связь между всеми обитателями империи. До народа дошел факт, что война не была реальной. Результаты были слишком жестоки для точного прогноза. Вся структура Торомона ослабела. Находящиеся вне закона банды недовольных — недов — наводнили страну. Была попытка поставить нового молодого короля, и на некоторое время это сработало, но правительственная система была предназначена для управления мирной, спокойной нацией, а не нацией воюющей. Мы описываем ситуацию столь детально из-за странных действий Лорда Пламени, когда он столкнулся с Торомоном. Прежде всего его попытка довести ситуацию до быстрого конца была неизмеримо более жестокой и разрушительной, чем оп делал в других мирах. Мы, чувствующие энергию его сосредоточенности, поняли, что интенсивность его наблюдений учетверилась. То, что он искал для уничтожения других миров, он нашел на Земле. Наши агенты один раз выкинули его, но он вернулся. Они выкинули его вторично, но он все-таки парит поблизости, готовый вторгнуться снова. Мы можем иметь на планете только трех агентов, потому что можем поселиться лишь в трех мозгах. Но с помощью трех телепатов мы контактировали еще с двумя — Тилом и Алтер, и они стали на некоторое время нашими непрямыми агентами. Тил был убит в этой поддельной войне, так что на Земле осталось всего четыре человека, с кем мы имеем контакты. Как мы уже сказали, мы можем жить только в трех разумах. Эти оставшиеся, уже использовались для контакта во внеземных испытаниях, открыты для информации, и мы уверены, что Лорд Пламени в свое третье возвращение на Землю выберет одного из наших агентов. Того, кто останется вне нашей защиты. Если мы прямо скажем им об этом, это может оказаться сокрушительным для их психики. Следовательно, наш контакт, и так уже редкий, должен полностью прекратиться после нашего следующего сообщения.
Причина интереса Лорда Пламени к Торомону ясна: он готовится начать войну в нашей вселенной. Он пытается узнать все, что возможно, о том, как жизненная форма этой вселенной ведет себя в войне. И война в Торомоне — война чистая, потому что там нет реального врага. Возможно, мы тоже сумеем узнать кое-что. Наше преимущество в том, что каждый в том городе гораздо ближе друг к другу и к землянам, нежели Лорд Пламени, для которого такие понятия, как интеллект, сострадание, убийство, выносливость ничего не означают, он должен научить их чуждым наблюдениям. Но и мы точно так же не имеем представления о его характеристиках. Для дальнейшего нашего понимания мы просили наших агентов взять с собой три документа, продукцию трех самых восприимчивых разумов на Земле: стихи Вала Ноника, «Унификация случайных полей» доктора Кли Кошер и «Тени моря» — последний обзор истории Торомона доктора Рольфа Катама.
В городе стояла тишина. Затем слабая жизненная форма, существующая как светочувствительный вирус, спросила:
— А может ли что-нибудь помешать им взять эти... работы?
Тройное существо ответило:
— Не забудьте, что эти работы созданы самыми восприимчивыми разумными существами Земли и никогда не дойдут до разума обычного человека, как, скажем книга или периодика, а среди наших четырех агентов постоянно будет предатель — сам Лорд Пламени... А далеко от этой вселенной...
...и она прекрасна, когда солнце сквозь треснутое стекло играет в ее распущенных волосах, прекрасны ее закрытые глаза, ее оливковые веки, более темные, чем лицо, чем вся остальная кожа, которая тоже прекрасна с ее оттенками меда и легкой голубизны плода кхарбы, идущей от белого к розовому, прежде чем он станет пятнисто-оранжевым, спелым, ее кожа прекрасна и своей текстурой: она похожа на полированный камень там, где туго натянута на поднятом колене, и на бархат, там где расслаблена.
Трещина в оконном стекле бросает линию тени на половицы, на постель, на смятые простыни, на ее живот. Ее губы раскрыты, зубы слегка голубеют в тени верхней губы.
Она была прекрасна в длинных фиолетовых тенях, падающих на набережную, где он гулял с фонарем в прошлый вечер, прекрасна в свете фонаря, где она остановилась поболтать немного с ее другом.
— Итак, ты все-таки женился, Вал. Ну, я так и думал. Поздравляю.
— Спасибо, — сказали они в один голос, его низкий тенор и ее богатый контральто звучали как музыка. — Ренна. Это мой друг Кино. Кино, моя жена Ренна. — Это он сказал один, как сольный инструмент после хора, и это включалось в симфонию.
— Думаю, теперь тебе нечего делать в нашей банде. Впрочем, ты никогда и не был настоящим ее членом. Теперь ты можешь сидеть и писать стихи, как ты всегда хотел, и радоваться жизни.
— Да, я не гожусь для банды, Кино, — сказал Вал. — Помнишь Джефа? Из-за этой дурацкой вражды между мною и им я решил, что сейчас самое время бросить все эти дела недов. Через пару деньков мы поедем на материк. Вы слышали, там есть место, которое нам хотелось бы посмотреть.
— Я не собирался упоминать о Джефе, но раз уж ты сам заговорил, я, пожалуй, скажу, что уехать — это хорошая идея. Потому что он член банды до корней своих гнилых зубов, — он кивнул и улыбнулся, как бы извиняясь. — Ладно, я пошел, а ты пригляди, чтобы Джеф не увидел ее, — он показал на Ренну.
Вал взглянул на нее, на ее темную кожу, побледневшую в свете фонаря. Кино ушел, а она была...
...прекрасна, когда они шли по темным улицам Адского Котла, и, наконец, завернули в таверну-пансион и вошли в комнату.
На стене висел рисунок, который она подарила ему — прекрасный мелок на коричневой бумаге. На колченогом столе у окна лежала пачка бумаги. На верхнем листке был окончательный набросок стихотворения, представлявшего в изысканном стиле и яркой образности ее портрет.
Он сел на смятой согретой теперь их телами постели. Ренна лежала рядом с ним и он до боли в глазах смотрел на красоту ее дыхания, на легкий трепет ноздрей, на нежную шею.
Он взглянул на окно и нахмурился: вечером оно не было разбито. В окно был брошен какой-то предмет. Осколки стекла блестели на бумаге. «Я хотел бы, чтобы так сияли мои слова», подумал он. Он поднял камень, завернутый в бумагу и прочел слова, написанные расплывающимися чернилами, в них не было блеска, но были удары молота по твердому жару страха, который он давно носил в себе. Они гласили:

«После тебя видел Джефа. Достанет тебя. Сказал, что съест тебя на завтрак. Уходи немедленно. Он всерьез. 
Кино.»  

Наверное, удар камня о стекло и разбудил его. Он повернулся и увидел ее открытые глаза. Она улыбнулась. В нижнем этаже раздался треск. Она спросила его молча, одними глазами, и он так же молча пожал голыми плечами.
Грубые шаги по лестнице. Резкий голос хозяйки меблированных комнат:
— Вы не имеете права вламываться сюда! Я хозяйка, у меня лицензия! Убирайтесь отсюда, хулиганье!
Голос замолк, что-то тяжелое ударило в дверь, и она распахнулась.
— Доброе утро.
— Какого дьявола вам надо? — спросил Вал. Ответа не было, и в тишине он увидел кривоногого неандертальца с изрезанным вдоль и поперек лицом. Он вперевалку вошел в комнату. Трое других остановились позади.
— Мне надо сделать тебя несчастным, — сказал Джеф. — Я вижу, ты получил письмо Кино. Мы отобрали его у него, когда он сделал вечером свою первую попытку. А потом я решил, не бросить ли мне письмо самому, только утром, перед тем, как прийти поздороваться с тобой.
Джеф сделал еще шаг и увидел, что Ренна села в постели, увидел ее глаза, руки, плечи, дрожащие от ужаса.
— Ну, приве-е-т!
Вал бросился вперед, но сильный удар в живот бросил его на пол. Когда через секунду он открыл глаза, в комнате было еще шестеро. Трое подняли его, и Джеф снова ударил его в живот.
Годы, проведенные на улицах Адского Котла, сделали Вала хорошим уличным бойцом, и научили его, что если положение безнадежное, надо беречь силы на случай чуда, если оно произойдет, сбереженная сила пригодится. Поэтому, когда Джеф шагнул к Ренне и она закричала, Вал только стоял. Но когда крик сменился долгим визгом, Вал тоже закричал и стал сражаться. Он почти убил одного из тех, кто держал его, но остальные окружили его, сломали ему четыре ребра, вывихнули плечо и свернули набок челюсть.
— Нет, — сказал Джеф, делая успокаивающий жест, — не убивайте его. Пусть посмотрит, что мы сделаем с ней. Эй, кто-нибудь, помогите мне.
Рука Джефа была в крови, а Ренна больше не кричала, потому что у нее были раздроблены горловые хрящи.
Они действовали руками, потом ногами, а затем из потайных ножен появился энергонож.
Через минуту Вал потерял сознание. Они не стали добивать его, а просто ушли.
Через полчаса Рэра, хозяйка, наберясь храбрости, заглянула в комнату. Увидев голого человека, скорчившегося на полу, она сказала: «О, господи!» и вошла. Взглянув на то, что осталось на постели, она уже больше ничего не могла сказать, только отшатнулась, зажав руками рот.
Рука мужчины шевельнулась.
— О, боже милостивый, он жив! Она подошла к нему и наклонилась.
— О, боже милостивый!... — она подошла ближе. Надо унести его отсюда, пока он не пришел в себя, подумала она и попыталась поднять его. Боль в сломанных ребрах привела его в сознание. Он открыл глаза и тупо взглянул в лицо женщины.
— Рэра? — спросил он невнятно, поскольку челюсть посинела и опухла.
— Мистер Ноник, пойдемте со мной.
Он оглянулся, и когда глаза увидели постель, застыл.
— Не надо, мистер Ноник, пойдемте со мной.
Он позволил ей поднять его и вышел с нею в коридор, несмотря на страшную боль в плече и правой стороне груди. Рэра видела, под каким немыслимым углом повисла его рука.
— Ну, — сказала она, — нам надо как можно скорее попасть в Медицинский Центр.
И он закричал. Это был долгий вой, поднявшийся почти до визга. Затем Вал опустился на пол. Он тряс головой, слезы бежали по его лицу, но он замолчал.
— Мистер Ноник, вставайте.
Он встал. Она поддержала его и повела дальше.
— Послушайте, мистер Ноник, я понимаю, что для вас не имеет значения, но послушайте. Вы молоды и вы потеряли кое-что... — он слышал ее сквозь туман боли. — Но мы все, в той или иной степени, что-то теряем. Я бы не стала этого говорить, если бы не было того, что случилось, когда мы все внезапно узнали друг друга. Тогда я догадалась, что куча людей говорила то, чего не должна была говорить в нормальном состоянии. Но вы молоды. Многие теряют тех, о ком думают... Все, кто видел вас обоих, знали, что вы о ней думаете. Но вы будете жить... У меня была племянница, которую я любила, как дочь. Ее мать умерла. Они обе были акробатками. Четыре года назад племянница моя исчезла, и я не видела ее с тех пор. Я потеряла ее, а она жила у меня с девяти лет. Но я живу.
— Нет, — сказал он, качая головой. — Нет.
— Да. И вы будете жить. В том случае, если мы отправим вас в Медицинский Центр. — И вдруг отчаяние, которое она старалась вытравить из своего голоса, не показать Валу, вырвалось наружу. — Зачем они сделали такое? Зачем? Как они могли сделать это сейчас, после того момента, когда мы все узнали?
— По той же причине, по какой они делали это и раньше, — сказал он. — Как и вы, они попались в ловушку, в тот яркий миг, когда узнали свою судьбу. Но они не возьмут меня, не возьмут!
— О чем вы говорите?
— Они никогда не найдут меня. Никогда!
Он бросился вперед и скатился по нескольким ступеням лестницы, но потом ухватился за перила и пошел. Она побежала за ним.
— Мистер Ноник, вам нужен врач!
Он остановился в дверях, голый, отрицательно качая головой.
— Они никогда не найдут меня, — прошептал он еще раз и исчез за дверью.
Она вышла, но не увидела его. Улица была пуста. Тогда она нашла полицейского, привела его в дом, и рассказала, что случилось.
Двойное солнце сияло на белом песке города.
— Когда прибудут агенты с Земли? — спросил кто-то.
— Как только найдут те три документа, — ответил тройной голос, — и... если они еще живы.
Пахнущий озоном ветер погнал белую пыль по склону дюны, так что легкая форма пустыни снова изменилась, и единственной стабильной и изолированной вещью был город.
Недалеко от центра Торона старый торговец сидел у себя на балконе, глядя на дворцовые башни и на дощатые дома в районе Адского Котла.
— Кли!
— Да, папа?
— Ты уверена, что хочешь этого? Ты пользовалась всем почетом, какой Торон мог предложить тебе как ученому из-за твоей работы с передачей энергии и твоих теоретических исследований. Я никогда не говорил тебе, но я очень горжусь тобой.
— Спасибо, папа, но я как раз этого и хочу. Ни Рольф, ни я не намерены прекращать работу. Мне нужно закончить свою объединенную теорию поля, а он будет работать над новым историческим проектом.
— Ну, ладно. Зови его сюда.
Она ушла в дом и тут же вернулась, держа за руку высокого мужчину. Они остановились у мраморного стола, за которым сидел Кошер.
— Рольф Катам, вы хотите жениться на моей дочери, Кли Кошер?
— Да! — твердо ответил Катам.
— Почему?
Катам слегка повернул голову, и свет заиграл на прозрачном пластике его щеки. Та часть его лица, что была подвижной плотью, улыбнулась, и от этого прямой взгляд Кошера заколебался.
— Это нечестный вопрос, — сказал Кошер. — Не знаю... после той секунды, когда все мы... ну, вы знаете. Потом я догадался, что многие слышали, спрашивали и даже отвечали не так, как обычно.
Смущение, подумала Кли. Зачем говорить со смущением о том миге контакта, охватившего империю в конце войны? Она надеялась, что отец будет другим. Это смущение не от того, что он увидел, а от новизны опыта.
— Почему же? Это вполне честный вопрос, — ответил Катам. — Он частично из-за того, что мы видели в тот момент.
Катам говорил без страха. Это была одна из причин, по которой она любила его.
— Потому, что мы знаем работу друг друга. И потому, что в тот момент мы познакомили друг друга с мозгом друг друга. И потому, что это знание послужит нам обоим, как сердцу, так и духу.
— Ладно, женитесь, — сказал Кошер, — но...
Кли и Рольф переглянулись и улыбнулись друг другу.
— Но почему вы хотите уехать?
Их лица сразу стали серьезными, они снова посмотрели на старика.
— Кли, — сказал Кошер, — ты так долго была вдали от меня. Пока ты была девочкой, ты была со мной. А потом надолго уехала жить одна, и я разрешил тебе. А теперь вы оба снова хотите уехать, и на этот раз ты даже не хочешь сказать мне, куда вы едете. — Он помолчал. — Конечно, вы можете это сделать, тебе двадцать восемь лет, ты взрослая женщина, как я могу удержать тебя? Только, Кли... не знаю, как сказать... я уже потерял сына... и не хочу потерять еще и дочь.
— Папа, — начала она.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, Кли. Но даже вали бы твой брат Джон был жив, а все говорит за то, что он умер — если бы он был жив и прямо сейчас пришел сюда, для меня он все равно умер. После того, что он сделал, он должен был умереть.
— Папа, я хотела бы, чтобы ты так не думал. Джон сделал глупость, сделал неумело, по-детски. Он был неуклюжим мальчишкой в те годы... и заплатил за сделанное.
— Но мой собственный сын на каторге, обычный преступник, убийца! Мои друзья добры ко мне и не упоминают о нем до сих пор. Если бы кто-нибудь из них напомнил мне, я не мог бы держать высоко голову, Кли.
— Папа, — умоляюще сказала Кли, — ему было восемнадцать лет, он был избалован, он возмущал тебя и меня... Но если он жив, прошедшие восемь лет сделали из мальчика мужчину. Нельзя же держать зло на собственного сына восемь лет. А если ты не можешь сейчас держать высоко голову, то это, вероятно, твоя проблема, и она не связана с Джоном.
Рольф положил ей руку на плечо, ласково предупреждая, что ее тон, если не слова, переходит в опасное поле оскорбления, как частицы, движущиеся в случайном поле, действуют непредсказуемо.
— Я не прощу его, — сказал старик, сжав руки. — Я не могу простить. Не могу. Я был так опозорен...
— Папа! — она отступила от оскорбительного тона и говорила теперь с любовью, которую чувствовала к нему. — Папа! — И протянула к нему руки.
Он выпрямился, разжал пальцы, но не принял ее руки.
— Кли, ты сказала, что уедешь и не хочешь, чтобы кто-нибудь знал, где ты. Я люблю тебя и хочу, чтобы у тебя было все, что ты желаешь. Но хотя бы... письма или что-нибудь в этом роде. Я хоть буду знать, что с тобой все в порядке...
— Писать не будем, — сказала она, и быстро добавила:
— Но ты будешь знать.
— Нам пора, Кли, — сказал Катам.
— До свиданья, папа. Я очень люблю тебя.
— И я люблю тебя, — сказал Кошер, но она уже вошла в дом.
— Я хотела бы иметь возможность сказать ему, что Джон жив, и почему мы уезжаем тайно, — сказала Кли, когда они подошли к парадной двери.
— Он узнает достаточно скоро, — ответил Катам. — Все узнает.
Она вздохнула.
— Да. Этот огромный чудовищный компьютер в Тилфаре даст им знать. Они могли бы все узнать и сейчас, если бы захотели, но все слишком растеряны, Рольф. Три тысячи лет люди пытались найти слово, отделяющее человека от других животных. Одни ученые называли человека смеющимся животным, другие — моральным животным. Ну а я думаю, может он — смущающееся животное.
Ее будущий муж засмеялся, но не слишком весело, затем сказал:
— Кли, я уже тысячу раз спрашивал тебя, но все не могу поверить: ты уверена в тех рапортах?
Она кивнула.
— Их видели очень немногие, те, кто был близко причастен к конструкции компьютера. Мне позволили заглянуть лишь одним глазом, и то больше из-за этой последней заварухи во дворце, а не из-за чего-либо другого. Но это сделало меня больной, Рольф, потому что я ничего не могла сделать с этим чудовищем. Но ведь я и так уже поработала для этого преступного дела, верно? Рольф, они четыре раза пытались разобрать его, но ничего не вышло. Каким-то образом он защищает себя. К нему едва могли подойти близко.
— Это понятно, — сказал Рольф. — Он получил самое необычное оборудование, вооружение и т. д. для контроля над полновесной всеобъемлющей войной. Но зачем, Кли? Ты математик, ты знаешь компьютеры.
— А ты историк, и войны — твой департамент, — она еще раз оглянулась на фигуру на балконе, махавшую им. — Хотела бы я знать, скоро ли компьютер заставит его... их понять?
— Не знаю, — сказал он. — Не знаю.
Транзитная лента наверху тянулась по нему тонкой черной линией.
Когда они исчезли из виду, старый Кошер на балконе вздохнул и сделал нечто, чего не делал уже давно. Он вошел в дом, переоделся в неприметную одежду, вызвал такси и поехал по радиальным улицам города к району порта. Он спокойно переждал, пока баркас нагрузил вечерниц поток рабочих Аквариумов Кошера. Потом он ждал на углу, пропуская транспорт с надписью «Гидропоника Кошера» на борту. Он остановился неподалеку от самого высокого и самого чистого здания в районе, это были офисы «Синтетика Кошера».
Позднее, идя по узким грязным переулкам грязного Котла, он остановился перед комбинацией таверны и меблированных комнат. День был жарким. Кошеру хотелось пить, и он вошел. Видимо, эта идея пришла в голову многим, и у стойки шли беседы. Кто-то сказал ему дружественно:
— Привет, старик. Что-то раньше тебя здесь не видели.
Это сказала женщина лет пятидесяти с большим пятном на щеке, сидевшая за столиком.
— Я не бывал здесь раньше, — ответил Кошер.
— Похоже на то, — сказала Рэра. — Садись.
Но он уже шел к бару. Взяв выпивку, он повернулся, думая, куда отойти, увидел женщину и сел за ее столик.
— Знаешь, много лет назад я проводил кучу времени в этих краях, но этого заведения не помню.
— Я завела его всего месяц назад, — объяснила Рэра, — как только получила лицензию. Пытаюсь устроить какое-то постоянное дело. В бизнесе, понимаешь, очень важно быть дружелюбной. Надеюсь видеть тебя здесь часто.
— Гм, — сказал Кошер и отпил из кружки.
— Я пыталась начать дело еще несколько лет назад. Переняла его у своего умершего друга. Но как раз в то время начали действовать неды, и однажды ночью разгромили помещение. А здесь не прошло и двух недель, как я начала, у меня уже были неприятности. Одна из этих враждующих друг с другом банд вломилась сюда утром. Убили девушку, а полицейских конечно, никогда не бывает, когда они нужны.
У стойки начался спор. Рэра повернулась, нахмурилась и спросила:
— Что вы там говорите насчет всего этого?
Жилистый мужчина с обветренным лицом громко говорил, а зеленоглазая женщина рядом смотрела на него. А сам он глядел на другого мужчину.
— Нет, здесь все прогнило. Все.
— Кто тебе сказал, что прогнило? — засмеялся кто-то.
— Это я сказал, Сайтон-рыбак. А это моя жена, Грелла, ткачиха. И мы говорим, что весь ваш остров прогнил!
Женщина положила руку на плечо, ее глаза молили о молчании.
— И позвольте мне сказать еще кое-что. Я всегда жил на материке, и у меня был сын. Он стал бы таким же хорошим рыбаком, как и я. Но ваше испорченность заманила его на ваш остров. Вы морили его голодом на материке и соблазняли здешней рыбой, выросшей в аквариуме. Ну, мы последовали за ним. И где он теперь? Может, он заработался до смерти в ваших аквариумах? Или ходит с вашими бандами недов? Или, может, потерял добрую морскую соль из тела в ваших гидропонных садах? Что вы с ним сделали? Что вы сделали с моим сыном?
— Проклятые иммигранты, — пробормотала Рэра. — Подожди минутку, ладно? — и она пошла к стойке. Жена того человека уже пыталась вывести его, и Рэра помогла ей. Он уже становился опасным.
Рэра вернулась, вытирая руки о юбку.
— Иммигранты, — повторила она и села. — Вообще-то я ничего не имею против них. Среди них есть разные люди, есть хорошие, есть не очень. Но попадаются и вот такие фрукты. Странное дело, женщина показалась мне знакомой. Вроде бы я ее уже где-то видела. Правда, все эти зеленоглазые с материка похожи друг на друга. О, ты уходишь? Ну, приходи, приходи сюда еще. Здесь по-настоящему дружелюбное место.
Выйдя, Кошер остановился перед дощатым забором, покрытом остатками наклеенных когда-то плакатов. Прямо по ним кто-то написал красным мелом:

«Ты попался в ловушку в тот яркий миг, когда узнал свою судьбу.» 

Неправильная форма букв, может быть, сами слога произвели на него странное впечатление. Старый Кошер пошел дальше. Сердце его разрывалось.
В далекой вселенной с дюн сыпался белый песок.
Что есть город?
Это место, где время проходит не как время. Место, где механические движения родника, лодки и механизма замедлялись бы до полной остановки. То же справедливо для тока крови, для кости, мускула, нерва. Однако, психические сверкания фотона о фотон работают нормально, если не увеличивать скорость.
— Но почему эта изолированная империя Земли так важна?
— Разве у них такая передовая технология, что эта работа о случайных полях даст нам оружие для полной победы над Лордом Пламени?
— Может ли историческая работа предсказать нам результат нашей великой войны?
— Разве среди наших культур нет искусства, способного научить состраданию, фиксирующему место жизни по вселенной, так же блестяще, как эти стихи?
Множество разумов разными способами и словами сформулировали барьер недоумения. В ответ пришел тройной смех.
— Земляне важны, потому что Лорд Пламени сейчас среди них, а «сейчас» — это неточное толкование отражающей концепции пересекающегося межгалактического времени, включающего в себя смоделированное прошлое и будущее. Но если эти земляне прибудут, само их появление возвестит нашу победу над Лордом Пламени, и не будет нужно изучать их документы, разве что только назидания нам. Если они не прибудут, то мы пропали.
Недоумение сменило концентрацию.
— Вы увидите, почему, — сказал тройной голос. Двойное солнце спустилось к горизонту, и в городе настала тишина.

Глава 2 

— Откинь голову назад.
Он откинул.
— Теперь подними колени и откинься назад.
Он откинулся, чувствуя вращение перемещающегося веса от запястий к плечам. Его ноги медленно опустились на мат.
— Прекрасно, — сказала она. Он выпустил кольца.
— На сегодня достаточно?
— Более, чем достаточно. Перерабатывать не надо, Джон. В этом нет ничего хорошего. Входи в это легко. Ты уже великолепно делаешь. Откуда у тебя такая координация?
Он пожал плечами, сходя с мата.
— Мышцы я нарастил в тюрьме, копая тетроновую руду. А насчет остального — право, не знаю.
— Ты меня удивил, — сказала Алтер. — Метод, каким ты занялся акробатикой, впечатляет.
— Это как раз то, чему я хотел научиться. Не хочу быть неуклюжим. Давай в душ, а потом поедим чего-нибудь.
— Прекрасно.
Они вышли из гимнастического зала и отправились к душам, когда группа молодежи в купальных костюмах вышла из смежного холла. Толстая, с низким лбом девушка выхватила полотенце у исключительно высокого юноши с лошадиным лицом. Другие засмеялись и продолжали путь.
— Ты видела, как плавает эта девушка? — спросил Джон. — Скорость ее прямо фантастична.
— Я видела ее утром. Ты прав. Эти сто ярдов просто поразительны.
Они проходили мимо двух парней, подпиравших стену. Те смотрели вслед пловцам.
— Проклятые чужаки, — пробормотал один.
— Посмотрим, как они пойдут ночью по Адскому Котлу, — ответил другой, оскалил зубы и стукнул кулаком по стене.
Джон и Алтер хмуро переглянулись и расстались у душевых.
Через десять минут Джон с распаренной кожей и мокрыми волосами вышел во двор. Брызги воды из алюминиевого фонтана блестели на солнце. Алтер уже стояла там, слегка двигая загорелыми плечами и длинными ногами в сандалиях. Он подошел к ней и вдруг нахмурился.
— Что это?
— Где? — она повернулась и удивленно раскрыла глаза. — Я раньше не видела этого.
На металлической поверхности бассейна кто-то написал:

«Ты пойман в ловушку в тот яркий миг, когда ты узнал свою судьбу». 

— Что это должно означать? — спросила Алтер.
— Не знаю. Но это вызывает у меня странное ощущение.
Где-то что-то зажужжало. Один человек во дворе поднял голову, потом другой, и, наконец, все глаза обратились к поющему небу.
Над транзитной лентой сквозь облака возникли две, затем три, затем четыре серебряные точки.
— Они летят страшно низко, — сказал Джон.
— Может, самолет-разведчик? — предположила Алтер.
Маленький шарик света упал с одного самолета. Вокруг городских башен появилась беззвучная вспышка, через несколько секунд пришел звук, а затем начались вопли.
— Что за... — начала Алтер.
Еще через пять секунд раздался грохот.
— Это Военное министерство! — ахнула Алтер.
— Это было Военное министерство, — поправил Джон. — Что, черт побери, случилось?
Обломки обгорелого камня, остатки башни взлетели над зданиями. Во дворе начался хаос.
— Пойдем отсюда! — сказал Джон.
— Куда? — спросила Алтер.
— Туда, где можно поесть, посидеть и поговорить.
Они пошли в боковую улицу. Когда они завернули за угол, зажужжал громкоговоритель:
— Граждане, оставайтесь спокойными. В Военном министерстве произошел трагический случай. Самолеты из Тилфара, несущие взрывчатые вещества, по недосмотру были автоматически отключены с пути из-за поломки в механизме направляющей программы.
Они вошли в ресторан и сели у окна.
— Как ты думаешь, что случилось? — спросила Алтер. Джон пожал плечами.
— Случайная бомбежка.
— Странно, что такое произошло случайно.
Джон кивнул.
У входной двери начались какие-то беспорядки, и оба посмотрели туда. Только что вошла женщина с пышными рыжими волосами и с ней мужчина выше семи футов ростом. Хозяин ресторана, как видно, не желал обслуживать гиганта — такое становилось более и более обычным по отношению как к лесным гигантам, так и к неандертальцам, с тех пор, как множество солдат вернулось с войны. Хозяин извинился, делая оправдательные жесты.
— У нас уже полно... Может, где-нибудь в другом месте поменьше народу, и вас примут...
Женщине надоело. Она отогнула отворот жакета и показала эмблему. Хозяин остановился на полуслове, прижал руки ко рту и зашептал сквозь толстые пальцы:
— О, ваша Светлость, я не знал... Я очень сожалению... Я не подозревал, что вы член королевской семьи...
— Мы сядем вон с той парой, — сказала герцогиня и двинулась вместе с лесным стражем к столику, где сидели Джон и Алтер. Хозяин медленно катился перед ними, как автомобиль на дизельном топливе.
— Ее Светлость герцогиня Петра желает знать, не будете ли вы так добры позволить ей и ее спутнику...
Джон и Алтер были уже на ногах.
— Петра! Эркор! — закричал Джон. — Ну, как вы? Что вы здесь делаете? — И Алтер эхом повторила его вопросы.
— Следуем за вами, — коротко ответила герцогиня. — Мы упустили вас в гимнастическом здании, а затем увидели, как вы нырнули за угол при всей этой сумятице.
— Могу я... принять заказ? — пролепетал хозяин. Они заказали, хозяин ушел, и небольшой интерес других посетителей, вызванный инцидентом у двери, теперь испарился.
— Что вы хотите от нас, Петра? — спросил Джон. — Приглядевшись, он увидел, какое у нее усталое лицо.
— Война, — сказала она. — По-прежнему война.
— Но ведь война кончена, — сказала Алтер.
— Так ли? — сказала Петра. — Может быть, уже слишком поздно.
— Что вы имеете в виду? — спросил Джон.
— Вы видели «случайную» бомбежку несколько минут назад?
Джон и Алтер кивнули.
— Во-первых, она вовсе не случайна. Во-вторых, будет множество других «несчастных случаев», если мы сделаем что-нибудь.
— Но... — начала Алтер, — там нет врага.
— Компьютер, — сказала герцогиня. — Рапорты идут именно к нему. Я только видела их в качестве советника короля Лита. Его самоисправляющиеся цепи использовали радиокоординаторы для захвата любого оборудования под автоматический контроль. До сих пор он только защищал себя от демонтирующего агрегата, но сегодня он начал свою первую атаку на Торомон.
— Как? — спросил Джон.
— Рапорт сопровождает очень неточное объяснение. Не забудьте, что тысячи и тысячи мозгов контролировались машиной и записывались во всех деталях. Хотя она и убила тысячи людей, она все еще имеет в своем банке данных эти ментальные записи. Каким-то образом вся схема смерти и войны была взята из мозга жертв и передана цепям активности. Результатом этого явилась бомбежка Военного министерства. Похоже, что сейчас будет долгий бездеятельный период переваривания информации. Но активность компьютера растет, и какой конец... — она замолчала.
— Итак, мы все еще против нас самих, — сказал Джон. — Только на этот раз в зеркальном отражении запасенного в банках памяти и передающих звеньях.
— А как насчет нашего прыгающего по галактикам друга, Тройного Существа? — спросила Алтер и оглянулась вокруг. Она всегда чувствовала себя как-то странно, когда упоминала о чужой славе, известной только им четверым. — Оно обещало помочь, если мы поможем ему, а ведь мы определенно помогли.
— Но мы ничего не слышим о нем, — сказал Эркор. — Я думаю, что когда был объявлен мир и Лорд Пламени ушел с Земли, интерес Тройного Существа к нам иссяк. Чтобы мы теперь ни делали, мы все должны сами.
— Но нам понадобится помощь, — сказала герцогиня. — Я чувствую, что если мы найдем вашу...
Оно коснулось их, но слабо, регистрируя не на уровне восприятия, а на другом, так что зеленый свет от окна отразился на столовом серебре и задержался на миг слабым мерцанием пчелиных крыльев, на медной решетке — краснотой полированного карбункула, а в глазах замерцала серебряная паутина... коснулось четверых, трое ощутили присутствие Тройного Существа, а четвертый...
— Нашли вашу сестру, доктора Кошер, она могла бы оказать большую помощь. Она работала на компьютере и кое-что знает о нем, и у нее такой мозг, который сумеет пробиться в суть проблем.
— Другая особа, с которой следовало бы посоветоваться, — произнес гигант-телепат, — это Рольф Катам. Война — это историческая необходимость. Я цитирую его, и он понимает экономические и исторические влияния на Торомон лучше, чем кто-либо другой.
Другие, советовавшиеся с Катамом раньше, кивнули, и с полминуты все молчали.
— Знаешь, Алтер, кого я хотел бы найти? — спросил Джон.
— Кого?
— Того, кто написал ту вещь на стоянке у фонтана.
— Я хотела бы знать, кто именно придумал это. — Она повернулась к Петре. — Это почти строчка, из стихотворения, ее кто-то написал па фонтане перед гимнастическим валом.
— «Ты попал в ловушку в тот яркий миг, когда узнал свою судьбу», — сказала герцогиня.
— Да, — сказал Джон. — Значит, вы видели это, когда искали нас.
— Нет, она выглядела озадаченной — сегодня утром кто-то написал это на дворцовой стене. У ворот. Меня это поразило.
— Видимо, писали двое, — сказала Алтер.
— Я хотела бы найти того, кто написал это первым, — сказал Джон.
— Но сначала надо найти Катама и вашу сестру, — сказала Петра.
— Ну, это не проблема, — сказала Алтер, откидывая назад свои серебряные волосы. — Мы найдем их в Островном университете, верно?
Заговорил Эркор:
— Вчера утром Рольф Катам отказался от своей должности председателя исторического департамента университета Торомона, вечером уехал в Торомон, не оставив сведений о своих планах.
— А моя сестра?
— Она оставила свое положение в правительственном научном объединении — тоже вчера утром. После этого никто ее не видел.
— Может быть, мой отец знает, где она.
— Возможно, — сказала герцогиня. — Мы не хотели спрашивать его, пока не поговорим с вами.
Джон откинулся на стуле и опустил глаза.
— Прошло восемь лет с тех пор, как я видел отца. На этот раз я пойду к нему.
— Если вы не... — начала Петра.
Джон быстро взглянул на нее.
— Нет, я хочу пойти... Я узнаю от него, куда она делась... если он знает. — Он резко встал. — Вы извините меня? — он вышел из ресторана.
Трое оставшихся посмотрели ему вслед, затем друг на друга. Герцогиня сказала:
— Джон изменился за последнее время. Алтер кивнула.
— Когда это началось? — спросила Петра.
— Минуточку... на следующий день после того, как он попросил меня научить его акробатике. Я думаю, он ждал предлога, чтобы повидать отца, потому что часто упоминал о нем. — Она повернулась к Эркору. — Что именно Джо узнал, когда мы все увидели друг друга? Он всегда был таким молчаливым, погруженным в себя... до последнего времени. Его и сейчас не назовешь разговорчивым, но... так вот, он очень старался над кувырками. Я сначала говорила, что он уже староват, чтобы делать это хорошо, и удивилась, какой у него прогресс.
— Так что же именно он узнал? — теперь уже спросила герцогиня.
— Возможно, — сказал телепат, — кто он был.
— Ты говоришь, «возможно», — сказала герцогиня. Эркор улыбнулся.
— Возможно, — повторил он. — Больше ничего не могу сказать.
— Сейчас он пошел к отцу? — спросила Алтер. Гигант кивнул.
— Надеюсь, что это пройдет нормально, — сказала Алтер. — Восемь лет — слишком большой срок для злопамятства. Знаешь, когда учишь человека чему-то физическому из движений его тела, то изучаешь его ощущения, по глубокому дыханию, когда он рад, или по движению плеч, когда он боится, и я наблюдала его последние два месяца. Да, надеюсь, что все пройдет нормально.
— Ты и доктор Кошер были очень близки, — сказала Петра. — Ты имеешь какое-нибудь представление, куда она могла исчезнуть?
— Да, до момента, когда мы были все время вместе, разговаривали, смеялись. А потом она ушла. Сначала я подумала, что она скрылась в каком-нибудь убежище, в каком была, когда мы с ней впервые встретились. Но нет. Я получила несколько писем. Она не отказалась от работы, она счастлива со своей новой теорией поля, и я подумала, что она наконец обрела мир в себе. Из последнего письма явствует, что вроде бы что-то случилось, и это, кажется, останавливает ее работу. Это выглядит странным.
— Почти так же странно, — сказала герцогиня, — как страна в войне с ее зеркальным отражением попадает в стальной блок памяти.

Глава 3 

О чем думает человек, когда он собирается увидеться с отцом после пяти лет каторги и трех лет изменнических приключений? Джон спросил себя об этом. Ответом был страх, сжимающий горло, замедляющий шаги, связывающий язык. Это был безымянный страх из детства, связанный с лицом женщины — по-видимому, его матери, и лицом мужчины — вероятно, отца. Но этот страх был неопределенным. В восемнадцать лет была неделя страха, начавшегося с дурацкого вызова вероломного друга, которому посчастливилось быть королем Торомона (и Джон теперь спрашивал себя, принял бы он вызов, который исходил бы от другого парня?), и кончившегося глупой паникой, ударом энергоножа и смертью дворцового стражника. Затем пять лет тюрьмы (приговор был не пять лет, а пожизненно) со злобой, унижением и ненавистью к страже, за дрянное шахтное оборудование, горячие часы под землей, где его руки выцарапывали камень к папоротнику, бьющему его задубевшую от грязи одежду, когда он шел из хижин на рассвете и возвращался вечером. Но неприкрытый страх пришел в тюрьму только один раз, когда впервые начался разговор о побеге — разговор велся ночью, или за спиной стражников в редкие минуты отдыха в подземной работе. Это не был страх наказания, но страх самого разговора, чего-то неконтролируемого, мелкой случайности, незапланированной для плотной ткани тюремной жизни, расцветающей в обмене взглядами, в шепоте. Он по-разному удерживал этот страх, присоединившись к планам, помогая, копая руками, проход, считая шаги стражника, когда тот шел от будки к краю тюремного пространства. Когда план был закопчен, осталось только трое. Он был самым молодым из скорчившихся под дождем у ступеней сторожки и ждущих свободы.
Во время побега в темноте, под хлещущими лицо мокрыми вайями, страха уже не было. Для страха не было времени. Но он весь собрался и взорвался в мозгу Джона, после того, как он потерял двух других беглецов, после того, как вышел из джунглей слишком близко к радиационному барьеру, после того, как увидел шпили Тилфара, после того, как неожиданно, непредсказуемо, его, не имеющего ни ментальной, ни физической защиты, ударило со звезд.
Затем началось приключение. Была опасность, он был измучен, но не боялся, как сейчас. Та маленькая белая пустота, была негативом черного пятна ужаса из полузапомнившегося детства.
Он еще поднялся по давно знакомым ступеням отцовского дома и остановился перед дверью. Когда я приложу палец к замку, подумал он, не окажется ли за дверью свобода?
Замок долго читал линии и завитки его большого пальца. Наконец, темное дерево отступило, и Джон вошел. Интересно, изменился ли отец так же, как я, подумал он. Если привычки отца остались прежними, он должен быть сейчас в семейной столовой.
Джон прошел по коридору мимо гардеробной, мимо двери комнаты трофеев в бальный зал. Высокий, слабо освещенный зал тянулся впереди него до двойной, как крылья лебедя, лестницы, опускавшейся с внутреннего балкона. Его сандалии мягко щелкали, и на миг он почувствовал, как множество признаков его самого провожают его в столовую.
Дверь была закрыта. Он постучал и услышал голос:
— Кто там? Войдите.
Джон открыл дверь. И затикали сотни часов. Дородный седой человек удивленно поднял глаза.
— Кто вы? Я приказал никого не впускать без...
— Отец... — сказал Джон.
Кошер дернулся в кресле, лицо его потемнело.
— Кто вы и что вам надо?
— Отец, — сказал снова Джон. Узнавание повисло перед ним, как яркий свет, и он испуганно отступил назад. — Отец, это я, Джон, — выговорил он.
Кошер выпрямился и положил руки на стол.
— Нет!
Джон подошел к столу. Старик поднял голову и пошевелил губами, как бы подбирая слова.
— Где ты был, Джон?
— Я... — все восприятие Джона повернулось внутрь, и как отец смотрел на него, так и он смотрел на хаос эмоций, взорвавшихся в нем. Ему хотелось закричать, как ребенку, неожиданно оказавшемуся в темноте. Рядом стояло кресло, он сел, и это помогло ему удержаться от слез. — Я долгое время отсутствовал, был во многих местах. В тюрьме, как ты, я полагаю, знаешь, потом три года был на службе у герцогини Петры, имел всякие приключения, переделал кучу дел. А теперь вернулся.
— Зачем? — голова Кошера тряслась. — Зачем? Не хочешь ли ты получить прощение за то, что обесчестил меня, так что я не мог смотреть в лицо своим друзьям, своим сотрудникам?
Помолчав, Джон сказал:
— Так ли ты страдал?
— Я?
— Пять лет, — сказал Джон мягче, чем намеревался. — Я видел солнце меньше часа в день. Меня ругали, били. Я надрывался в неоновой темноте тетроновых шахт, призывая на помощь мускулы, которых у меня не было. Я в кровь сдирал ладони о камни. Так ли ты страдал, отец?
— Зачем ты вернулся?
— Я вернулся, чтобы найти свою... — он помолчал, и его обида ушла. — Я вернулся, чтобы просить тебя простить меня за тот вред, что я причинил тебе, если ты можешь.
— Ну, я... — Кошер издал сухой надтреснутый звук. — Джон! Джон!
Джон обогнул стол и крепко обнял отца за плечи.
— Папа, где Кли? Я пришел также поговорить и о ней.
— Кли? Она ушла.
— Куда?
— Ушла с профессором университета — историком.
— Катамом?
— Они вчера поженились. Я спрашивал, куда они собрались, но они не сказали.
— Почему?
Кошер пожал плечами.
— Просто не захотели.
Джон снова сел напротив отца.
— И не назвали никаких причин?
— Нет. Поэтому я был сейчас так расстроен и так встретил тебя. Я многое передумал, Джон. Ужасно было думать, что ты в рудниках, а мы здесь живем на доходы с руды, над которой ты гнешь спину. Это было для меня тяжелее всего, что могли бы сказать мои друзья. — Он опустил глаза и вновь поднял их. — Сынок, я так рад видеть тебя! — Он протянул сыну руку, а другой достал платок и вытер глаза.
Джон взял руку отца.
— Я тоже рад видеть тебя, папа.
Старик снова покачал головой.
— Торон — маленький мир с жесткой моралью. Я знал это еще мальчиком, и это больше чем любая другая информация, однако, эта мораль захватила меня, и держала вдали от тебя.
— Вне этого мира множество насилия, папа. Надеюсь, что оно не ударит по нашему миру и не разрушит его.
Старик фыркнул.
— Снаружи не больше насилия, чем здесь, внутри.
В настольном коммуникаторе замигал желтый свет. Кошер нажал кнопку. Тонкий механический голос сказал:
— Простите, сэр, но с материка пришло важное сообщение: тетроновый грузовой пароход задержался на шесть часов при выходе из гавани. Его контрольный механизм безнадежно засорен. И пароход не мог даже вызвать помощь по радио. В это время на него перебрались с маленького судна неды, выгрузили руду и в суматохе были убиты два офицера.
— Когда это случилось? — спросил Кошер.
— Сегодня около десяти утра.
— В задержке парохода виноваты неды? Таково было их намерение?
— Не думаю, сэр. Тут все вместе. Пароход старый, с радиоуправлением. В это утро весь район был окутан невероятными радиопомехами, по-видимому, с Тилфара. Были слухи, что у военных какие-то неприятности с компьютером, и он, похоже, как-то связан с этим. Неды просто проходили мимо и воспользовались ситуацией.
— Понятно, — сказал Кошер. — Проверьте непосредственно у военных, узнайте, что происходит и не случится ли такое снова. Ответ сообщите прямо мне.
— Слушаюсь, сэр, — голос отключился.
— Проклятые пираты, — сказал Кошер. — Ты не думаешь, что они пытались повредить лично мне в деле? Я не понимаю насилия ради насилия, Джон. Они не украли руду. Они просто выбросили ее, и тем нанесли столько убытков, сколько могли.
— Это нелегко понять, — сказал Джон и встал. — Если Кли свяжется с тобой, ты дашь мне знать? Это очень, важно. Я остановился в...
— Ты не хочешь остаться здесь? Прошу тебя, Джон. Этот огромный дом так опустел с тех пор, как ушли ты и твоя сестра.
— Я очень хотел бы, папа, но я договорился в среднем кольце города. У меня там комната, и она моя. И оттуда мне легче уйти.
— Да, я не могу надеяться, что ты вернешься, как будто ничего не случилось.
Джон кивнул.
— Я скоро увижусь с тобой снова, папа, и мы поговорим как следует, и я расскажу тебе обо всем. — Он улыбнулся.
— Хорошо, — сказал отец. — Это так хорошо, Джон.
Солнце низко повисло над башнями Торона, наполнило тенью пустые улицы центра города. Джон шел, чувствуя себя одновременно сильным и расслабленным. Ближе к среднему кольцу импозантные дома центрального района уступали место более обычным. Здесь народ сновал туда-сюда, многие возвращались с работы. Джон был уже недалеко от своей квартиры, когда увидел кое-что на другой стороне улицы и остановился.
Босой парень в обтрепанных штанах и разорванной на спине рубашке писал мелом на стене:
«Ты пойман в ловушку...»
— Эй, парень, — окликнул его Джон и пошел через улицу.
Фигура быстро обернулась и пустилась бежать.
— Подожди! — крикнул Джон и побежал за ним. Он нагнал его в конце квартала, схватил за плечо и прижал к стене. Одна его рука уперлась парню в грудь, другая держала запястья.
— Я не причиню тебе зла, — сказал Джон. — Я хочу только поговорить с тобой.
Парень сглотнул и ответил:
— Я не знал, что пачкаю ваш дом, мистер.
— Это не мой дом, — сказал Джон, сознавая насколько лучше он одет. — Что ты писал!? Где ты видел это?
— А?
Джон отпустил его.
— Ты начал писать на стене. Зачем? Где ты слышал эти слова? Кто тебе сказал?
Парень потряс головой.
— Послушай, — сказал Джон. — Я не собираюсь донимать тебя. Как тебя зовут?
Черные глаза рыскнули по сторонам и снова остановились на лице Джона.
— Кино. Кино Клов.
— Ты из Адского Котла?
Глаза Кино обежали лохмотья, затем одежду Джона и его лицо.
— Идешь в ту сторону?
Кивок.
— Я пройду с тобой часть пути. Ты хотел написать: «Ты попал в ловушку в тот яркий миг, когда узнал свою судьбу.» Правильно?
Кино кивнул.
— Я видел много таких надписей. Ты, видно, здорово потрудился.
— Не все их писал я.
— Я так и думал. Но я хочу знать, откуда ты это взял, потому что хочу знать, кто первым написал это.
Кино шел и некоторое время молчал.
— Допустим, я первый написал это, — наконец сказал он. — Что вам от этого?
Джон пожал плечами.
— Так вот, я написал первым, — сказал Кино, как бы не надеясь, что ему поверят и добавил:
— Не я первый сказал это, но написал первым я. А затем увидел, что это было написано мелом в трех местах, где я не писал, и подумал, что это и в самом деле занятно.
— Почему?
Кино хохотнул.
— Потому что я знал, что так случится, знал, что другие тоже начнут писать это, начнут думать об этом, удивляться. И подумал, что это самая чертовски забавная вещь в Торомоне. Вот ведь и вы тоже задумались, верно? — голос его стал угрюмым. — И никто не гнался за мной, как вы.
— Я же не повредил тебе.
— Ну, — Кино пожал плечами. — Не повредили. — И снова хохотнул.
— Кто сказал тебе эти слова?
— Мой друг.
— Кто он?
— Друг. Убийца. Вор. Поэт. Он шлялся с бандой недов в Котле.
— Как ты познакомился с ним?
Кино поднял черные брови.
— Я тоже шлялся с ними.
— Как его зовут?
— Вал Ноник.
— Когда он сказал тебе это?
— Вчера утром.
Интерес Джона усилился.
— Что за человек этот убийца, вор, поэт, предводитель ваших недов? И почему ему вдруг вздумалось сказать тебе это вчера утром?
— Зачем вам знать об этом? Вы все равно не поверите.
— Сам не знаю, зачем, — ответил Джон. — Как ты говорил, это заставляет задуматься. Но я поверю.
— Занятный вы мужик. И говорите странно, вроде нед.
— В каком смысле? — Вы хотите знать странные вещи, поверить во что угодно. То, что сказал мне Вал, делает человека недом. Он сказал, что когда парень узнает и ткнется мордой в реальный мир, он озлится, захочет узнать, кто это работает, и поверит любому, кто скажет, как — правильно или нет.
— Это сказал вам Вал Ноник?
— Ну... Вообще-то, откуда вы, фраер, в таких шикарных шмотках? — Кино снова захохотал. — Так говорят неды.
— Я был в каторжных рудниках. Я бывал в шахтах, шкет, и язык, которым ты бахвалишься и называешь языком недов — просто-напросто старинный жаргон карманников. Он достаточно известен.
— Вы были в рудниках? — удивленно спросил Кино и похлопал Джона по плечу. — Большак!
— Ну, так что насчет Вала Ноника?
— Ну, я так думаю, вреда не будет сказать. Вы вообще-то знаете о делах недов?
— Когда-то знал, но давно. Тогда они еще не назывались так, и жаргон, которым ты швыряешься, употреблялся редко. Я слышал его от двух ребят, вкалывавших в рудниках.
— А-а! Ну, так вот, жили-были три банды. Компания в них была пестрая: были такие острые, что откуда хоть прорежутся, пока не сыграют в ящик. Были причокнутые, невезучие. Обезьяны и гиганты с материка, богатые сыночки из центра города, много с окраины, а больше всего с середины между ними. Да, и марухи тоже, и такие ведьмы, что только ну! Да, три банды: банда Вала, и я был в ней, конечно. Затем банда под командой обезьяны под именем Джеф. Вы знаете этих обезьян, у них не все дома, и они это понимают. Так что, когда они входят в банду, они подчеркивают, что это важно. И джефова банда слыла важнейшей. Третьей была банда Ларты, великанши с материка. Никто не знал, зачем она пришла и что делала раньше. Она неделю терлась в Котле, вся левая щека изрезана. Кое-кто божился, что она читает мозги. Три банды, понятно? И один квартал в Адском Котле хотели захватить и Ларта, и Джеф. Это было как раз за неделю до Момента. На этом маленьком кусочке было чем поживиться, чтобы обосноваться на спорной территории, вызывают третью банду, и она сражается с двумя первыми. Какая банда победит третью, та и получает права. Поскольку сражаться с незаинтересованным соперником, много крови или костолома не бывает. А если обе стороны отлупят третью, то вызывают четвертую и начинают все с начала. Вот Ноника и вызвали. Дрались, и Ларта получила спорный кусок. И ее ведьмы тоже. Но Джеф потребовал нового матча с Ноником. И тут вдруг момент, когда мы все узнали насчет войны и друг друга. И тогда у недов случилось много странных вещей. Вал и еще двое порвали со своими бандами. Вал ходил с девчонкой Ренной из среднего кольца города. Они встретились в университете. Она была художница и что-то вроде учительницы, и хотела, чтобы он писал, а не хулиганил. Я думаю, он и сам этого хотел, потому что, как только вышел из банды, сразу женился на Ренне. А Джефу это не понравилось, он думал, что Вал струсил перед реваншем. Затем банду Джефа размазала по стене другая банда, и кто-то повесил это на Вала. Джеф поклялся, что уделает его, и вчера уделал.
— Что именно он сделал?
— Убил Ренну. Она была для Вала всем самым добрым, чистым, правильным и... прекрасным. Вы бы видели их вместе, вроде бы как каждый из них был миром, к которому другой тянется. Джеф раздавил мир в Вале, а ее убил.
— А что было потом?
— Я думаю, Вал спятил. Он бежал голый, по улице. Я пошел к нему утром, хотел предупредить, что Джеф хочет достать его, и на углу увидел, как он бежит голый и шатается. Я еще не знал тогда, что сделал Джеф, но видел, что Вал избит. Я оттащил его в переулок, обернул мешком, повел в свою нору в доках — в заброшенном складе — дал кое-какую одежду. Из его завываний кое-что дошло до меня. Он как в бреду болтал насчет чего-то позади него, и я подумал, что он имеет в виду Джефа. Но он оказывается имел в виду Вселенную! Затем он сказал мне то, что как вы видели, я писал на стене. И он вдруг засмеялся: Скажи, говорит, им это, и увидишь, что случится. Увидишь, как они закорчатся. Но теперь они меня не возьмут. Я попытался удержать его на ногах и сказал, что он должен идти в Медицинский Центр. Рука у него была вывихнута, лицо избито. Я сказал, что помогу ему идти, а он сказал: «Пусть попробуют помочь себе. Уже поздно. Они пойманы в западню. Мы все пойманы». В конце концов я вывел его. Он хотел, чтобы я остановился и написан на заборе то, что он сказал, но я сказал, что мы пойдем в Медицинский Центр. Было еще очень рано, народу на улицах почти не было. Я пошел по главной улице, чтобы скорое добраться, и вдруг услышал геликоптер. Я посмотрел вверх: они летели страшно низко. Вал был почти без сознания. Вдруг вертолет стал снижаться и сел прямо среди улицы недалеко от нас. Оттуда выскочила женщина и самый страшный мужчина, какого я когда-либо видел. Представляете, полголовы из пластика, так что все мозги видны! Они бежала к нам, и мужик кричал «Вал, что случилось?» Тут-то я и правду струхнул. Может, они как раз те, про кого Вал говорил, что они его не найдут. Мужчина сказал: «Кли, помоги поднять его в вертолет» и спросил меня, что случилось с Валом. Я не мог убежать, потому что Вал был слишком тяжелым, он чуть-чуть пришел в себя и прошептал так жалобно: «Профессор Катам», что даже у меня выступила слезы.
Они подняли его, и я решил бежать. Один раз оглянулся — они уже взлетала. Ну, я и почесал обратно на склад. Но у того забора остановился и написал крупными буквами слова Вала. Больше я ничего не мог сделать. Я в этом ничего не понимал, но когда прочитал то почувствовал как-то странно себя — вроде бы мне даже и не надо знать, что это означает. Я написал это и в нескольких других местах. Очень скоро кто-то другой тоже стал писать это. И я подумал, что это чертовски удивительно. Дьявольски удивительно.
Они дошли до доков-муравейников.
— Ты не разыгрываешь меня? — спросил Джон.
— Я же говорил, что вы не поверите, — засмеялся Кино.
— Кто сказал, что я не верю? Ты сказал, что мужчину с пластиковым лицом зовут Катам, а женщину — Кли. Ты правильно расслышал имена?
— Конечно, правильно. Слышь, а вы не из тех, кто ищет Вала?
— Может быть.
— Черт возьми, — сказал Кино, — если бы я хотел продать друга то должен был бы получить с вас. Что вы хотите?
— Я хочу спать, а ты обеспечь мне это. Где ты болтаешься, если я захочу снова поговорить с тобой?
— В округе. Но в следующий раз с вас немного монеты, чтобы я разинул пасть.
— Где в округе?
— Ну, скажем, там, где жил Вал. Этот дом держит старуха, в нижнем этаже бар. Но после девяти вечера, она не обслуживает. — Он дал Джону адрес.
— Значит, я увижу тебя там?
— Идет, — кивнул Кино. — И не забудьте насчет монеты? Жизнь нынче тяжелая, рудокоп!
— Проваливай, — сказал Джон. Кино ухмыльнулся и провалился.

Глава 4 

Алтер оставила в его квартире ленту-письмо. В нем говорилось:

«Приходи и расскажи, как прошла встреча с отцом» 

Джон позвонил в королевский дворец. Перед ним появилось лицо герцогини Петры.
— Хотите услышать нечто интересное?
— Что, Джон?
— Я узнал кое-что о Ральфе Катаме и о Кли.
— Где они?
— С парнем, который первый высказал фразу «ты попал в ловушку...» Парня зовут Вал Ноник, он что-то вроде поэта, бывший лидер банды недов. — И Джон передал рассказ Кино.
Герцогиня нахмурилась.
— Вы имеете какое-нибудь представление, что общего между этим парнем и вашей сестрой и зятем?
— Никакого.
— Я проверю в главных записях, и позвоню вам, если что-нибудь найду.
— Если вы позвоните вечером, то я буду у Алтер.
— Может, вам обоим прогуляться в гостиницу, где жил Ноник, и кое-что узнать о нем?
— Хорошая идея, — сказал Джон.
Ночь была теплой. Маленькая квартирка, где жила Альтер с тех пор, как оставила цирк, была той же самой, где в свое время Кли пыталась отгородиться от мира. Алтер, подумал Джон, сумела взломать съежившийся кокон убежища математички и вывести Кли из оболочки вины обратно в реальность. Теперь Кли исчезла снова. Джон покачал головой и постучал в дверь.
— Привет, — сказала Алтер, открывая ему. — Очень рада тебя видеть. Ты узнал от отца насчет Кли?
— Ты задаешь провокационные вопросы, — засмеялся он.
Ее улыбка стала растерянной.
— Ой, Джон, с твоим отцом все в порядке? Ты говорил с ним? Как он, все еще злится?
— Говорил. Это сработало куда лучше, чем я думал. У меня по-прежнему есть отец, а у него все еще есть силы.
— Я очень рада, — сказала она, сжав его руку. — Я часто думаю о своей тете. Я не могла ни повидаться с ней, ни даже узнать, жива ли она. Я думаю, и у тебя было вроде этого. — Она подошла к столу и села. — Ну, так что насчет Кли? Куда она делась?
— Я знаю только, что они с Ральфом Катамом поженились, а затем исчезли.
— Она вышла за Катама? — удивилась Альтер. — Ну что ж, я рада этому. И думаю, они единственные, могущие по-настоящему понимать друг друга. Куда они уехали?
— Не знаю. Но тут есть кое-что интересное. Помнишь ту строчку, которую мы прочитали сегодня на фонтане?
Алтер кивнула.
— Автор ее — поэт-нед по имени Вал Ноник, и последним его видели Кли и Катам, увезшие его на вертолете. — Он рассказал подробности.
Алтер присвистнула.
— Странное дело.
— Это уж точно. Петра сказала, что постарается узнать, и позвонит, если...
Зажужжал телефон. Алтер ответила, и Джон снова увидел лицо герцогини.
— Джон здесь? — спросила она.
— Здесь, — ответил он с другого конца комнаты.
— Ну, я только что создала себе врага на всю жизнь в лице ночного библиотекаря Главных Записей, но получила кое-что о мистере Нонике.
— Гоните.
— Гнать? Кого?
Джон засмеялся.
— Это просто жаргон, который я вспомнил. Это означает — продолжайте.
— Ага. Ну, так вот, во-первых, Ноник был блестящим учеником в школе, хотя чуточку странным. Достаточно блестящим, чтобы получить стипендию в университете, где он занимался языками и в меньшей степени социологией. Два из его социологических курсов он провел у Рольфа Катама.
— Значит, они хорошо знали друг друга? — спросил Джон.
— Вероятно. Он был включен в список для семинара Катама об Америке XX века. Это был весьма почетный семинар, ограниченный шестью студентами, лично выбранными Катамом.
— И Ноник участвовал в нем? — спросила Алтер.
— Нет.
— Почему?
— Его исключили из университета за неподобающее студенту поведение. Уточнений нет.
— Ну, по крайней мере, мы знаем, откуда они знакомы, — сказал Джон. — Теперь нам нужно представить, что они намерены делать друг с другом.
— Я даже могу ответить на это, — сказала герцогиня. — Как раз сейчас Эркор кое-что проверяет для меня. А, вот и он! — Она опустила глаза на что-то, переданное ей. — У него было предчувствие, и оно подтвердилось. В ту неделю, когда Ноника исключили, есть записи Катама о приобретении микропередатчика. Его можно вживить в горло. И в ту неделю Катаму и Нонику вживили такие в Медицинском Центре, в департаменте университета.
— Вы хотите сказать, что с тех пор они были в радиоконтакте?
— Да, чуть больше трех лет.
— Зачем? — спросила Алтер. Изображение на видеоэкране пожало плечами.
— Не знаю, но поскольку геликоптер взял его с улицы, видимо, Катам и Кли следили за ним по радиосигналам.
— Кли и Ноник были в университете в одно время? — спросил Джон.
— Да, только она была в департаменте ученой степени, а он был еще студентом. Ну, вот и все, что у меня есть.
— Немало, — сказала Алтер.
— Однако, это не говорит нам, зачем они вместе и куда направились. Петра, есть ли в аэропорту какая-нибудь запись насчет вертолета или вообще этого Дела?
Герцогиня начала что-то говорить. Затем твердое выражение ее лица вдруг исчезло.
— Я... Я не знаю, Джон. Правда, я больше ничего не знаю. Совет пытался утверждать, что ничего не происходит, и был парализован паникой, когда узнал. Может быть, нам самим надо ехать в Тилфар. Но кроме этого я ничего не знаю.
— Мы найдем их, — сказал Джон. — Если же нет — тогда Тилфар.
Твердость снова вернулась к герцогине.
— Сходите туда, где жил Ноник, может, там есть какой-нибудь ключ. Больше ничего не могу придумать.
— Сделаем, — сказал Джон. Герцогиня резко отключилась. Он повернулся к Алтер.
— Готова в поход?
— Угу.
Джон встал и хмуро сказал:
— Она устала.
— Я думаю, я тоже устала бы, пытаясь направить движение всей страны с кучкой паникующих стариков с одной стороны и с семнадцатилетним королем, который провел последние три года вне двора. О нем только и можно сказать, что он смышлен и послушен.
— Ну, пошли в гостиницу Ноника.
И они пошли.
Пока Джон и Алтер шли к Котлу, дома становились ниже, ближе один к другому, и более убогими. Они свернули в переулок, отмечающий самую старую часть города. Хотя был уже вечер, народу в этой части города было намного больше, чем в центре.
Алтер улыбнулась, проходя мимо двух мужчин, которые ссорились из-за узла. Узел был плохо завязан, и было видно, что в нем тряпье.
— Я снова дома. Спорю, что они сперли его и не могут решить, кому его отнести. Гостиница, наверное, вон там — они снова свернули. — Вспоминая время, когда я бегала по этим улицам, я почему-то испытываю ностальгию. Жизнь была голодная.
На углу под синим тентом находилась выставка. Она показывала выращенные гидропонным способом фрукты, а в стеклянном ящике лежала на ледяном ложе блестящая рыба, выращенная в аквариумах. Продавец в белом фартуке осуществлял продажу. Алтер глянула, не смотрит ли он, и схватила плод. Когда они снова завернули за угол, она разломила его и дала половину Джону. Она немедленно вгрызлась в свою долю, а Джон держал свою в руках. Она улыбнулась и спросила:
— В чем дело?
— Просто думал. Я пробыл в тюрьме пять лет, но ни разу в жизни не украл ни денег, ни пищи. До тюрьмы я имел все, что хотел, так что в тюрьме мысль взять что-нибудь никогда не приходила мне в голову. Теперь мне платит герцогиня. И знаешь, когда я увидел, что ты взяла плод, моей первой реакцией было удивление, и ты, наверное, назовешь его моральным возмущением.
Алтер вытаращила глаза, а потом нахмурилась.
— Да, наверное, глупо было... Я хочу сказать, я просто вспомнила, как таскала фрукты, когда была маленькой, но ты прав, Джон. Воровать — не правильно...
— Но я же не говорил ничего подобного.
— Но я подумала...
— Но я еще подумал, она из Котла, а я из центра, и нас разделяет целый набор морали и обычаев. И я подумал, как ты принимаешь все эти вещи и объединяешь их.
Она хотела что то сказать, но только посмотрела на него.
— Правильно или не правильно, — сказал он. — Черт возьми, я же убийца. Как же мы сравняемся? Я сын богатого купца, а ты циркачка из Котла. Однако, у меня есть ответ: мы уже сравнялись во всем, чему ты учила меня, когда говорила, как откидывать голову, прижимать подбородок и катиться. И мы можем быть равными и теперь. Вот так — он взял ее за руку, — и так, — он откусил от плода.
Она слегка пожала ему руку.
— Да. Только насчет неравенства я хорошо знаю. Помнишь, мы были в поместье Петры, прежде чем вернуться в Торой? Я очень долго чувствовала себя неловко из-за всяких дурацких мелочей: как пользоваться вилкой, когда встать и когда сесть, и прочее. Когда ты пытался прекратить войну, глупо было думать о таких вещах, но я все-таки думала. Вероятно, поэтому я проводила так много времени с Тилом. Хоть он и с материка, но в этом смысле он был более похож на меня. Мы могли бы идти вместе. — Она коснулась ожерелья из раковин. — Но теперь он умер, убит на войне. Так что мне делать?
— Ты любила его?
Алтер опустила голову.
— Я очень любила его. Но он умер.
— Что ты собираешься делать? — помолчав, спросил Джон.
— Учиться. Ты можешь учить меня. Считай, что это взаимообмен.
Они оба рассмеялись.
Это было довольно крепкое строение среди множества досчатых лачуг. Дойдя до двери, Алтер сказала:
— Надеюсь, это путешествие не обернется... — она шагнула вперед и остановилась.
Стоящая за стойкой женщина с пурпурным родимым пятном подняла глаза, отшатнулась и раскрыла рот. Алтер схватила Джона за руку и потащила вперед.
— Тетя Рэра!
Женщина выскочила из-за стойки, вытирая фартуком руки. Алтер обняла ее за плечи.
— Тетя Рэра!
— Ох, Алтер... Какими судьбами... Откуда... — Она улыбалась, но по щекам ее текли слезы. — Ты вернулась ко мне!
Люди в таверне, в основном в военной форме, подняли глаза.
— Тетя Рэра, ты, значит, работаешь здесь?
— Работаю? Я владелица. Я получила лицензию. В самом деле получила. Ох, Алтер, я так искала тебя!
— Я тоже тебя искала, но старая гостиница Джерина была разгромлена.
— Знаю. Я некоторое время работала помощницей медсестры в Медицинском Центре. Я обыскала все цирки, приезжавшие в город.
— Я стала работать там только несколько месяцев назад.
— Понятно! Как раз, когда и перестала искать. — Она смахнула слезы. — Я так рада видеть тебя, Алтер, так рада! — Они снова обнялись.
— Тетя Рэра, — сказала Алтер, вытирая слезы. — Я хочу поговорить с тобой. Но поможешь ли ты мне? Я хочу узнать о человеке, который жил здесь.
— Конечно-конечно, — сказала Рэра, и тут впервые увидела Джона. — Молодой человек, последите здесь, пока я пойду и поговорю минуту с племянницей.
— Ох, тетя Рэра, — спохватилась Алтер, — это Джон Кошер, мой друг.
— Рада познакомиться, — поклонилась Рэра. — Вы просто приглядывайте за всеми, не допускайте скандалов, и не выпускайте никого без оплаты. Хотя, не похоже, чтобы кто-нибудь ушел вообще. — Она повернулась к задней комнате, держа Алтер за руку. — Налейте себе, если хотите. Наливайте всем! — И она заторопилась, таща Алтер за руку.
Ухмыляясь, Джон подошел к стойке, налил себе и сел неподалеку от солдата. Тот взглянул на него, коротко кивнул и снова опустил глаза. Сильная реакция Джона на встречу Алтер с теткой сделала его экспансивным, и он обратился к солдату:
— Похоже, что вы, ребята, сидите здесь весь вечер. Что вы делаете?
— Я напиваюсь, — солдат поднял кружку с зеленоватой жидкостью. Джон вдруг почувствовал, что в мозгу солдата что-то происходит, и он прислушался к тону, каким тот говорил:
— Я делаю неуклюжую попытку спрятаться в кружке. — Вокруг него стояло множество пустых кружек.
— Почему? — спросил Джон, стараясь соотнести этот цинизм с собственным добрым ощущением.
Солдат повернулся и Джон увидел его эмблему: капитан психологического корпуса. После Момента многие сняли свои эмблемы, так же, как униформу.
— Видите ли, — продолжал офицер чуточку пьяным голосом, — я из тех, кто знал о войне, кто планировал ее, вычислял лучший способ ее ведения. Как и вы, горожане. Рад пожать вам руку, — однако, он не протянул руки и снова вернулся к своей выпивке.
Обычно Джон не пытался любопытствовать, если человек не был расположен к беседе. Но сейчас он сам был в необычном состоянии.
— Знаете, — сказал он, — я не был в армии, но у меня впечатление, что из-за этого я что-то упустил. Кроме всего прочего, это, по-моему, опыт, который делает из мальчика мужчину.
— Да, я понимаю вас, — коротко ответил офицер.
— Физическая дисциплина и опыт в действии, — продолжал Джон, — пусть в гипнотическом сне, должны что-то замечать, потому что смерть ожидавшая их, была реальной.
— Видите ли, — сказал психолог, — мы делали куда больше, чем только план сражения. Мы управляли всей пропагандой, которая шла и к гражданским лицам тоже. Мне кажется, я знаю, о чем вы думаете.
Джон удивился.
— Значит, вы не считаете, что военная дисциплина может быть хорошим опытом?
— Опыт — это то, как вы это воспринимаете. Это абсолютная реальность, так? Из мальчика в мужчину? Посмотрите на ребят, которым нравится армия. Это то, у кого несовместимость с родителями так велика, что они отказываются любить отца, отдающего приказы по книге правил, даже если эти приказы отмерли. Такому парию лучше бы договориться с отцом, которого он ненавидит, чем искать замену.
Несмотря на опьянение, офицер рассуждал логично, и Джон продолжал:
— Но разве армия не создает известный суровый микрокосм для выработки определенных проблем... Ну, скажем, честь, морали, хотя бы для самого человека...
— Конечно, микрокосм, полностью безопасный, абсолютно нереальный, без женщин и детей, где Бог — генерал, а Дьявол — смерть, и вы разыгрываете так, чтобы все принималось всерьез. Все было устроено так, чтобы создать наиболее деструктивные нелогичные действия, якобы контролируемые, и насколько возможно, неслучайные. В то время, как психо-экономическое положение Торомона достигло точки, когда «война неизбежна», мы должны были иметь какое-то место для всех больны ч мозгов, раненых именно этим психо-экономическим положением, чтобы бросить туда армию. Но нашей задачей было заставить всех вас думать, что это безопасно, почетно и хорошо. Из мальчиков в мужчин? Дисциплина сама по себе ничего не значит для мальчика. Наши руки могут двигаться и делать. Вы выглядите интеллигентным человеком, так что вы, наверное, делаете свое дело хорошо. Когда вы учились делать что бы то ни было, вы набивали мозоли, и это была дисциплина. Можете ли вы строить, можете ли следовать правилам какого-либо мастерства, можете ли заставить эти руки приказывать, работая с кем-то другим или в одиночку? Я не знаю, что вы делаете, но знаю, что воспитывая свои руки, вы имели больше дисциплины, чем десяток людей, которые только и умеют, что убивать во сне. То, что уже есть у вас в руках, мы принижали, пытаясь заставить вас думать, что это могла бы дать вам армия. Мы так здорово все спланировали! Романы, повести, статьи — все это твердо отвечало: «Да! „ на вопросы, которые вы только что задали. Кстати, психологический корпус не писал их. Мы уже закончили нашу пропагандную работу, научили неуверенных и сомневающихся интеллектуалов сделать остальное. «Да, да! Война — реальный и веский опыт“, потому что они, среди вас, всех, могли достаточно сомневаться, чтобы представить себе, какая это фальшивка. Сделать из вас мужчину? А вот посмотрите на этих — он показал на солдат в таверне. Один спал, навалившись на стол. Двое других заспорили у двери, в то время, как еще один истерически хохотал над чем-то, разговаривая с девушкой, откинулся на спинку стула и упал назад. Пятый с тревогой ждал драки. Захохотала девушка. — Или посмотрите на меня, — добавил психолог, покачиваясь и глядя в кружку. — Посмотрите на меня.
— Вы думаете, что все вообще не имело значения? — спросил Джон и подумал о Тиле, друге Алтер. — Для всех ничего не значило?
Психолог медленно покачал головой.
— Вы не понимаете. Вы действительно ничего не понимаете. Вы знали кого-то, кто сгорел в танке смерти. Вам чертовски хочется, чтобы это что-то означало. Но я знаю многих парней, которые умерли. Я тренировал их. Там не было ни одного, кто стал бы в большей степени мужчиной, чтобы делать то, что делали вы. Мне плевать, что это так, потому что жизнь... — он вытянул палец и толкнул монету по столу к квадрату монет, который он выложил в уплату. Из дальнего конца матрицы вылетели две монеты — ответ на это. Враг не всегда тот, в кого вы можете стрелять из-за мешка с гравием. Не всегда есть тот, кто скажет вам, когда стрелять и, когда прекратить огонь. В армии все легко и просто: сражаться до смерти за правое дело. — Офицер взглянул на Джона. — Вы знали кого-то, кто сгорел. Что ж, по сравнению с тем, ради чего мы живем, он умер не за такую уж плохую вещь. — Он помолчал. — Это трудно принять.
— А вы принимаете? — спросил Джон. Слова прозвучали жестоко, но он сказал и с удивлением, с началом понимания.
Психолог хихикнул.
— Ну. Вроде. — Он покачал головой. — Они не ненавидят меня. Вы понимаете, у них нет ненависти ко мне. Они приходят сюда, пьют со мной, не задевают меня за то, что не видели настоящего сражения, относятся с полным дружелюбием, хотя знают, что я один из ответственных лиц. О, мы делали свою работу хорошо. Им было все-таки легче идти с ощущением, которое мы с таким трудом внушали им. Но я психолог, так что я точно знаю, почему я сижу здесь и напиваюсь. Я понимаю все, что происходит в моем мозгу, и заставляет меня делать это. И я знаю, почему я пил вчера, и третьего дня. И я знаю, и они знают, и это нисколько не помогает.
Алтер и ее тетка вышли из задней комнаты, и Джон повернулся к ним.
— Вот и мы, — сказала Рэра, вытирая глаза фартуком. — Возвращайся поскорее, — обратилась она к племяннице, — твоя тетка теперь женщина респектабельная.
— Приду, — сказала Алтер, обняла тетку и взяла Джона за руку.
— Не хотите ли вы оба что-нибудь поесть? — спросила Рэра. — Или, может, просто посидим и поболтаем?
— Сейчас не можем, — сказала Алтер. — Мы скоро придем.
— Пожалуйста, поскорее, — сказала Рэра. Они медленно вышли из гостиницы.
— Ты узнала что-нибудь о Нонике? — спросил Джон.
— Угу. — В ее руках был сложенный пакет. — Некоторые его стихи. Они остались в его комнате после... — она вздрогнула.
— О чем твоя тетка хотела поговорить с тобой?
— Она хотела, чтобы я осталась тут и жила с ней.
— Понятно.
— Меня все тут цепляет, когда я не смотрю. Я даже думаю, что могла бы любить все это. Но у меня есть своя квартира и я привыкла быть у себя дома. Но в то же время я осознала, как я любила тетку.
— Знаешь, я подумал о том, что говорил насчет обычаев и морали, разделяющих людей, делающих их отличными друг от друга. Люди гораздо более схожи, чем различны. Гораздо более.
Они медленно вышли с окраины города и вернулись вместе, чтобы просмотреть стихи.

Глава 5 

Голубая вода струилась по полу подвала, из угла шел запах мокрых рыбных мешков. Джеф присел на бочонок и вертел пальцами, сдвигая и раздвигая их жестом, который выдавал страх. Медленно дыша, он сидел в темноте уже полтора часа и не столько думал, сколько позволял изображениям формироваться в мозгу: девичье лицо, закрытые глаза, нитка крови изо рта. Тело, упавшее на пристани, когда темноту прорезала сирена. Окно склада, которое он разбил кулаком и порезался. Остался рубец. Здесь, подумал он, я могу сидеть спокойно. Одиночество было тягостным, но он принимал его, поскольку считал, что другого пути нет. Он снова сомкнул пальцы, пытаясь побороть страх. Когда-нибудь он, возможно, прекратит попытки, но это будет нескоро.
Мать Ренны смотрела, как сомкнулась дверь ее гостиной, за полицейским офицером, и думала: мои глаза лопнут, и я, наверное, завизжу. Может, штукатурка треснет и стены обрушатся? Она ждала, но ничего не случилось. Она подошла к видеофону и набрала номер доктора Уинтла. Он был единственным врачом в доме. Когда аппарат зажужжал, она подумала: зачем я звоню доктору? Какого черта я ему звоню?
Появилось лицо доктора Уинтла.
— Да.
Что-то в ней разорвалось, и она закричала:
— Доктор, ради бога, помогите мне... Моя дочь, Ренна, умерла... ее... Ох, она умерла... — с ее языка с трудом сходили обрывки фраз. Что-то жгло ее губы, щеки, глаза.
— Вы, кажется, живете на втором этаже?
— Да... я... да...
Она задумалась, как выглядит лицо ее, но доктор уже сказал:
— Я сейчас спущусь. — И отключился.
Время шло. Время всегда идет, подумала она. А куда иду я в этом проходящем времени? Тут постучали в дверь. С истерическим спокойствием она открыла, и вошел доктор.
— Я извиняюсь, — сказала она. — Я очень извиняюсь. Я не хотела беспокоить вас, доктор. Я хочу сказать, вы ничем не можете помочь мне. Я право, не знаю, зачем вообще позволила вам спуститься...
— Не трудитесь извиняться, — сказал Уинтл. — Я вполне понимаю.
— Сейчас здесь был полицейский. Он сказал мне. Они не могли идентифицировать ее по рисунку ретины, потому что ее глаза вообще...
— Не дать ли вам успокоительного?
— Нет. Я не хочу его. Я не намеревалась вызывать вас сюда... я... о, доктор Уинтл, я просто хотела поговорить с кем-нибудь и первым делом подумала о докторе, не знаю уж, почему. Но я просто хотела поговорить.
— Но, может быть, вы все-таки хотите успокаивающего?
— Ох, нет. Послушайте, я подам нам обоим выпить.
— Ну... ну, ладно.
Она достала стаканчики и зеленую бутылку, прошла в маленькую кухню, нажала педаль откидного стола и поставила бутылку и стаканчики на его каменную поверхность.
— Позвольте, — сказал доктор, подвигая ей стул. Когда она села, он обошел стол, открыл бутылку и налил. Когда она взяла свой стакан, доктор сел и выпил свою порцию одним глотком и налил снова с такой самоуверенностью, какой она от него не ожидала.
Она посмотрела на зеленую жидкость в своем стакане и сказала:
— Доктор Уинтл, я чувствую себя такой одинокой, мне хочется бежать куда-то, куда-нибудь заползти, и чтобы мне сказали, что делать. Когда умерли мои родители, я не испытывала ничего подобного...
— Говорят, что смерть ребенка... — начал доктор и закончил кивком. Может, он выпил уже третью порцию?
— Я так любила ее и, видимо, избаловала. Я посылала ее на вечера, покупала ей наряды... Все родители живут своими детьми, доктор. Так и должно быть, верно?
Она взглянула на доктора. Он наливал себе еще и виновато улыбался.
— Я, кажется, опустошаю ваши запасы. Простите меня.
— О, все в порядке. Я почти никогда не пью вина, так что продолжайте, пожалуйста.
— Спасибо.
— Пожалуй, я приму успокоительное. Мне совсем не хочется выпить.
— Прекрасно.
— Я сейчас приду в себя. Спасибо, что вы пришли, потому что я на миг почувствовала, что я не одна. Но ведь я ничего не могу сделать.
— Насчет вашей дочери, — ничего не можете.
— Это я и имела в виду. — Она встала. — Сейчас я приму ваше лекарство и лягу.
Доктор кивнул и встал, держась за край стола.
— Что с вами, доктор?
— Видно, я излишне налег на ваши запасы. — Он выпрямился и неуверенно отошел от стола. В гостиной он долго рылся в чемоданчике и наконец нашел пилюли.
— Я вам оставлю... две. — Он покачнулся. — Сначала примите одну, а потом, если понадобится, вторую. — Он протянул ей пилюли на кусочке марли.
Она проводила его до двери и открыла ее перед ним. Он шагнул в коридор, держась за косяк. Она нахмурилась, но постаралась обратить все в шутку.
— Не говорите своей жене, сколько времени вы пробыли здесь. Вы, наверное, не хотите, чтобы она знала.
Он медленно повернулся.
— Я, пожалуй, должен информировать вас, что это успокоительное я дал вам незаконно. Что же касается моей жены, то она не узнает, потому что не живет больше со мной. Неделю назад меня объявили отстраненным из-за преступной небрежности. Не то лекарство — кто-то умер. Ну, жена узнала и ушла от меня. Так что, мне теперь не приходится что-то скрывать от нее.
Он снова повернулся и неверными шагами пошел по коридору. Она смущенно вернулась в свою пустую квартиру.
Король смотрел на свою кузину, задумчиво трогающую дымчатый камень, который висел на серебряной цепочке, на ее шее. Петра опустила шторы у окна и повернулась.
— В чем дело, Петра?
— А именно, Ваше Величество?
— Прошу тебя, Петра, не надо официальности, будь просто моей кузиной, как раньше, когда ты рассказывала мне разные истории.
Герцогиня улыбнулась.
— Лит, я избегаю рассказывать истории.
— Тогда скажи правду. Что тебя тревожит?
— Я говорила тебе о «враге»? — сказала она, усаживаясь па кушетку. — Ты был на Совете и провел замечательную работу. Ты спорил с министрами спокойно, а я бы, в конце концов, перешла бы на крик.
— Поскольку ты сидишь рядом со мной, как мой советник, я хочу, чтобы «они позволили тебе говорить на официальном заседании, Петра. Я спорил спокойно, чтобы ты заблаговременно перешла на мою сторону. Я видел, что ты жаждешь выступить. Наверное, поэтому у тебя так натянуты нервы.
— Насчет нервов ты прав. Но ты и в самом деле очень хорошо говорил в Совете. Ты весьма красноречивый мальчик.
— Да, я мальчик, мне всего семнадцать лет, и я этого не забываю. И Совет тоже. Иногда я прямо-таки слышу твои мысли: «Если бы только этикет позволил мне сказать то же самое...» — он вздохнул. — Но это лишь одна половина. Как насчет второй?
— Иногда я думаю, что ты научился читать мысли, пока был среди лесных стражей.
— Я научился тщательно наблюдать. И я наблюдал за тобой. — Его голос был спокоен, но повелителен, благодаря этому голосу она получила тот небольшой успех в Совете.
Она встала, снова подошла к окну, отдернула вышитые шторы, ветер колыхнул ее синее платье.
— Сомнение, Лит. Большое и серьезное.
— В чем ты сомневаешься, Петра?
— В тебе. В себе. В этом острове, в империи. Мы отвечаем за нее. И я сомневаюсь в нас, очень сильно сомневаюсь.
— Откуда эти сомнения, Петра?
Она вздохнула.
— Лит, много лет назад, еще до объявления войны, я задумала план, который, как я надеялась, спасет Торомон. Я люблю Торомон. Я понимала, как он слаб. А план должен был спасти его силу, и, по возможности, облегчить его экономическое положение, освободить от узды Совета. Но главная моя надежда была на тебя. Увезти тебя от матери и брата, а затем утвердить на троне. Я считала, что Торомону понадобится сильный, четко выражающий свои мысли король. Я надеялась на воспитание, которое ты получишь в лесу. Однако, теперь я сомневаюсь в этом плане, в моей части его и в твоей.
— Я не вполне...
— Аристократия Торомона действительно не способна объединить страну. Она слишком стара, слишком устала и слишком связана с Советом, чтобы принять перемены, могущие спасти нас. Но она слишком мощна, чтобы умереть. Возможно, мне не следовало пытаться спокойно управлять страной. Может, мне надо было все делать по-другому. Может, ответ был в том, чтобы убрать существующее правительство и допустить новое, сильное, выросшее из того здорового, что осталось в Торомоне. Может быть, мне следовало стать недом и разрушать ради разрешения. Но во всей системе гораздо больше плохого, чем хорошего. Может, я пыталась сохранить живым то, чему лучше было бы давно умереть? Лит, я очень сомневаюсь в своей правоте. И если я ошиблась, то мои ошибки были самыми большими за все пятьсот лет.
— Это огромная ответственность, Петра, — сказал молодой король.
Она наклонила голову, и когда снова подняла ее, он увидел на ее глазах слезы.
— Лит, я так одинока, — тихо сказала она.
— Петра! — он наклонился к ней. — Могла бы ты сделать что-то такое, чего никогда не делалось в Торомоне?
— Не знаю. Много времени прошло с тех пор, как я хотела что-то вроде этого. Чего именно вы хотите, Ваше Величество?
— Петра, я тоже чувствую себя одиноким.
— Так и должно быть. Это работа для одиноких.
Он кивнул.
— Все, кого я хорошо знал — в лесу. А здесь у меня только ты. Когда я чувствую себя особенно плохо, я думаю о том, что сделал бы, если бы, если бы... и когда-нибудь я сделаю это.
— Что же ты хочешь сделать?
— Это для всех по-разному, но...
— Расскажи.
— Давно, еще до того, как меня увезли на материк, я познакомился с мальчиком, сыном рыбака. Он рассказывал мне о море, о работе на лодках, о рыбной ловле. Я хотел бы работать на лодке, Петра. Не то, чтобы меня возили с материка на остров, а правил судном кто-нибудь другой: я хотел бы сам управлять и плыть, куда захочу. Я одинок, как и ты, Петра. Когда я ощущаю Это особенно сильно, я думаю: когда-нибудь я сяду в лодку, как тот мальчик, и направлю ее в море. И это помогает.
— За окном Торомон, — сказала она.
— Да. И мы в центре. Оба одинокие.
Эркор стоял в башне лаборатории в западном крыло королевского дворца Торона и глядел в ночь.
Через комнату падали длинные тени от конверсионного оборудования, которое должно было превратить транзитную ленту в проектор материи для использования в войне. Но оно так никогда и не использовалось.
Обычно восприятие гиганта-телепата ограничивалось всего несколькими сотнями футов. Но недавно он обнаружил, что этот круг расширяется, иногда на час и больше, на много миль. Сейчас он обнаружил подчувственную пульсацию, что извещало о таком расширении. Неожиданно город, словно с него сдернули вуаль, показал ему матрицу разумов, сталкивающихся, ссорящихся, однако, каждый был сам по себе. Я одинок, подумал он, добавив свою долю к миллионно-сложному эху. Несколько других телепатов в городе, так же, как и стражи-нетелепаты, вспыхнули на сети более тусклых разумов. Но попытка контактировать с ними была вроде прикосновения через стекло. Был только образ, без теплоты, без текстуры. Изолированный, подумал он, один в дворцовой башне, как жестокий преступник-неандерталец па окраине города, как король и герцогиня рядом со мной, разумы, кружащиеся и одинокие, стоят вместе, как пьяный врач и горюющая мать в миле отсюда.
Где-то сидели Джон и Алтер. Они читали поэму па скомканной бумаге, часто останавливаясь и спрашивая друг друга, что означает та или иная строчка, или возвращались к предыдущей странице. Схемы, выраставшие в их разумах, не были одинаковыми, но когда они пытались объяснить друг другу свои мысли, или читали и перечитывали свои строчки, образы поэмы поднимались к их мысли, приводили к единому опыту, к сознанию единства, и люди не чувствовали одиночества. Иллюзия? — подумал Эркор. Нет. То хрупкие, то гибкие, склоняющиеся и дрожащие огоньки все время танцевали вместе. Эркор улыбнулся, когда двое людей склонились ниже над бумагой.

Глава 6 

— Ну, — сказала Алтер, — теперь ты учи меня. — Она открыла ящичек, где хранились ее маленькие сокровища. — Тут немного, но это все, что у меня есть. Что мне делать?
Джон глянул на зеленое полотно, на котором лежали несколько булавок, брошей и ожерелий.
— Прежде всего как можно меньше. Торомон — империя, связанная с морем. Значит, для официального торжества твои украшения должны иметь рисунок и материал из океана. Для менее официального случая можно обратиться к цветочному рисунку. Но поскольку это высокий прием, я бы сказал, что ожерелье из раковин, которое ты носишь большую часть времени, годится. К нему подойдут жемчужные серьги и пряжка.
Она достала их из ящичка и подошла к стулу, где висело бежевое шелковое платье.
— Никак не могу привыкнуть. Не знаю, как и благодарить Петру за это платье. Подумать только — надеть платье, которое стоит, наверное, половину моего годового жалования в цирке!
Она развернула платье и нахмурилась.
— Что это?
— Где?
— Вот.
Она выглядела разочарованной.
— Карманы, — сказал Джон, удивленный ее реакцией. — По-настоящему элегантное женское платье не имеет никаких карманов!
— Да? — Джон рассмеялся.
— Что тут смешного? Я думала, что...
— Послушай, если ты собираешься войти в общество, ты должна это делать как положено и знать, что ты делаешь. Я родился не в аристократической семье, но вырос рядом с ней. Так что могу объяснить то, о чем Петра просто не подумала бы упоминать. Аристократия Торомона — поразительно функциональная группа людей. Пятьсот лет назад это были пираты, и у них всегда были карманы, но через какое-то время они перестали афишировать их. В этом платье карманы скрыты складками, и их никто не увидит, если ты не вздумаешь расхаживать, засунув в них руки. Портнихи с окраинных мастерских, которые шьют элегантные, как ты говоришь, платья, просто имитируют то, что они, как кажется, видели. Они считают аристократию декоративной, бесполезной, нефункциональной, поэтому карманов нет. А это платье, наверное, шила личная портниха герцогини, и если платье, которое ты видела, стоило половину годового жалованья, то это стоит пяти или шестилетнего. Сам удивляюсь, что все эти вещи помню.
— Вот и хорошо, что помнишь. По крайней мере, у меня будет некоторый шанс провести вечер, не сломав ноги. Ты не позволяй мне говорить, чего не надо. И если я что-нибудь возьму не той рукой, ты меня потихоньку лягни.
— Разве ты хоть раз позволила мне упасть вниз головой с высокой перекладины?
— Я и вообразить себе не могла такую вещь, как бал во дворце! И не предполагала, что буду беспокоиться о таких глупых вещах, а, оказывается, беспокоюсь.
— Будь самой собой, — сказал Джон, беря ее за руку. — Разговаривай легко, помни, что для этих людей идеи более важны, чем действия. Будь любезна. Твоя обязанность — проявить инициативу в доброте. Говори негромко, двигайся медленно. Больше слушай, чем говори.
— Ох... — вздохнула Алтер. — Ты думаешь, что у меня получится?
Джон улыбнулся.
— Давай, одевайся побыстрее.
Вокруг зала высились широкие окна. Через верхние стекла виднелись сияющие звезды. Музыканты выдували из своих полированных раковин старинные мелодии. Бал открылся знакомым гимном Торомона.
— Мистер Килер. Да со свитой, — объявил репродуктор.
Джон глянул на вход, когда там появились четко и ярко одетые фигуры, уменьшенные расстоянием бального зала. Как все это знакомо, подумал он. Но так же хорошо было знакомо, подумал он, и другое — он вспомнил жаргон рудников, такой же знакомый, как повороты и приседания в танцах, манера держаться и этикет бала. Взглянув на свое отражение в зеркальной стене, он вспомнил восемнадцатилетнего мальчика, каким он был когда-то. Частичка его еще осталась — знакомая энергия в загорелом похудевшем лице. Он улыбнулся и повернулся к возвышению, где герцогиня и король принимали гостей. Джон коснулся плеча Алтер. Она обернулась. Серебряные брови выгнулись над большими голубыми глазами. Он взял ее за руку и повел к герцогине, одетой в изумрудное платье. Белая одежда короля казалась ослепительной против остатков темного загара. Бесцветные пряди волос походили на полуальбиносные косы Алтер. Они как из одной семьи, подумал Джон. Герцогиня приветственно протянула руку.
— Джон, Алтер, вот и вы! Ваше Величество, вы встречались с ними.
— Джона я хорошо помню. Но... — Король повернулся к Алтер. — Прошло много времени с тех пор, как я видел вас близко. После того, как вы похитили меня, я только один раз видел вас, когда вы сверкали в воздухе в цирке.
— Так приятно снова видеть вас во дворце, Ваше Величество, — ответила Алтер.
— Здесь скучно, — конфиденциально сообщил король — Но вы даете мне для созерцания нечто приятное.
— О, благодарю, Ваше Величество!
— Нравится тебе прием, Алтер? — спросила герцогиня.
— Он просто... великолепен, Ваша Светлость.
Герцогиня слегка нагнулась к ней.
— Петра, как обычно.
Алтер покраснела.
— О, Петра, платье очаровательно!
— Ты удваиваешь его очарование.
— Петра, какова в сущности цель этого бала? — спросил Джон, в то время, как Алтер просияла.
Герцогиня понизила голос:
— Прежде всего прощупать, какую финансовую помощь мы можем получить. Окончание войны поставило нас в очень стесненные условия.
— Особенно, принимая во внимание, что она, в общем-то, не кончилась, — комментировал Джон.
Петра вздохнула.
— Но мы должны делать вид, что она кончилась.
— Петра, я открою танцы? — спросил король. Петра оглядела гостей и кивнула.
Король предложил руку Алтер.
— Вы не возражаете открыть бал с увечным?
— Ваше Величество... — Алтер глянула на Джона, и тот ласково кивнул ей. — Конечно, я не возражаю. Спасибо вам. — И она пошла рядом с королем.
Джон и герцогиня следили, как белое и бежевое приблизились к музыкантам.
— Хромота почти прошла, — сказал Джон.
— Он изо всех сил старается скрывать ее. Когда он танцует, вряд ли кто-нибудь ее заметит... хотя бы потому, что он король.
Горечь, на миг проявившаяся в ее голосе, удивила Джона.
— Алтер заметит, — сказал он. — Ее тренированное тело — удивительный инструмент.
Заиграла музыка, и кружащиеся фигуры акробатки и молодого короля открыли путь другим гостям, которые в свою очередь закружились парами на белых плитках пола.
Глаза герцогини были опущены, когда она снова подняла их, Джон увидел, как они блестят.
— Сегодня вечером мы хорошо маскируем рану Торомона, — тихо сказала она.
Музыка смолкла.
— Как мы выглядели? — спросил Лит, раскрасневшийся и чуточку задохнувшийся, когда они с Алтер дошли до возвышения.
— Очаровательно, — сказала герцогиня.
Люди снова начали подниматься на возвышение для бесконечных официальных представлений, и Алтер быстро шагнула к Джону.
— Мы теперь пойдем, Петра. Надеюсь, что все будет хорошо.
— Спасибо, Джон.
— Доброго вечера, Ваше Величество.
— Доброго вечера. Прежде чем он кончится, мы еще раз станцуем с вами, Алтер.
— О, да, Ваше Величество.
Джон и Алтер сошли с возвышения.
— Ну и как оно — танцевать с королем? — спросил Джон.
— Он очень мил. Но мне гораздо веселее было практиковаться сегодня днем с тобой.
— Тогда потанцуй со мной сейчас.
Музыка заиграла танец смены партнеров. Алтер оказалась в кольце руки Джона, ее маленькая теплая ручка легла на его левую.
— Не отходи от меня слишком далеко, — прошептала она. — Я хочу вернуться к тебе, как можно скорее.
Поворот, приседание, разделились, снова сблизились... Музыка стала громче, Алтер отвернулась от Джона, ее место заняла девушка в голубом. Он изящно поклонился и начал фигуру танца, еще раз глянув на Алтер. Ее новый партнер был мужчина королевского дома Брондов. Музыка снова стала громче, и через минуту Алтер снова довернулась к Джону.
— С кем ты танцевал?
— С дочерью промышленника. Он из Тилтонов.
— А с кем я танцевала?
— С графом Брондом. У него было семь жен. По-моему, парочку их он прихлопнул. Разумеется, это были несчастные случаи.
— Итак, это он? Несколько лет назад был какой-то скандал, связанный с аристократией... что-то о деле эмиграции — с материка... Говорили как раз о каком-то Бронде.
Джон кивнул.
— Видимо его привычки мало изменились. Голубая кровь Торомона не слишком крепка. Вспомни короля Оска. И королева-мать в конце концов угодила в лечебницу. Они оба были чокнутыми. Петра — исключение.
— Я так и думала, — сказала Алтер и отвернулась. Джон тоже повернулся к следующей партнерше.
Вдруг окна на западной стене посветлели, по полу метнулся свет. Женщины закричали, мужчины отступили назад, закрыв лицо руками. Раковины перестали звучать. Через мгновение музыку сменил страшный грохот. Затем он стих, и высокие окна снова потемнели.
Джон первым бросился вперед, Алтер была рядом с ним. Следом пошли посмотреть и другие. Джон распахнул тяжелую раму. Далеко среди городских башен дрожало пламя.
— Что вы...
— Это здание Медицинского Центра!
— Нет, нет, не может быть...
— Бомбят Медицинский Центр! Разве вы не видите?
Джон бросился обратно сквозь толпу. Алтер, придерживая юбки, пробивалась за ним.
— Джон, неужели это Медицинский Центр?
Он быстро кивнул ей через плечо. Петра перехватила их у другого окна.
— Джон! Вы видели?! — Она потрясла головой, как вспугнутый зверь, рыжие волосы разметались и в свете пламени стали еще ярче. — Времени нет, Джон. Поезжайте в Тилфар. Больше ничего не остается. Я поехала бы с вами, но кто-то должен остаться, чтобы помочь Ли-ту держать порядок в городе. Алтер, поедешь с ним? Та молча кивнула.
— Если сможете остановить этого врага — остановите. Если обнаружите каким способом можно остановить его, скажите мне, и я остановлю. Джон, даже рапорты перестали поступать. Военные напуганы и готовы бежать.
— Можем мы взять Эркора? — спросил Джон. — Он был бы полезен нам.
Петра заколебалась и задумчиво опустила голову, но быстро подняла.
— Нет. Я не могу послать его с вами. Мне могут понадобиться его силы, чтобы выведать кое-что у Совета. Еще одна такая атака, как сегодня — и мы будем эвакуировать город. Нельзя подвергать население риску разлететься на куски. Совет уже в панике, и ничего не будет сделано, если я не приму все возможные меры.
— Ладно, — сказал Джон. Бальный зал вокруг них обезумел. — Мы пошли.
— До свидания, Петра, — сказала Алтер.
— До свидания, — сказала Петра, с неожиданной энергией пожимая ей руку. — Удачи вам.
Разговор в зале становился истерическим.
— Медицинский Центр, Джон, — сказала Алтер, — это значит....
— Это значит, что главный источник медицинской помощи для города отрезан. Будем надеяться, что не появится эпидемий, пока Центр не восстановят.
Они пошли сначала в квартиру герцогини. Им открыл Эркор.
— Я знаю, что случилось, — сказал он.
— Значит, лучший выход — ехать в Тилфар?
— Транзитная лента неисправна, по крайней мере, с этого конца. Бессмысленная конверсия оставила эту сторону бесполезной для посылки. — Говоря это, он достал из гардеробной два комплекта обычной одежды и подал им. — Не нужно ли еще чего-нибудь?
— Не думаю, — сказала Алтер, роясь в складках своей шелковой юбки. — Вот и все, что я хочу взять с собой. — Она вытащила сверток бумаг.
— Стихи Ноника? — Джон развернул сверток. — Читать, когда дело пойдет хило?
Алтер щелкнула застежкой на спине, и платье шелковым кольцом упало вокруг нее, она вышагнула из него, надела зеленую тунику, подпоясалась кожаным ремнем.
— Это я сниму, — она сняла жемчужные серьги, начала снимать ожерелье из раковин, но прикусила губу и пожала плечами. — Это оставлю.
Эркор протянул им сандалии, и они стали шнуровать их. Джон положил стихи в карман рубашки с трехчетвертными широкими рукавами.
— Я сберегу их для тебя.
— Да, я лишилась своих карманов, — засмеялась Алтер.
Зажужжал видеофон, и герцогиня объявила:
— Все королевские яхты отсутствуют. На пирсе вас ждет грузовое судно.
Через минуту они оставили квартиру герцогини. Когда они выходили из дворца, машины с открытым верхом развозили элегантных гостей. Плечом к плечу против равнодушной ночи Джон и Алтер пошли к окраине города.

Глава 7 

Сирена все еще завывала в темноте. Лопнула водопроводная магистраль, и улицу залил блестящий поток.
Белая фигура, спотыкаясь, брела по мостовой. Мокрый край одежды хлопал по ногам. На седых слипшихся волосах что-то блестело. Когда фигура доковыляла до уличного фонаря, стало видно, что это полоса жести, зубцами вырезанная из консервной банки и согнутая в обруч. Фигура повернулась к переулку и позвала кого-то.
Вышло несколько мужчин и женщин и неуверенно зашлепало по воде. Юноша с падающими на лицо волосами и надписью на пижаме «Палата 739» бессмысленно кричал и дергал себя за ухо.
Среди них началась какая-то возня. Все сгрудились вокруг странной пары: здоровенный мужчина в мокрых пижамных штанах схватил за плечо щуплого человека в мокром и перемятом костюме доктора и ударил его по затылку. Доктор упал на колени и повернул голову к высокой женщине.
— Послушайте, вы не понимаете, что вы больны... все больны... давайте, я отведу вас обратно...
Высокая женщина яростно закричала:
— Вели ему замолчать!
Мужчина ткнул доктора в спину и захохотал, когда тот шлепнулся в воду.
— Я не могу найти это! — вопила женщина, шаря в складках простыни, которая заменяла ей плащ. — Кто украл?
— Разве вы не знаете кто я такой? Как вы смеете так обращаться со мной?
Стоя на коленях в холодной воде, врач отчаянно звал на помощь.
Из переулка вышел человек в резиновых сапогах и зеленом макинтоше.
— Эй, разойдитесь! — закричал он. — Очистите квартал, пока не починят магистраль! Быстро!
— У меня отняли это! — визжала женщина. — Его украли!
— Помогите, — кричал врач. Полицейский подошел ближе.
— Что вы за типы, черт побери?
Высокая женщина быстро повернулась к нему.
— Знаете ли вы, с кем говорите? Эй, пусть он заткнется!
Бычьего сложения мужчина ударил полицейского кулаком в лицо и ребром ладони по шее, отволок бесчувственного к доктору, сунул их обоих лицами в воду и держал так.
Завывающий юноша взял с пояса полицейского что-то длинное и тонкое и направил эту вещь к небу, нажав кнопку на рукоятке. С двойного зубца энергоножа посыпались искры. Старуха сказала:
— Это явно не оно. Но все равно, неси его. То кто-то украл, но мы найдем его. Пошли дальше!
— Сюда, — сказал Джон, увлекая Алтер в переулок.
— А как насчет лопнувшей магистрали?
— Вряд ли будет глубоко. Но ведь почти все дороги к гавани блокированы. Идти в обход очень далеко.
— Ну, мы оба умеем плавать, — пожала плечами Алтер. И они зашлепали по воде.
Завернув за угол, Джон вдруг остановился. Вдалеке послышалось шлепанье многих ног.
— Неды? — спросила Алтер.
— Пошли.

* * * 

У следующего угла они опять остановились. Что-то двигалось к ним через улицу. Сначала это был белый огонь. Затем он стал энергоножом в руке парня в пижаме с надписью «Палата 739». За ним ковыляло с десяток людей. Но эти люди не походили на недов. Они не ожидали атаки, когда высокая женщина вдруг закричала, указывая на них дрожащим пальцем:
— Это, наверное, у них! Хватайте их, пока они не удрали!
Кто-то кинулся в ноги Джону и дернул их. Джон упал. Кто-то схватил Алтер за руку, другие — за плечи.
— Джон! — крикнула она, — посмотри на эту женщину!
— Боже! — воскликнул Джон. — Это же королева-мать!
— Но ведь говорили, что она в психолечебнице в... — И тут Алтер поняла, кто эти люди.
Взлетел кулак и Джон потерял сознание. Женщина в жестяной короне подошла к нему.
— Ты украл это! Где оно!? Отвечай! — Она выхватила у юноши энергонож.
— Ваше Величество! — закричала Алтер. — Умоляю вас!
Ее крепко держали за локти.
Лезвие остановилось в воздухе. Старуха повернула голову:
— Ты назвала меня Ваше Величество, значит, ты знаешь, кто я?
— Вы королева-мать. Не делайте ему вреда, Ваше Величество!
— Да... — женщина задумалась. — Да, правильно. Но... он украл это у меня. — Она снова взглянула на Алтер. — Да. Я королева... Но они, — она показала на людей вокруг, — не верят. Хотя они идут за мной, раз я велела, и делают, что я приказываю, потому что иначе я буду злиться, но они все-таки не верят. Видишь, у меня отняли корону, и я должна носить жестяную, и кто узнает во мне настоящую королеву?
— Я знаю, Ваше Величество! А что касается вашей короны, то важна идея, а не предмет.
Старая женщина улыбнулась.
— Да, ты права.
Она потянулась к шее Алтер и коснулась пальцами ожерелья из раковин.
— Красивая драгоценность. Мне кажется, я помню ее. Может, у меня было такое? Ты, наверное, графиня или принцесса королевской крови, раз носишь такие драгоценности.
— Нет, Ваше Величество.
— Это же из моря. Значит, ты по крайней мере, герцогиня. Впрочем, благородная дама никогда не допытывается о ранге другой. Я забылась. Достаточно знать, что ты из нашей семьи. — Она снова повернулась к Джону. — Но этот человек, я знаю, украл это. Я убью его, если он не вернет мне это!
— Ваше Величество! — закричала Алтер. — Он мой друг и такой же благородный, как и я. Он ничего не брал у вас.
— Тогда кто же это взял?
— Что «это»? — рискнула спросить Алтер.
— Я... я не помню... у меня взяли корону, скипетр, даже мой... и я не могу нигде найти его! — она подняла выше искрящийся нож и снова повернулась к Джону. — Он украл это!
Руки, державшие Алтер, ослабили захват. Она ринулась к Джону и упала перед ним на колени, лицом к ножу.
— Ваше Величество, сделайте один порядочный поступок в своей жизни, не делайте зла этому человеку! Вы — королева. Не мне говорить вам, что не подобает королеве показывать такой гнев, если ей не нанесено оскорбления. Вы королева и должны быть милосердной.
— Я... королева? — старуха вдруг заплакала. — Я вспомнила! Это был портрет моего сына. У меня было два сына. Сначала украли младшего, потом убили старшего. Но у меня был его портрет в металлической рамке. Такие продавались в гаванях за полденьги. Но мне даже его не оставили. Все, все исчезло...
Лезвие упало в воду и укоротилось. Парень из палаты 739 поднял его. Королева, плача, пошла прочь, все остальные потянулись за ней.
Джон сел. Алтер прилгала к себе его голову.
— Джон, ты не видел ее... Разговаривать с ней без крика было самым трудным делом в моей жизни.
Джон кое-как встал.
— Ну, я рад, что тебе это удалось. Давай пойдем побыстрее к этому проклятому судну. Ну, успокойся.
Луна уже осветила, море, когда они подошли к докам грузовых судов. Они поднялись на борт, и через несколько минут грязное судно вышло из дока. Они облокотились на поручни, на дрожащее отражение луны в море.
— Помнишь, мы читали стихи? — спросила она. — Какое мы не поняли?
— Что-то насчет одиночества. Я не помню начала.
— Я помню, — Она процитировала:
— «Великое спокойствие также двусмысленно, маниакально и свободно, как великое отчаяние...»
Голос позади них продолжил, и они обернулись.
— ...крик любимцев в разграбленной ночи, отвернись, поэт, к древним грезам, пока слезы падают в море при лунном свете... Дальше не помню.
— Где ты слышал это? — спросил Джон. Матрос вышел из тени кабины.
— Мне сказал это мальчик с такой чудной парой. Он говорил, что сам написал это.
— Какой мальчик с парой?
— Ну, ему наверное, лет двадцать. Для меня мальчик. Они были здесь втроем. У мужика больно уж занятная голова. Он больше сидел в своей кабине, а мальчик ходил повсюду, со всеми разговаривал, читал свои стихи.
— Видимо, Катам очень торопился, если уехал без какой-нибудь жизненной пены, — сказал Джон.
— Не удивительно, что нет записей, что их геликоптер ушел на материк, — сказала Алтер. — Они, наверное, спрятали его в городе, а сами сели на судно. Джон, он сказал, что Ноник ходил повсюду, болтал со всеми, возбужденный и довольный. Что-то не похоже на человека, жену которого только что...
— Я не сказал «довольный», — перебил матрос. — Скорее, истеричный. Он задавал вопросы странные. Но иногда ходил, отвернувшись от всех.
— Это уже больше похоже, — сказал Джон. — Давно это было?
— В тот самый день, когда бомбили министерство.
— Итак, они тоже отправились на материк, — сказал Джон — Где они высадились?
— Там же, где через два часа будете и вы.
Они остановились за час до рассвета. Судно должно было взять груз днем, когда все пассажиры высадятся.
— Никому не хочется ждать дневного света, — сказал матрос, — но здесь множество недов, а ночь — их время. — Он указал на темную груду неподалеку.
— Что это? — спросила Алтер.
— Цирковой корабль. Он возвращался из турне по материку. Неды напали на него, разграбили корабль и сожгли. Куча народу убита. Это случилось месяц тому назад. Я же говорю, здесь полно недов.

Глава 8 

Каждый человек, идущий в какой бы то ни было завершенности, смотрит в определенном направлении. Из этого направления он приближается к каждому наблюдаемому случаю и разглядывает одну его сторону. Но кто-то другой, возможно видит другую сторону. Когда Алтер в Тороне кричала королеве-матери: «Сделайте один порядочный поступок в своей жизни», молодой нед, подошедший к ним раньше, повернулся и скрылся в ночи. Это был Кино.
Неизвестно, почему эта фраза из всего разговора так поразила парня из низов и осталась в его памяти, в то время как весь эпизод показался ему одним из многих необъяснимых вещей, которые он видел на улицах. Он не узнал Джона. Он не связал невнятную речь с больничной одеждой. Но по собственным причинам он размышлял над этой истеричной властностью старухи, пока шел по набережной.
Он задумчиво вынул из кармана кусок мела и написал на остатках военного плаката на стене: «Ты попал в ловушку...»
— Кино?
— Джеф, — Кино обернулся.
— Значит, это ты пишешь этот вздор на стенах?
— Вроде того, — нахмурился Кино, думая, остаться или уйти. — Что ты здесь делаешь, Джеф?
— Это моя территория. Хочешь сказать, что я не могу ходить по ней?
— Нет, Джеф. Я ничего такого не думаю, — он положил мел в карман. — Ну, Джеф, ты когда-нибудь совершал порядочный поступок... ну, сделал что-нибудь, чем мог бы гордиться?
— Я горжусь, — сказал Джеф, сжав кулаки.
Кино отступил, но продолжал:
— Чем гордишься, Джеф?
— Проваливай.
— Сейчас, минутку, Джеф, чем тебе, черт возьми гордиться? Никто тебя не уважает. Думаешь, после того дела с бабой Новика парни считают тебя бугром? Не-а. Ты — маленькая обезьяна, такая маленькая, что, по их мнению, тебе и делать здесь нечего. Может, прямо сейчас их артель сидит где-нибудь и соображает, как взять тебя и разорвать на кусочки, вроде как ты уделал Ренну. Может, тебя уже ждут, обезьяна, и придумали, как выкурить тебя из твоей норы.
Все это было чистейшей выдумкой, но Кино, начав говорить, увидел шанс отомстить за друга.
— Чего ради ты мне это говоришь?
Кино пожал плечами.
— Просто люблю предупреждать людей. Я всегда это делаю, — он почувствовал, что его способность к блефу начинает падать. — Гляди в оба, — добавил он и пошел. Тот же страх, что заставил его придумать месть, стер легкий интерес к фразе Алтер. Он быстро шел по улице и думал: все равно, я напугал его! Осторожнее будет разгуливать!
Джеф остался один и снова сжал кулаки, обдумывая слова Кино.
— Я-то горжусь, — пробормотал он, и вдруг лицо его исказилось. — Меня не найдут, — прошептал он и бросился бежать.
Через два квартала он остановился перед маленькой дверью в подвал. Он проскочил три ступени вниз и постучал кулаком во внутреннюю дверь.
В Адском Котле было несколько тайных лавочек, где воры могли купить энергоножи, похищенные у стражников, ворованную государственную взрывчатку, многое из оборудования, созданного для мнимой войны, исчезало при перемещении из одного склада в другой. Эти лавочки в основном работали по ночам.
Дверь приоткрылась... Джеф протиснулся внутрь. Через пять минут он уже вышел. В руке у него был латунный шар с кнопкой. Это была маленькая, но мощная 267 граната. Однажды он бросил такую в окно крематория, менеджеры которого не захотели платить за защиту.
У своего лаза он остановился. Нет, здесь его первым делом станут искать. В этих переулках то и дело шастали другие неды, и его легко могут найти. Он пошел по набережной.
Ворота одного из пирсов были случайно открыты. В доке стояло только одно судно. Сходни не были подняты. Капитан этого баркаса был достаточно беспечен, чтобы уйти, ничего не закрыв. Видимо, там нечего было взять, подумал Джеф, поднимаясь на палубу. Когда он дошел до люка, над его головой пронесся воющий звук. Поднял голову и увидел за зданиями гавани далекий взрыв. Джеф быстро спустился в грязное отверстие. Опять бомбежка. Скоро взорвут весь этот проклятый город, думал он. Может, это отвлечет тех, кто преследует его — даст им возможность грабить. Он сел в сыром углу и положил гранату на колени. Пусть придут за ним сюда. Интересно, что там взорвалось?
Лит бежал в волне дыма. Дым разъедал горло, жег ноздри.
— Петра, где ты? — кричал он.
Из открытой двери справа лился яркий свет. Кто-то кашлял, они столкнулись.
— Лит, что делается?
— Бомбят, Петра. Нас!
Часть потолка и дальняя стена треснули. Свет погас, ветер погнал дым в их испуганные лица. Петра схватила Лита за руку и понеслась по коридору, а позади слышался рев падающего камня.
— Сюда! — она начала спускаться по лестнице.
— Нет, Петра! Пойдем другой дорогой!
Лист пластика упал со стены, за ним посыпалась кирпичная кладка. Они повернулись к другой лестнице. Их страх усилился, когда они увидели на ступенях дворцового стража с разбитой камнями головой.
— Куда нам бежать, Петра? Все еще бомбят.
Как бы в ответ раздался грохот, пол задрожал, с потолка посыпалось стекло: разбился потолочный хронометр. В нижнем этаже кто-то визжал.
— Что с крылом Совета? — спросил Лит, когда они начали спускаться по следующей лестнице.
— Думаю, его бомбили в первую очередь, иначе мы были бы уже мертвыми. Идем отсюда, — они вышли па верхний балкон тронного зала.
— Петра! — Лит подошел к перилам и указал вниз, в зал. Горела всего одна лампа в конце зала. По залу шли люди.
Петра тоже подошла к перилам.
— Что они делают, Петра? Кто они?
Она нажала рукой на его плечо. Он пригнулся.
— Так быстро... — прошептала она. — Они уже здесь... так быстро...
— Кто они?
— Смотри.
Люди внизу с удивлением оглядываясь по сторонам, грабили. Один подбежал к окну, сдернул штору и обернул ее вокруг талии. Другой остановился перед драгоценной инкрустацией на стене и стал ножом выламывать ее. Третий схватил что-то с пьедестала, на котором стояло несколько исторических статуэток, и поспешно спрятал за пазуху.
— Грабители, мародеры, вандалы, — прошептала Петра. — Неды!
Из дальнего входа в зал вошли еще трое: два старика и женщина. Их одежда была настолько же богата, насколько бедна у вандалов, но такая же рваная, пыльная, обугленная.
— Это члены Совета, — прошептал Лит. — Наверное, они бежали из крыла Совета.
Трое и вандалы секунду смотрели друг на друга. Затем человек со шторой шагнул вперед.
— Что вы тут делаете? — спросил он. Оцепеневшие советники только теснее сдвинулись.
Говоривший, ободренный их молчанием, закричал:
— Вам тут нечего делать! Вы не убережете от народа то, что по праву принадлежит ему!
Советники растерянно покачали головами. Советник Тила нервно подняла руку к ожерелью из морских агатов. Советник Риллум ощупывал конец своего золотого пояса.
— Мы только хотели выйти из... — начал советник Сервин, собравшись с духом.
— Не выпускайте их! — закричал вандал. — Она разболтают! Не выпускайте!
И все разом кинулись на испуганное трио.
Затем один мужчина взмахнул в воздухе золотым поясом, а женщина подбежала к двери с ожерельем в руке.
Петра крепко сжала плечо Лита.
— Ох, Лит, неужели... нет, не может быть!
— Петра, ты, наверное, была права насчет аристократии. Может, это к лучшему, что она...
Петра резко повернулась к нему.
— Аристократия! В лучшем случае, это саргассы для всякого больного общества. Само его название требует его собственной смерти. Но она, по крайней мере, имела достоинство аплодировать собственному приказу о казни. — Она снова повернулась к перилам и заглянула вниз, где уже не было никого, кроме трех тел у подножия трона. — Но эти... нет, эти не такие... — она отвернулась.
— Даже в народе теперь исчезло всякое благородство.
— В лесу сказали бы, что исчезла всякая гистосентность.
Герцогиня вопросительно взглянула на Лита.
— Исчезло все человеческое, — перевел Лит. Позади них раздались шаги.
— Они здесь. Это наверняка король!
Они не оглянулись, сбежали с балкона вниз и свернули в лабиринт коридоров.
— Мы их поймаем! Это всею лишь баба и хромой мальчишка!
Но их не поймали. Они знали дворцовый лабиринт, а грабители — нет. Наконец, они остановились в глубине маленького парка позади дворца.
— Теперь ты иди за мной! — вдруг прошептал мальчик.
— Куда?
Но он уже шел вперед, и она последовала за ним. Через дверь по мостику, под арку. Они шли вдоль стены авеню Устриц. Когда они дошли до домов-муравейников, она опять спросила:
— Куда мы идем? — и взглянула назад, где между шпилями города мелькали языки пламени.
— Идем! — он крепко взял ее за плечо. — Мы ничего уже не может сделать, Петра. Прошу тебя, идем!
И они пошли.
Город охватила паника. Люди выскакивали из своих домов, иные забирались па крыши, чтобы наблюдать за зрелищем. Войска боролись с пожарами, бушевавшими в центре города. На улицах стоял хаос, пользуясь всеобщим замешательством, Лит и Петра незаметно достигли набережной.
— Лит, куда мы идем? — в третий раз выкрикнула Петра и оглянулась на башни. — Эркор до сих пор где-то во дворце. Джон и Алтер пытаются попасть в Тилфар...
— ...а ты ничего не можешь сделать, — закончил он за нее. — Пошли.
— Куда?
— К судам, Петра. Возьмем судно и отчалим. Здесь больше ничего нельзя сделать. И я так хочу! Если здесь нет ничего, что ты хотела бы сделать, то хоть раздели мое желание.
Впереди появилась группа оборванцев, и кто-то закричал:
— Посмотрите на их наряды!
Они повернулись и побежали. За ними неслись крики:
— Возьмем их шмотки! Это богачи! Отнимем у них барахло!
Ворота в доки были открыты настежь. Они бросились туда, вбежали по сходням, и, оказавшись на палубе, подняли их. Когда они бежали к рубке, в воротах показались люди.
Петра замешкалась, глядя на них, но тут над палубой загудел мотор.
— Поднимайся сюда, Петра! Судно пошло.
Она отвернулась от фигур, стоявших у края пирса, и не видела, как трое прыгнули к борту, не видела, как четыре руки соскользнули с края палубы и два тела шлепнулись в воду, и две руки помогали этому, а затем на краю палубы показался локоть, темная голова, вторая рука. В это время Петра с Литом была у штурвала.
— Нет, Петра, не оглядывайся на город, смотри вперед! Куда поедем! К твоему острову? На материк! Или вообще к краю барьера и дальше? Мы пойдем туда, где никто еще не бывал, мы сами откроем новые острова!
Она не видела пригнувшуюся фигуру, которая прыгнула вперед, но остановилась, услышав их голоса, посмотрела по сторонам, увидела открытый люк. Босые ноги метнулись по палубе, мерцающей светом от горящих башен, и скрылись в люке.
— Петра, помнишь того мальчика, который рассказывал мне о восходе солнца над морем? Так вот, в его честь мы поплывем прямо в утро. Кто бы он ни был, мы поплывем в честь его!
— Сейчас ночь... — прошептала она и подумала: это не в честь кого-то, это просто эгоистический жест из тех многих, которые мы собираемся сделать, вроде бы позволяя всему рушиться...
— Но скоро... — шепнул он в ответ и подумал: разве ты не видишь, что нам осталось только спасать себя, сделать только этот жест, потому что все рухнуло и больше ничего нет... Под палубой проснулся Джеф, приподнялся на локте и почувствовал биение мотора. Снаружи шипела пена, и он в ужасе подумал: не пришли ли за мной? И его рука сжала гранату.
В мерцании света через люк упала фигура, повернулась и на миг ее лицо оказалось на свету.
— Кино!
— Джеф!
Джеф нажал кнопку. На верфи все еще стояли фигуры, глазея на уходящее судно. Они увидели взрыв, и их лица вдруг осветились, как днем.

Глава 9 

Ветер покатился по лесу, когда они спустились по зеленому склону.
— Не отдохнуть ли нам часок? — спросил Джон.
— Может, хватит и полчаса?
— Пойдет.
Что-то блестящее упало в траву между ними.
— Не бросишь ли ты это обратно? — спросил кто то из кустов.
Джон наклонился и поднял металлический кружок.
— Вот он. Получай.
Рука раздвинула ветки и человек вышел. Возраст его трудно было определить. Он был без рубашки, в одних рваных штанах, подвязанных на поясе, при ходьбе слегка приволакивал ногу. Одно плечо как-то сгорблено, правая рука вяло болталась. Волосатая грудь сместилась, когда он потянулся к кружку здоровой рукой, Но Джон решил рассмотреть его вещь. Это была медаль с изображением нескольких зданий перед пиком, из-за которого сияли солнечные лучи. По нижнему краю шла надпись:

ГОРОД ТЫСЯЧИ СОЛНЦ 

Джон протянул медаль человеку. Широкие сильные пальцы взяли ее.
— Значит, вы хотите отдохнуть? Как насчет чистых простыней, толстого матраца на пружинах, и все это в комнате, окрашенной в светло-зеленый цвет, в которую не проникают никакие звуки, а утром в окно заглядывает солнце...
— Хватит тебе, — сказал Джон. При их крайней усталости этот дружеский треп причинял физическую боль. — Зачем треплешься?
— Пошли, если хочешь отдохнуть, — сказал человек и пошел обратно в кусты.
— Куда?
— Ты же прочел надпись.
Они лезли по камням, пробивались через кусты. Утренний туман был чрезвычайно плотным, но когда они наконец прошли сквозь листву, яркий свет загорелся на их лицах. Они стояли на маленькой скале. Когда золотистый туман внизу рассеялся, они увидели озеро между горами. На берегу озера люди строили... город. Художник, вырезавший изображение па медали, несколько идеализировал его. На диске Джон не мог разобрать, из чего построены здания. Оказывается, большая часть их была деревянной. И много зданий добавилось после того, как был вырезан диск.
— Что это за место? — спросила Алтер, глядя со скалы вниз.
— Уже сказано — Город Тысячи Солнц. Он еще строится. Недавно начали.
— Кто его строит? — спросил Джон.
— Неды, — сказал их проводник. — Недовольные. Только эти неды недовольны другими недами так же, как и всем остальным в этом хаотическом мире. — Они тем временем спустились со скалы на мягкую траву. — Всего несколько лет назад они пришли в лес и стали строить у озера свой город.
— А почему его так назвали?
Гид пожал плечами и хмыкнул.
— С передачей материи, тетроновой энергией, гидропоникой и аквариумами Торомон имеет достаточно научного потенциала, чтобы производить пищу, жилье, оплачивать и увеличивать рабочие места, для всего своего населения, а также и достигнуть звезд. И вот маленькая кучка людей начала организовывать это. Любой желающий может приложить руки. Пока еще здесь очень примитивно, но отдых вам дадим Тысяча Солнц — это звезды, до которых люди когда-нибудь дотянутся.
— А почему ты вышел встретить нас? — спросил Джон.
— Если бы ты шел прямо к городу, я мог бы и не встречать тебя. Но, продолжая идти так, как ты шел, ты прошел бы мимо города ярдах в четырехстах. Нельзя полагаться на случай.
Они пошли по пыльным улицам города. На углу насос откачивал воду в сливное отверстие. С ним работала женщина в комбинезоне с маленьким ацетиленовым факелом. Когда они проходили мимо, она сдвинула защитные очки и улыбнулась. Они прошли в башню коммуникаций, где человек на земле выкрикивал инструкции человеку на антенне. Человек наверху был в военной форме. Оба мужчины повернулись и помахали гиду.
Сквозь широкое пространство между домами Джон увидел поля, где работали люди. В другом направлении было озеро, и два человека — неандерталец и лесной страж — вытаскивали из воды блестящую сеть.
Порядок, подумал Джон, но не как слово, а как восприятие, которым человек мог бы ощутить размер прекрасного стихотворения. Алтер взяла его за руку. Глядя в ее широко раскрытые глаза, он понял, что она чувствует это тоже.
Через улицу прогрохотала повозка, толкаемая лесным стражем, двумя мужчинами и женщиной, и остановилась у большого здания. Из него с шумом и смехом выбежали ребята в рабочих фартуках. Инструктор подозвал мальчика-стража, и тот наклонился над мотором повозки. Он сделал что-то не так, класс захохотал, и мальчик засмеялся тоже. Затем он сделал что-то, и мотор зажужжал.
— Пошли, — сказал гид, и они пошли дальше.
— Кто правит этим городом? — спросил Джон.
— Вы встретитесь с ним, когда отдохнете, — сказал гид.
Теперь они шли мимо лужайки, где группа людей сидела на скамейках или бродили вокруг.
— Это новички, — объяснил гид. — После отдыха вы придете сюда и поговорите с нашими лидерами. Молодой солдат на скамейке достал из кармана горсть монет и выложил квадрат с одним недостающим углом. Когда он бросил монету в этот недостающий угол, один из ребятишек, шнырявших поблизости — плотный неандертальский мальчик — отошел от своих друзей и подобрался поближе к солдату. Солдат улыбнулся.
— Хочешь попробовать? — спросил он. — Это игра слумат, мы играли в нее в армии. Видишь, когда я бросаю монету в этот угол, с другой стороны вылетают две монеты, и мы пытаемся угадать, какие вылетят.
— Я знаю эту игру, — сказал мальчик.
— Не хочешь для смеха сыграть пару раундов?
Мальчик подошел к скамейке и достал что-то из заднего кармана. Это был выверенный полукруг с металлической линейкой, вращавшейся вокруг его центра. Мальчик поместил инструмент по диагонали квадрата и определил угол. Затем измерил расстояние, взял свободную монету и присел на корточки, чтобы метать.
— Три и пять, — сказал он, называя монеты, которые, как он загадал, должны выпасть. Он метнул монету, и из дальнего конца вылетели три монета и пять. Он снова составил квадрат, второй раз измерил и сказал:
— Два и пять.
Метнул и выпали два и пять.
Солдат засмеялся и почесал в затылке.
— Что ты делаешь с этой штукой? — спросил он, когда мальчик снова стал измерять. — Впервые вижу обезьяну, которая играет так здорово — прямо как страж.
— Один и семь, — сказал мальчик, и выпали один и семь. — Я просто проверяю угол перемещения линии удара.
— А?
— Вот смотри, — начал объяснять маленький неандерталец. — Монета, которую ты бросаешь, имеет вращение, скажем, омеги, которой в большинстве случаев можно пренебречь, так что тебе не надо беспокоиться насчет вращающего момента. То же самое относится к ускорению, пока оно достаточно сильно, чтобы выбить две монеты, но не настолько сильно, чтобы разбросать всю матрицу. Назовем его константен К. Единственное, что имеет значение — это угол перемещения тэта, от диагонали матрицы по линии толчка. Как только ты воспринял это правильно, результат есть простой вектор сложения силы, взятый через все возможности пятнадцати...
— Постой постой... — сказал солдат.
— Эта игра не должна бы называться слуматом, — заключил мальчик. — Если ты правильно воспринял все факторы, никакой случайности не будет вообще.
— Это слишком мудрено, — засмеялся солдат.
— Вовсе нет, — возразил мальчик. — Просто думай, как будто ты учишься в школе. Ты здесь тоже пойдешь в школу?
Джон, Алтер и гид остановились послушать. Джон шагнул на лужайку и тронул мальчика за плечо.
— Кто сказал тебе это? — спросил Джон. — Кто показал тебе, как это делать?
— Женщина. Женщина с мужчиной, у которого такая голова...
— У нее черные волосы? А у мужчины сквозь половину лица можно заглянуть внутрь головы?
— Правильно, — сказал мальчик. Джон поглядел на Алтер.
— Они здесь, — сказала она.
— Пожалуйста, идемте со мной, — сказал гид. — Вам нужно отдохнуть, иначе вы свалитесь.
— Они здесь — повторил Джон, оглядываясь вокруг.
Им отвели комнату в маленьком доме, удобную, зеленую, и когда они проснулись, был вечер, и листья стучали в окно.
— Вот это да! — сказала Алтер лесному стражу, разговаривающему с ними в этот вечер. — Я и подумать не могла, что увижу такое место в нашем мире. Оно как с другой планеты. Каким образом люди приходят сюда?
— Они слышат об этом месте. Есть люди, которые ходят по всему Торомону, и есть стражи-телепаты. Нам здесь очень нужен умелый народ, но мы медленно получаем его.
— А где моя сестра и Катам? Когда мы их увидим? Надо немедленно поговорить с ними. Мы приехали из Торона. Нас послала герцогиня Петра от имени короля.
— Мы знаем, что они здесь, — добавила Алтер. — Мы говорили с мальчиком, который видел их.
— Их здесь нет, — сказал страж. — Они были здесь некоторое время назад. За время своего пребывания Кли прочитала несколько лекций по новейшей математике и вела несколько элементарных классов. Тот мальчик, наверное, учился в таком классе. Рольф оказал большую помощь в оценке нашего экономического положения и назвал несколько путей для решения проблем, с которыми мы начали сталкиваться, но они здесь были недолго и ушли.
— Куда?
Страж покачал головой.
— Они сказали, что надеются вернуться.
— Джон, скажи ему про врага...
— Компьютер в Тилфаре? — спросил страж. — Мы знаем, что он свихнулся. Они, наверное, пошли туда.
— Это и наше назначение тоже, — сказал Джон, — если мы не найдем их.
— Почему бы вам не остаться здесь?
— Мы приняли на себя обязательства покончить с компьютером.
Помолчав, страж сказал:
— Известно ли вам, что король, герцогиня Петра, большая часть советников и некоторые другие члены королевской семьи погибли?
Они оцепенели.
— Торон снова бомбили, и очень сильно. Королевский дворец разбит. Три четверти городского населения уничтожено. Идет беспорядочная эвакуация на материк. Рапорт пришел сегодня утром, когда вы спали.
Они гуляли по берегу озера и смотрели на горы.
— О чем задумался? — спросила Алтер.
— О тебе и о себе. Теперь только это и осталось. Алтер, ты любила того мальчика, который подарил тебе ожерелье?
— Я очень любила его. Мы были хорошими друзьями. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что хочу жениться на тебе. Ты мой друг. Будешь ли ты любить меня?
— Да, — прошептала она. — Да.
Он притянул ее к себе, и она обняла его за талию.
— Пожениться и остаться здесь, — сказал он. — Алтер, если там ничего не осталось, правильно ли это будет? Я ничего не понимаю.
— Я хочу выйти за тебя, — она сделала паузу. — Джон, если это имеет значение для чего-то там — я тоже не понимаю. Но это единственное, чего я хочу.
— Тогда поженимся.
В этот же вечер они спросили на счет брачной процедуры в этом городе и на рассвете были обвенчаны на каменной платформе на берегу озера.

Глава 10 

В то время, как они сидели на лужайке с новичками в ожидании начала ориентировочной беседы, воздух прорезал вой самолетов. Все посмотрели в облака. Звук усилился, и у Джона пошли по спине мурашки. Кто-то вскочил. Но затем звук ослабел, и все нервно переглянулись. Вскочивший покачал головой.
— У меня живот сводит каждый раз, когда я слышу эти проклятые самолеты. Гадай теперь, куда они летят. — Он снова сел. — Может, мне следовало бы радоваться: я был при бомбежке каторжных рудников, если бы не это, меня бы здесь сейчас не было. Но все-таки...
— Значит, рудники бомбили? — спросил Джон.
— Пару дней назад.
— Как вы попали на рудники? — спросила Алтер.
— Из Котла в яму. Довольно простая история. Взяли за дело, — он улыбнулся и явно не хотел углубляться.
— Я не собираюсь любопытствовать, — сказал Джон, — но какие они сейчас, рудники?
— Какие? Если здесь найдется какая-нибудь жидкость, мы с тобой вечером выпьем и я расскажу. А трезвый не могу.
— Видишь ли, — сказал Джон, — я знал одного... который был когда-то в рудниках, и я хотел бы знать, что там было.
— Понятно. Кто он?
— Кошер. Ты знал Джона Кошера?
— Ты его знал? — в голосе человека прозвучало удивление. — Парня, который удрал несколько лет назад. Ты знал об этом?
Джон покачал головой.
— Ну, так я расскажу тебе. Я попал в тюрьму примерно за полгода до того, как Кошер убежал. Я не знал его, хотя потопу ребята говорили, что его место в столовке было за два стола от моего. Но я его не помню. И не работал с ним. Но помню, как это произошло. Ночью вдруг заорали офицеры снаружи. Завыла сирена, кто-то застучал в дверь барака. Нас всех выгнали на дождь и полчаса делали перекличку. Пошли разговоры, что трое парней пытались сбежать. Стража нам ничего не сказала, но мы понимали, что такой шум неспроста. А на следующее утро, когда мы вышли на поверку, в грязи лежали два трупа. Затем начались разговоры: бежало вроде трое, значит, один все-таки ушел. Как по-вашему, поймают его? Кто это? Может, мальчишка Кошер? Вроде его в грязи не было. Но, может, он исчез по другой причине? Ну, и все такое.
Недели через две была вторая попытка побега. Их схватили еще до старта. Офицер сказал: «думаешь ли ты, что делаешь?», а парень усмехнулся и говорит: «Я хотел найти Кошера». Ну, ему свернули челюсть. И все вдруг заговорили о Кошере. Начались всяческие рассказы о нем. Чтобы прекратить разговоры, нам сказали, что он умер, что он заблудился и вышел к радиационному барьеру и там спекся, поэтому его тело и не принесли. Но это произвело обратный эффект — никто не поверил, только смеялись. И даже два дня тому назад, когда рудники бомбили, и все мы боялись смерти, кое-кто посмеивался и говорил: «Может, мы все-таки найдем Кошера», — человек помолчал. — Так что ты знаешь о нем?
— Только то, что он спасся от радиационного барьера.
— Он вернулся в Торон?
— Я... там встретил его.
— И с ним все в порядке?
Джон кивнул.
— Это хорошо, — сказал человек. — Может, он когда-нибудь придет в город Тысячи Солнц и мне удастся самому встретиться с ним. — Он оглянулся вокруг. — Это такое место, куда он должен прийти. Он что-то значит для тебя? Ты ведь знал его, а мы нет. — Он засмеялся. — Я подумаю об этом.
— Я тоже, — сказал Джон и отошел. Через лужайку к ним шел неандерталец.
— Привет, друзья! Думаю, что увижу вас здесь, когда вернусь. Сначала я думал остаться здесь, но потом решил идти дальше. — Неандерталец был в солдатской одежде.
— Почему ты не хочешь остаться? — спросила Алтер.
— Как я объяснил стражу, у меня есть дела со своим народом.
— Какие дела? — спросила Алтер. Неандерталец протянул ей руку. — Меня зовут Лог. А вас?
— Я Алтер. А это мой муж Джон.
— Рад встретиться с вами обоими. А делать я собираюсь вот что: мой народ еще не здесь. Я хочу научить его тому, чему научили меня. Может, я уговорю их прийти сюда и научиться большему? Эти чертовы самолеты могут прилететь и сюда. Здесь очень приятно, но не безопасно. Ну, я увижусь с вам, когда вернусь, — И он пошел дальше.
Через минуту Алтер спросила:
— Джон, ты хочешь остаться здесь?
— Нет. Я хотел жениться на тебе, но меня почему-то смущает покой и отдых, и все это — он обвел рукой вокруг. — Нас выкинули из одного мира и бросили в другой, но они оба граничат друг с другом. Это небезопасно. Я хочу идти в Тилфар и остановить компьютер, если смогу. Ты хочешь пойти со мной и помочь?
Она кивнула.
— Мы тоже вернемся, — сказал он. — Это как раз то место, куда следует вернуться, когда мы закончим.
— Пойдем, скажем им, — ответила Алтер.
Через час они снова смотрели на озеро со скалы. Кто-то сказал:
— Не хотите ли кое-что на память об этом месте?
За ними, укрывшись в камнях, был их бывший гид. Он бросил им медаль.
— Прицепите ее к своему ожерелью, молодая леди. Смотрите на нее иногда и вспоминайте нас.
Пока Алтер поднимала диск, человек исчез. Она еще раз посмотрела на город Тысячи Солнц.
— Надеюсь, что мы вернемся, — сказала она.
— Тогда пойдем дальше.
Днем они увидели с края оврага группу оборванных людей, осторожно идущих вдоль потока.
— Кто они? — спросила Алтер.
— Бывшие заключенные, — тихо ответил Джон.
— А я было подумала — неды... Джон, это женщины!
Он кивнул.
— В шахтах работало много женщин.
Теперь они слышали голоса. Одна женщина споткнулась и упала. Другая помогла ей подняться и слегка погладила по коротким волосам.
— Шагай, шагай, малышка, иначе мы никогда не найдем Кошера.
— Надо бы спуститься и показать им дорогу в город, — прошептала Алтер.
Джон удержал ее за плечо.
— Поток впадает в озеро. Они идут прямо к городу.
Женщины скрылись за деревьями, а Джон и Алтер пошли дальше.
Деревья постепенно редели, когда пара приближалась к лавовым полям. Однажды их остановил грохот за деревьями. Они укрылись за поросшим кустарником холмом. Давя зелень, мимо прокатился танк.
— Наверное, это последнее отступление от «врага». Танки были запасены здесь для войны, и теперь возвращаются, — сказал Джон.
— Как ты думаешь, компьютер их уничтожит?
Вслед за первым прогрохотал другой танк.
— Похоже, что у нас не много шансов, — задумчиво сказал Джон.
Примерно через час они прошли мимо группы стражей с рубцами телепатов. Они сидели на голубой поляне. Никто даже не поднял глаза на идущих.
— Ты думаешь об Эркоре? — спросила Алтер через некоторое время.
— Угу.
— Может, они знают, жив ли он и где.
— Узнаем, когда пойдем обратно.
Вечером они увидели на горизонте зарево, более бледное, чем закат, сверкающую дымку на закате. Они прошли мимо древних скелетов древних деревьев, безлистых, почти окаменевших.
Вдали показался силуэт города. Башня за башней вставали в перламутровом тумане. Сеть дорог вилась вокруг шпилей. Транзитная лента, идущая из города, шла в полумиле от путешественников и исчезала в джунглях позади них. Тилфар. Они пошли по дороге, поднимающейся к городу.
— Как ты думаешь, здесь осталась какая-нибудь армия? — спросила Алтер.
— Скоро узнаем. Я все размышляю, каким образом компьютер защищает себя. Видимо, он получил множество дистанционно управляемых механизмов, работающих на него, и это означает, насколько...
Впереди раздался грохот. Из тени башен возник танк, подобный тем, что они видели раньше, но с антенной на крыше. Он полз к ним, как гигантский жук.
— К краю дороги, — прошептал Джон. — Ты влево, я вправо.
На танке спереди было написано белыми буквами: «Ты попал в ловушку, в тот яркий миг, когда узнал свою судьбу.»
Как только они разошлись по сторонам, танк остановился. Антенна перестала крутиться и закачалась вправо и влево. Мужской голос, удивительно знакомый, окликнул:
— Джон, Алтер!
Из танка вылезла фигура молодого человека. Джон узнал в нем того, кто провожал их в Город Тысячи Солнц. Позади него в танке были Катам и Кли.
— Что вы здесь делаете? — спросил Джон, оправившись от изумления. — Вы пытаетесь остановить компьютер?
Кли покачала головой.
— Тогда, что?
Катам стоял в прозрачном куполе танка, сказав:
— Мы работаем.
Джон и Алтер с недоумением смотрели на них. Кли повернулась и пошла к Рольфу. Джон и Алтер вопросительно глянули на их бывшего гида.
— Кли хочет закончить свою объединенную теорию поля, а Рольф кладет последние штрихи на свою историческую интерпретацию случаев индивидуальных ментальных систем. В банке памяти компьютера сотни тысяч психосхем буквально всех людей, имевших какое-нибудь отношение к войне.

Глава 11 

— А вы кто? — спросил Джон, уже догадываясь.
— Я Вал Ноник, а тех двоих вы знаете.
И тут Джон увидел, что его сестра и Катам вышли из танка. Он сказал им:
— Мы пришли из-за компьютера.
— Поехали с нами, — сказал Рольф, — мы доставим вас к компьютеру.
Они забрались в танк. Кли сжала руку Алтер.
— Я так рада видеть тебя!
— Есть несчетное количество атомных и астрономических сведений, которые надо обрабатывать, прежде чем Кли узнает, верна ли ее теория, и делать это, конечно, надо здесь, где находится самый большой компьютер планеты, — сказал Ноник.
— А ты зачем здесь? — спросила его Алтер.
— Приемо-передаточная станция! — сказал Джон. — Тебе и Катаму были вживлены в глотку коммуникаторы? Зачем они? Их выявили сразу же после твоего ухода из университета.
Ноник тихо засмеялся.
— Это спасло мне жизнь. — Здоровой рукой он поднял недействующую. — После того, что сделали со мной, после того, что сделали с ней... — голос его прервался, Кли и Катам с тревогой оглянулись, но голос вернулся. — Катам работал над своей теорией, но оставался в университете, и следовательно, был оторван от большей части Торомона. И случилось так: он создал большую теорию общества и психологии, а некий уличный парень, ничего не знающий ни об обществе, ни о психологии, пришел и сказал: «Слушайте, вы забыли то-то и то-то в своей работе». Этим уличным парнем был я. — Он засмеялся и обратился к Катаму:
— Я убедил вас, что вы не сказали ничего слишком глупого во всей вашей абстракции, верно, Рольф?
— Более или менее, — отозвался Рольф. — И хотел знать точку зрения кого-нибудь, кто был бы явно вне общества — такого вот блестящего лидера недов, который, как поэт, был довольно точным наблюдателем, и на его точке зрения проверить свою. Ты мне очень помог, Вал.
Поэт снова засмеялся, но смех снова закончился напряженной неуверенной нотой.
— Ты знал Кли в университете? — спросила Алтер.
— Нет, только ее работы. Она опубликовала несколько статей в математическом журнале, кажется, о случайном распределении простых чисел. Очаровательно. Прекрасно! Как ни странно, мы можем точно сказать, какой процент простых чисел будет между любыми двумя числами, но не можем вывести формулу для того, чтобы точно предсказать, где они, иначе чем методом проб и ошибок. И предсказуемо, и непредсказуемо. Вроде как нерегулярность в стихотворении... — и он вдруг тихо зашептал:
— Она была прекрасна...
Рольф и Кли снова с беспокойством взглянули на него.
— Ну да, — сказала Кли. — Он мог бы сказать, что мы были знакомы. Он читал мои статьи, а я кое-что из его стихов. Он отпечатал некоторые, и они ходили по университету. Стихи были прозрачные, очень чистые и ясные, — она подчеркнула эти слова, как бы желая вывести его из задумчивости, но он по-прежнему смотрел под ноги, — и приводил в порядок дикие и разбросанные вещи, близкие мне.
— Вот мы и прибыли, — объявил Рольф.
Одна стена помещения была занята циферблатами, громкоговорителями, катушками лент. Несколько компьютерных консолей стояло на полу.
— Это одна из контрольных комнат для компьютера, — сказал Рольф. — Это сделано для моей работы, а для Кли — дальше по коридору. Сама машина занимает несколько зданий к западу. Их отсюда видно в окно. Военные полностью ушли из Тилфара. Остались только мы.
— Как машина защищает себя? — спросила Алтер.
— Абсолютно адекватно, — ответил Рольф, подошел к стенному шкафчику и вынул гаечный ключ. — Это в чисто демонстрационных целях, — сказал он. — Ты понял?
Из репродуктора послышался голос:
— Я понял.
Вдоль стены стояло несколько видеоэкранов. Рольф неожиданно швырнул ключ в один из них. Но с экраном ничего не случилось: ключ остановился в воздухе, вспыхнул сначала красным светом, потом белым, а затем исчез.
— Видите, компьютер сумел захватить весь город, опутать его индукционными полями. Вы находитесь под его постоянным наблюдением внутри его границ. Он саморемонтирующийся, и в его цепи встроен растущий потенциал. Люди не учли одной вещи, и он узнал о ней от тех мозговых схем, которые он запас: у человека в мозгу встроен контур самосохранения — я думаю, это лучший способ описания. Это чертовски важный контур, но никто никогда не думал сдублировать его в машине. Но эта машина включила его в себя, пока «росла». Она запрограммировала себя игнорировать любую программу, заставляющую себя прекратить функционирование...
— Вроде того, как вы игнорировали бы чей-то приказ упасть мертвым, — вставил Вал.
— Когда люди пытались выдрать этот контур, машина стала сопротивляться.
— А, если к примеру, лицо, приказывающее вам упасть мертвым, наставит на вас энергонож, когда вы не подчинитесь? — спросил Вал.
— Сначала это была просто защита, сопротивление попыткам демонтажа, иногда с решительными результатами. Но от всех тех воюющих мозгов компьютер усвоил, что если угрожают один раз, то будут угрожать и снова. И он методически отражал эти угрозы. Теперь он отталкивает все, что считает угрожающим действием, а после трех-четырех угрожающих действий из одного источника будет стараться уничтожить этот источник.
— А как насчет вас? — спросил Джон. — Почему вы все еще здесь?
— Мы прибыли как раз перед тем, как ушли последние военные. Они были в таком отчаянии, что позволили нам управляться с компьютером.
— Но почему он не выкинул вас вместе с ними?
— Это очень неточное определение, — сказала Кли. — Но он страшно одинок. Мы были единственными, кто мог дать ему над чем думать, дать то, что близко его способности управлять. Он создан для работы на определенном уровне, и его контуры самосохранения хотят, чтобы он продолжал работать на этом уровне. Теперь ему есть что делать.
— Если он вас любит, не можете ли вы ему сказать, чтобы он прекратил бомбежку?
— Это не так просто. Вся его информация о Торомоне взята из ментальных схем солдат, которыми он маневрировал во время войны. Все эти солдаты были доведены специальной программой Торомона до нервоза, до психоза. Компьютеру не было нужды каталогизировать и сопоставлять всю эту информацию, и она действительно действовала на него, как подсознательная травма. Вот он и функционирует, как психический больной.
— Продолжим аналогию, — сказала Кли. — Проблемы, которые мы с Рольфом поставили перед компьютером, имеют самое близкое отношение к психотерапии. Сравнивая ментальные схемы, он наблюдает болезненную непоследовательность, и получает большое облегчение, занимаясь моими расчетами. Просто заняв его, мы сумеем понизить его разрушительные действия больше, чем сделали военные за все время своего пребывания здесь.
— Значит, ответ только в том, чтобы найти ему проблемы для разрушения? — спросил Джон.
— Опять-таки не так просто. Кли и я работали над формулировкой этих двух проблем не один год. То, что вы обдумывали за неделю или за месяц, машина пропустит максимум за несколько минут. Сегодня мы должны закончить, и я не знаю, что произойдет потом.
Ноник засмеялся.
— Я как раз собираюсь поболтать с ним.
— Это такая вещь, которая, похоже, займет его, — сказала Кли. — Послушав Вала, он займется полным звуковым и синтетическим анализом всего, что Вал скажет, и сравнит его со всеми знаниями, которые он собрал.
— Но я не останусь, — сказал Вал. — Это единственная проблема, не так ли, Кли? — он подошел к окну и открыл его. — Иногда я должен ходить хотя бы вокруг города, а то и уйти, вернуться в Город Тысячи Солнц или пойти дальше, посмотреть. Я не могу удержаться... — он внезапно шагнул из окна на дорогу исчез.
— Он прошел через Ужас, — сказал Рольф.
— Кли, — сказала Алтер, — ты тоже потеряла того, кого любила, но ты же пережила это.
— Да, я пережила это, поэтому я знаю, как это ужасно. Прошло три года, прежде чем я снова была готова встать на путь человека. В этом смысле Вал поступил много лучше: он по-прежнему пишет стихи. Но он полностью в смятении, бессмысленном, хаотичном. — Она помолчала. — В мире случайностей.
— Ты однажды сказала маленькому неандертальцу, что если осознать все факторы, то элемент случайности исчезнет, — сказал Джон.
— Вы думаете, мы не пытались говорить Валу об этом? — спросил Рольф.
— Он посоветовал предсказать следующие простые числа, и засмеялся, — сказала Кли.
— А его стихи? — спросила Алтер. — Они стали лучше или хуже прежних?
— Не могу сказать, — помолчав, признался Рольф. — Наверное, я слишком близок ему, чтобы судить.
— Их стало куда труднее понимать, — сказала Кли. — Но в какой-то мере они стали проще. Они содержат гораздо больше объективных наблюдений, но значение сопоставления или воображения эмоционального тона так запутано, то ли...
— ...то ли от безумия, — закончил Рольф.

* * * 

Вечером Джон и Алтер гуляли по темнеющей спиральной дороге. Они поднялись на верхние и оказались над всеми домами Тилфара, кроме центрального дворца. Город под ними тянулся к равнинам, а равнины к горам, которые все еще горели слабым светом радиации по зазубренным краям. Они заметили неподалеку фигуру, наклонившуюся над оградой и тоже глядевшую в город.
— Вы искали меня? — спросил Ноник. Джон покачал головой.
— «Враг» временами ищет меня, — сказал Ноник. — Я иду гулять, думаю, что убежал, и вдруг слышу голос ниоткуда, говорящий мне, что я ему нужен... — он резко засмеялся. — Это звучит дико, верно? Но я говорю о реальной вещи. — Он повернулся и сказал громко:
— Как ты чувствуешь себя сегодня, старый потомок металлических насекомых и селеновых кристаллов?
Из ночи пришел звучный голос:
— Я чувствую себя прекрасно, Вал Ноник. Но сейчас ночь, а не день. Это имеет значение?
Ноник снова повернулся к ним.
— Всякий раз догонит. С ума сойти, а? Захватил весь этот город проклятый. Пользуется индукционными полями где-то в миле ниже, чтобы сотрясать металлическую ограду в вибрации речи, так что вся ограда становится громкоговорителем.
— И он зовет тебя? — спросила Алтер.
— Он? Тысячи, тысячи мертвых людей, зажатых в миллионе транзисторов, обструганных и отполированных, сведенных в один голос — зовут меня. Этому голосу трудно не ответить. Но иногда мне хочется уйти туда, где я могу молчать.
— А еще кто-нибудь зовет тебя? — спросил Джон. Ноник непонимающе посмотрел на него, снова засмеялся, но на этот раз тихо и спокойно, и покачал головой:
— Нет. Я, видите ли, шагнул дальше Кли и Катама. Простые числа, последняя теорема Ферма, или проблема четырехцветной карты, или божественные законы — все это не имеет значения. Да, мы знаем все об исчезновении случайности, но в то же время оказывается, что мы по-прежнему, имеем с ней дело. Так что, идея случайности есть философское орудие, такое, как Бог, Абсурд, Существование, Смерть. Это не вещи, они имеют названия, какие мы произвольно даем всему: точильные орудия для лезвия восприятия, которым мы поражаем реальность.
— А как насчет твоих стихов? — спросил Джон. — Кли и Рольф не могут сказать, лучше они стали или хуже.
— А я могу, — ответил Поник. — Они лучше, чем я писал или мог бы написать раньше. И это самое ужасное, о чем я должен думать. Поэзия как и все, что делает человек, даже в этом городе, восстает против смерти. Но вы видели когда-нибудь медленно умирающее животное? В процессе умирания оно осознает, как то, что его гибель неотвратима, так и то, что оно еще живо, и его крик поднимается на октаву выше с невообразимой энергией. Это и есть мои теперешние стихи. Рольф и Кли не понимают их, потому что они мало слышали и музыки, звучащей в этом ряду... — он помолчал и улыбнулся. — А может быть, и потому, что я в самом деле безумен.
Моя жена была художницей. Мы любили друг друга и имели друг о друге ясное представление, по крайней мере, в нашем искусстве. Наши родители не признавали его вообще. Музей Торона купил папку ее рисунков — семь были исключены как непристойные, а Королевское общество собиралось издать мою первую книгу при условии, что я уберу пять стихотворений, в которых «чрезвычайно подчеркивались некоторые печальные аспекты общества, включая слабость и распущенность правительства». Мы услышали о Новом Городе на материке и хотели поехать туда. Мы собирались уехать ночью, потому что мой друг, работавший в правительственном офисе, задерживал, насколько мог, ордер на мой арест, в результате которого я мог бы попасть на рудники. Те «печальные аспекты общества», которые я критиковал, готовились обрушиться на меня.
Но ночью... она была... Я тогда действительно спятил. Но я пришел в себя, неся голоса сотен немых. Я понял, каких высот я мог бы достичь, потому что видел надиры их оснований. Я понял, как мелко все, что я написал до тех пор, понял, что все это не было поэзией. Видите ли, хороший поэт ранен речью и тщательно осматривает раны, чтобы знать, как их лечить. Плохой же поэт только разглагольствует о боли и воет об оружии, которое раздирает его. Великий поэт ощупывает обожженные края погубленной плоти ледяными пальцами, скользящими и точными, но в конечном счете его стихи — это отклик, двойной голос — сообщающий о повреждении. Раньше никто из нас не был ранен достаточно сильно. Ее скульптуры и живопись были столь же незначительны, как и мои прежние высказывания. Но если бы убили не ее, а меня, ее работа содержала бы все то, что теперь содержит моя. Вот почему я надеюсь, что я сумасшедший, и то, что я пишу, выходит из свихнувшегося мозга. Я думаю, что теперь мои стихи лучше, чем когда-либо, но надеюсь, что это суждение больного мозга — способность к критике разорвана скорбью. Потому что, если они великие... — он заговорил шепотом, — они стоят слишком дорого! Питаемые разрушением, зажиревшие от величия.. Они не стоят этого!
Что-то щелкнуло в Джоне. Он увидел, что Алтер тоже почувствовала это, потому что ее пальцы туго сжались на его руку. Он выпустил ее плечи, смущенный тем, что возникло в его мозгу. Он отступил назад, не зная, бороться ли с этим, не зная, как принять это. Он быстро пошел обратно. Что-то уже начало формироваться в холодных сводах его черепа и сверкало, как брошенный из мрака энергонож. Алтер и Ноник пошли следом.
Когда он ворвался в контрольное помещение, Кли и Рольф с удивлением посмотрели на него.
— Что с тобой, Джон? — спросила подошедшая Алтер. Он схватил ее за плечи и медленно повернул вокруг себя. Оторопевший Ноник отступил к Кли и Рольфу.
— Я хочу сказать вам кое-что, — четко произнес Джон. — Вы знаете, что существовал план прекратить войну. Но... Но люди, создавшие и войну, и план, теперь умерли. Алтер и я были частью плана. И когда они умерли, мы с Алтер пытались остановиться, но не смогли. Мы должны были любыми средствами прийти сюда, в Тилфар, несмотря ни на что, на то, что они умерли... как будто мы были рабами! — он перевел дух. — Пленниками! Мы были частью плана для прекращения войны, а вы, Кли, Рольф, были частью войны. Нет, я знаю, вы плутовали, как могли, но все-таки вы были частью войны. Нет... Ты, Кли, помогала строить компьютер, а вы, Рольф, знали, в каком состоянии была империя. Вы могли бы сказать об этом, оказать такую же помощь, какую вы оказали Городу Тысячи Солнц, когда проходили через него. Но вы ничего не сказали, но теперь это уже не важно. Я не знаю, чем был ты, Вал: добровольцем, точкой в случайном мире, или случайным наблюдателем в таком мире, где порядок есть самоуничтожение. Но и это теперь не важно. А я? Не важно, кто я? Неуклюжий мальчишка, заключенный или свободный теперь мужчина и не такой уже неуклюжий. Так вот, я хочу спросить — он повернулся к Алтер, — тебя, потому что ты учила меня, и я люблю тебя, — он повернулся к Кли, Рольфу и Ионику, — и вас, потому что вы учили меня, и я уважаю вас... — Он вдруг повернулся к стене с циферблатами и закричал:
— И тебя тоже, если ты можешь мне ответить, и я ненавижу тебя! — Он замолчал, ожидая, что машина уничтожит его, как уничтожила «агрессивный» гаечный ключ Катама, брошенный в нее. Но три голубых огня стали красными — только и всего. Джон снова повернулся к людям. — В этом случайном, хаотическом мире, наполненном обезьянами, полубогами и теми, кто в промежутке, где массовые убийства являются развлечением, где любая структура, за которую вы ухватитесь, может тут же опрокинуться, где Город Тысячи Солнц может разрушить машина, которой командует психоз империи — я свободен... Я... Что я свободен делать?
СКАЖИТЕ МНЕ, ЧТО Я СВОБОДЕН ДЕЛАТЬ?
А в далекой вселенной города в пустыне в смятении:
— А прибудут ли агенты с Земли?
— Но один из них умер... Герцогиню убили.
— А из остальных — два на одном конце транзитной ленты, третий на другом конце в развалинах дворца...
— Мы выигрываем эту войну или проигрываем?
— Где Лорд Пламени? Вы говорили, что он постоянно будет в одном из четырех.
— Вы сказали, что Лорд Пламени предаст их. Как он вредит им, в ком он сейчас?
— Придет ли к нам Лорд Пламени, сможем ли мы сражаться с ним, сможем ли победить его?
Тройное Существо сделало успокаивающее движение. Все притихли.
— У нас еще есть время, пока не прибыли агенты с Земли. Один, правда, убит, а телепат Эркор все еще в Тороне...
— Вы говорили, — перебил один голос, — что Лорд Пламени будет переходить от одного агента к другому и заставлять саботировать каждого по очереди. В ком он сейчас? И что он делает?
— Он в Джоне? — спросил другой. — И потому Джон задает такой абсурдный вопрос?
Тройное Существо засмеялось.
— Он атаковал Джона первым, затем был в Алтер. Он обитал в герцогине перед ее смертью. Теперь он скрывается с Эркором в развалинах дворца.
— Зачем?
— Что он сделал с ним?
— Как Лорд Пламени наблюдал за этой войной? — ответило Тройное Существо, — так и мы наблюдали за ним, и многое узнали о нем. Вы помните, мы говорили, что он совершенно чуждой формы жизни, и такие идеи, как убийство, сострадание, разум чужды ему. Так вот, теперь мы достаточно близки к пониманию, почему это так, и в чем основное различие между ними и всеми нами. Основной фактор всей нашей природы тот, что мы индивидуумы, и как индивидуумы мы одиноки. Одиноки даже телепаты, потому что они до сих пор работают только с образами. Даже существа, близко связанные, как три доли нашего разума, в основе своей индивидуумы и одиноки. Это одновременно и спасение наше, и проклятие, и противостоит этому врожденное желание сблизиться в нашем одиночестве с другими индивидуумами, ощутить их, как-то объединиться, многие из вас, би-или моносексуальные, имеют такое объединение в своих воспроизводственных ритуалах. Даже моносексуальные существа сохраняют это в сигизни. Конечное в одиночество во всех наших культурах смерти. Многие из вас имеют симбиотические отношения, где один индивидуум будет подлостью отделен от всех других, когда физически умрет.
А вот у Лорда Пламени эта полярность между изоляцией индивидуума и его желание объединиться с другими индивидуумами обратна. Он отступает назад к истинной природе своей физической натуры, и его ответвления так же неуловимы, как и у всех рас этой вселенной. Прежде всего он состоит из энергии, созданной плазмами материи и антиматерии, содержащимися в стасисе. Он является коллективным сознанием, в котором индивидуумы не одиноки физически, потому что их энергия постоянно перемещается и чередуется. Материя и антиматерия, как известно тем из нас, чьи культуры дошли до атомной физики, аннигилируют друг друга, если вступят в контакт. Как мы уравниваем одиночество со смертью, так Лорд Пламени уравнивает индивидуумов, уже находящихся в энергетическом унисоне со смертью, потому что, когда это происходит, эти физические вещества взрываются. Наоборот, воспроизведение происходит не при объединении индивидуумов, а при их разделении, так что они воспроизводятся сами на основе того, что материя и антиматерия распространяются при прохождении через гравитационное поле. Разветвления этой обратной полярности в их отношении к жизни и поведению бесконечности.
— И это существо готовится напасть на нас? — спросил один делегат.
— По-видимому. Но у нас есть преимущество: он не знает, что наши жизненные процессы не имеют ничего общего со стасисом материи и антиматерии. Антиматерия так редка в нашей вселенной, что шансы жизни в зависимости от нее невообразимо малы. Одна из причин, заставивших Лорда Пламени сосредоточиться на Торомоне — что там основным источником энергии является тетрон, радиоактивный кристалл урана в соединении с радиоактивным йодом. Взрыв может произойти только при атомных температурах, как было в так называемом Великом Пожаре. Равновесие двух элементов дает возможность контролировать радиоактивный материал, и количество взрывчатой антиматерии в процессе чудовищно сравнимо со случайным позитроном или антипротоном, происходящим от бомбардировки космическими лучами. Лорд Пламени уверен, что узнает тайну наших жизненных форм, и цивилизации, используя увеличение количества антиматерии. Это в отношении химии. На более высшем уровне он также пытается обнаружить, насколько наше поведение при атаке отличается от его поведения. Другими словами — что такое война для нас.
— Влияет ли полярность, о которой вы говорили, на способ, каким мы сражаемся?
— Наверняка влияет.
— Более важно знать, как эта полярность повлияет на поведение в битве Лорда Пламени.
— В конечном счете, социальные травмы, причиненные войной, активизируют величайшую изоляцию громадного числа индивидуумов, которые все еще держатся в физической близости. Бедствия, голод, несправедливое распределение благ, эксплуатация, чрезмерный рост населения отказывают индивидуумам в возможности их стремления к единству со всеми остальными индивидуумами. В большинстве наших культур во время сражения полы разъединены...
— Что компенсируется высоким подъемом роста населения непосредственно после, — прокомментировал один делегат.
— Предусмотрительно, — подтвердило Тройное Существо. — Но всем стратегам войны, как известно, выгодно, одиночество особей. Ударьте своего врага в его наиболее разбросанные силы. Изолируйте отряд — и вы сможете уничтожить его. Так вот, все эти факторы полностью противоположны в борьбе с Лордом Пламени. Если вы сведете вместе как можно больше его элементов, они аннигилируют друг друга, в то время, как изоляция вызовет их размножение. Отделите один индивидуальный компонент Лорда Пламени от остальных, и вы будете иметь против себя армию, которая уничтожит вас. Как мы, одинокие, стремимся к объединению, так все его компоненты жаждут быть одинокими. Поэтому его идея разрушительного действия есть...
— ...сведение индивидуумов вместе, — воскликнул один делегат. — Теперь я понял, что это было сделано на Земле, в Торомоне.
— Пожалуйста, позвольте мне продолжать. Первая попытка Лорда Пламени сжать индивидуумов вместе была сделана, когда он усилил радиационный барьер и оттянул жителей Тилфара назад, на побережье и в Торон. Но элементы войны уже ферментировались в культуре. Его вторая попытка была, когда началась война. Вместо того, чтобы позволить Торомону обнаружить внезапно внешнего врага и сражаться, он поддержал идею создания компьютера, который будет фактически держать вместе жителей, находящихся под иллюзией сражения. Когда наши агенты на Земле сумели показать это народу, результатом явился момент телепатического контакта, накрывшего империю. В этот момент каждый индивидуум в Торомоне узнал кое-что. Узнал и Лорд Пламени. Люди узнали, как они одиноки. Некоторые мозги оказались способными иметь дело с Лордом Пламени, воспользовались этим и узнали, как им объединиться. Но для большинства результатом был террор, хаос. И Лорд Пламени начал получать некоторые намеки на то, как функционирует человечество, и, в конечном счете, жизнь в нашей вселенной. Чтобы дать нашим агентам все возможности учиться, мы несколько раз помещали всех вас в такой близкий эмпатический контакт, какой могли смоделировать. Затем мы привели каждого из вас индивидуально в город и дали вам пятиметровое обозрение того, что было бы с вами, если... Мы надеялись, что этот контакт сможет удержать всех вас в объединении ваших сил, когда и если возникнет финальный контакт.
Но теперь Лорд Пламени изучает Землю и особенно Торомон, под микроскопом. Он сосредоточил свои наблюдения непосредственно на наших четырех агентах, и вместо действий, которые могли бы толкнуть все общество на заботу о себе самом, он понуждает индивидуумов объединяться и наблюдает за результатами. Сначала он атаковал Джона, понуждая его вернуться к отцу.
— А затем устроил Алтер свидание с теткой? — спросил один из делегатов.
— Нет, — ответило Тройное Существо. — В мире, где индивидуумы одиноки, нет двух сближений в том же опыте из того же направления. Встреча Алтер с теткой была для нее отнюдь не тем же, что у Джона с отцом. Лорд Пламени заставил ее разговаривать с сумасшедшей королевой, которая готовилась убить ее и Джона. Вот что он сделал ей. Затем он вошел в герцогиню Петру. Он заставил ее не только идти с королем, но на момент согласился с идеями короля, таких отличных от ее собственных. Хотя, чуть позже они умерли, Лорд Пламени, вероятно, многое узнал от нее. Сейчас он двинулся в мозг Эркора, хотя последний об этом не знает, и вместе с ним ждет в развалинах дворца. У него еще будет встреча.
— Что узнал Лорд Пламени от каждого из агентов?
— Пока он узнал, что объединение делает их более способными переносить одиночество, более способными идти вместе с другими. Однако, он еще не вполне понял, почему одиночество является нежелательным в первую очередь там, где для него это самое желанное.
— А причем поэмы?..
— Объединенная теория поля?..
— История?..
— Вы говорили, что если они принесут их нам до того, как их возьмет Лорд Пламени, то мы узнаем, как отвести от нас эту великую войну.
— Ну, — ответило Тройное Существо, — Джон и Алтер всего в нескольких минутах от обладания всеми требуемыми работами, а Лорд Пламени на другом конце империи.
— Они все-таки должны прийти сюда, — напомнил один делегат, — а империя не расстояние для существа, шагающего по галактикам за микросекунды.
— Это совершенно справедливо, — сказало Тройное Существо. — Давайте посмотрим.
Далеко от этой вселенной Рольф Катам нахмурился и сказал:
— Ну, Джон, я полагаю, что каждый человек имеет свой ответ на этот вопрос.
— Нет! — вскричала Алтер. — Вы должны кое-что рассказать ему.... нам... мне. Вы должны! Иначе для чего вы? Разве вы не понимаете, что у вас есть что рассказать?
Рольф покачал головой.
— И я не могу.
— Попробуйте, — сказал Вал тихим голосом, сдерживая смех.
— Кли, — сказала Алтер, — ты помнишь, как однажды, когда мы с тобой работали в цирке, ты говорила мне, что способность оправдаться перед другими самая важная вещь в мире, когда так трудно оправдаться перед собой. Не знаю, но если это так, то... не можешь ли ты сказать кое-что сейчас?
— Я думаю... — смущенно начала Кли, — ты свободен быть всем чем хочешь — математиком, историком, поэтом — все, чем свободны быть мы.
Джон покачал головой.
— Нет, это не то. Я не дурак, я получил некоторые знания в физике, в ментальной и физических дисциплинах, но я не художник, не экономист, не ученый, и говорить, что я могу ими стать, все равно, что сказать, будто я могу запрячь мух в колесницу и лететь на солнце.
За стеной с циферблатами что-то защелкало, и некоторые цвета изменились.
— Ну, ты, электронный младенец с ленточными глистами, можешь ответить ему? — спросил Вал.
— Нет, — был лаконичный ответ. Но щелканье продолжалось, в стене открылась панель и появились три пачки бумаги.
Рольф взял одну пачку и прочел:
— «Очертания моря», «Последний обзор истории Торомона». По-моему, чертовски хорошее название. Надеюсь, теория соответствует. — Он поднял вторую папку. — Здесь твоя теория поля, Кли.
— А что в третьей пачке? — спросила она.
— Я просил компьютер сделать копии всех стихов Вала, чтобы тоже иметь к ним доступ. — Он взял листы и повернулся к Джону:
— Если бы вы были художником или ученым, я мог бы помочь вам решить, что вы свободны делать.
— Ага, начали, — сказал Вал. — Послушаем.
— Когда вы пишете стихотворение, Вал, вы пишете его для идеального читателя, такого, который услышит все тонкости ритма, почувствует все образы, поймет все намеки и даже сумеет поймать вас на ошибках. Для такого читателя вы и работаете, шлифуя каждую строчку. Сейчас вы уверены, что в этом мире не слишком много таких читателей, но верите, что хоть один существует. Даже больше, потому что из любого человека можно воспитать идеального читателя. Если бы вы в это не верили, вы не старались написать идеальное стихотворение. Когда Кли создает свою теорию, она пытается сделать ее как можно яснее и точнее. Она знает, что мало кто сможет прочесть эту теорию и сделать из нее какое-то употребление, но она проверяет и перепроверяет теорию для кого-то одного, кто примет всю концепцию. Так и я проверяю свою историческую теорию культурных, сексуальных, эмоциональных уклонов для идеального человека, идеального прямого, без уклонов. Связать себя с этой концепцией вовсе не означает, что вы своей работой пытаетесь научить людей стать идеальными. Это пропаганда, а поскольку большинство художников и ученых сами далеки от идеала, они терпят неудачу с самого начала, если берутся за эту задачу. Надо понять, что человек даже в этом хаосе может быть идеальным, и надо делать свою работу ценной для него.
— Куда же это нас приводит? — спросил Джона Вал.
— К свободе. Пытаться достичь этого идеала, или же не пытаться. Но вы получили копии для вас троих.
Вал опять засмеялся.
— Значит, машина сделает копии этих работ и для вас?
— Конечно, — сказала Кли. — А что?
— Я хотел бы иметь копии всех их, — сказал Джон, — чтобы посмотреть, насколько я близок к идеальному человеку.
Кли нажала кнопку и шкафчик снова начал наполняться бумагой.
— Кли, — спросил Джон, — транзитная лента открыта с этого конца?
— Но она закрыта во дворце, — напомнила Алтер.
— Можно открыть ее отсюда?
— В принципе, можно, — сказала Кли.
— Я хочу немного почитать, и может быть, стану по дороге идеальным читателем. И я хочу найти Эркора.
— Зачем?
— Кое-что насчет восприятия. — Джон взял бумаги. — Я хочу показать это ему, дать ему возможность приложить руку к идеальному читателю... и посмотреть не представляет ли он себе проблему.
— Какую?
— Следующую после этой. И когда мы получим ее, мы вернемся с ней к компьютеру.
Проверив ленту, Кли сказала:
— Лента функционирует. Несмотря на бомбежки, она каким-то образом все еще связана. Не знаю, что вы найдете на том конце, но на платформе окажешься.
Они поднялись по металлической лестнице и встали под кристаллом. В одной руке Джон держал бумаги, а другой — руку Алтер.
Кли шагнула к тетроновому прибору, нажала кнопку. Где-то зажужжал соленоид, и первый ряд красных кнопок встал в положение «включено».
— Я тоже хочу поехать, — неожиданно сказал Ноник.
— Сейчас нельзя, — сказала Кли. — Лента не может взять сразу так много.
Включился следующий ряд кнопок.
— Я хочу уйти из этого стального убежища, — сказал Ноник и уставился на фигуры на платформе, уже начавшие мерцать...
— Мы пошлем тебя сразу же, как закончим их отправку, — сказал Катам. — Превышая вес, мы не можем предсказать, дойдет ли он до места назначения...
Ноник взвыл и бросился вперед.
Он вцепился здоровой рукой за край платформы и подтянулся под кристалл.
— Вал!
Под шаром вспыхнуло белое сияние. Что-то громко щелкнуло, посыпались искры.
— Что случилось? — закричал Рольф.
— Этот дурак... — начала Кли. — Я теперь понимаю, что случилось. Ведь лента не рассчитана на такой большой вес. Я не знаю, куда они попадут, и попадут ли вообще куда-нибудь!
Платформа была пуста.

Глава 12 

Эркор лежал на куче одежды в углу башни-лаборатории и смотрел на солнечный свет, проникающий сквозь проломленный потолок.
Громадный кристалл на конце транзитной ленты засветился. Затем Вал Ноник с воплем налетел на перила.
С первого взгляда Эркор увидел избитое тело. Рисунок мозга метнулся через комнату и заколыхался перед Эркором. Поврежденный раненный, длинные струи боли дрожали и диссонировали. Эркор попытался мысленно отвернуться.
— Чего ты хочешь? — спросил он, вставая.
— Я не хочу больше разговаривать. — Я не хочу... говорить.
— Чего же ты хочешь?
Ноник глядел па него горящими глазами.
— Ладно, — сказал Эркор, — пойдем.
Вал пошел за ним к двери. Мозг его ритмично завывал, пока они спустились во двор.
Эркор смотрел, как Вал спотыкался на выжженной мостовой, и думал: чего ради я должен тащиться за ею изломанным мозгом и изломанным телом? Но все-таки шел. Через два квартала Ноник повернулся, поднял глаза к горелой линии неба, и Эркор постарался заблокироваться от того, что лилось в него из мозга Ионика.
...падение башен, о древний Христос, падение башен, и обнаженный нож входит в живот... Падение башен, и я слышу ее вопль, вижу, как ее тело выгибается назад, вижу пыль и крошащийся камень, потоки мусора на улицах, падение башен... 
— Чего ты хочешь? — спросил Эркор.
Ноник оглянулся. Страх вспыхнул в его глазах, и он бросился бежать. Но следовать за ним было трудно: его мысли рассыпались по разоренным улицам. — Проснись, — сказал Эркор.
Ноник свернулся у стены, как большой кот. Эркору хотелось сказать: «Проснись и заткнись», но как заставишь человека перестать думать?
— Я нашел для тебя судно, как ты хотел.
Они пошли к пирсу, где стояло судно, пустое и заправленное горючим.
— Куда ты бежишь, Вал Ноник? Не говори, что не знаешь, иначе я не взял бы судно.
— Я... я... не хочу разговаривать, и изображение моего лица красным мелом на коричневой бумаге горело и обугливалось, пока красота не ушла из-за неистовства ярости.
Когда они высадились на материк, Ноник глянул наверх, на транзитную ленту, и пошел по берегу. Они прошли через пустую рыбачью деревню. «Ты попал в ловушку в тот яркий миг, когда узнал свою судьбу» было написано на разрушающейся стене дома.
— Смотри, Город Тысячи Солнц в той стороне. А в этой — каторжные рудники. — Эркор заметил, что Ноник смотрит на транзитную ленту. — Ты хочешь вернуться в Тилфар?
Ноник покачал головой и заковылял впереди.
— Остановись, — сказал Эркор.
Вечер сверкал на покрытой коркой равнине. Позади них был Тилфар.
— Остановись, — повторил Эркор, — ты идешь к смерти.
Ноник засмеялся. Смех перешел в шепот.
— Смерть? — он покачал головой. — Пружины капкана сомкнулись. Барьер...
— Мы уже перешли край барьера.
— Ты тоже умрешь?!
— Нет, я могу вынести больше радиации, чем ты.
В первый раз на лице Ноника отразились какие-то эмоции.
— Значит, я зашел уже слишком далеко?
— Возвращайся, Ноник.
Ноник опять засмеялся.
— Но ты ведь не выдашь границы места, перейдя которое, я уже не могу вернуться. Это место здесь? — он вдруг бросился вперед. — Ты же не видишь, может, я уже перешел его. — Он медленно пошел обратно. — Это значит, я уже умер.
Все клетки моего тела уже мертвы, но может быть, с час я еще прошатаюсь, прикидываясь живым. Вот, значит, какое это ощущение — быть мертвым. Сначала я ослепну, потом начну шататься, как пьяный. — Он дотронулся до лица. — Начинается?! Я... я думал, что это пройдет незаметно...
Эркор схватил маленького дрожащего человека своими большими руками. Трепещущая, сверкающая плоть мозга повернулась к мозгу Эркора.
— Вал, пойдем обратно. Я вижу гораздо больше, чем ты. Ты знаешь так много и так мало. Ты не будешь свободен, если... если умрешь.
Ноник резко вырвался. Страх наполнил его лицо, его мозг наполнило лицо Девушки. Он закричал и снова побежал вперед. Он бежал все дальше, в скалы.
Эркор повернулся и пошел обратно.
— Опять один! — закричал он.

Эпилог 

Пчелы... карбункул... серебро... Джон вздохнул резкость озона. Алтер схватила его за руку, глядя на белый песок. От внезапной смены гравитации Джон уронил бумаги, но Алтер помогла ему собрать их. Они посмотрели на город.
Дым падает серебряной чешуей на остов королевского дворца Торона. Остатки башен вжались в небо. Люди еще суетятся на улицах, но большая часть их уже идет к побережью, Джон обнял Алтер за плечи и пошел по песку. Свет проходил сквозь их тела. Они шли как бы окруженные стеклом.
— Они принесли историю...
— Объединенную теорию поля...
— Стихи...
Делегаты в городе задавали множество вопросов.
— Они пришли?
— Мы победим в войне?
— Где Лорд Пламени?
И Тройное Существо ответило:
— Войны не будет!
Джон и Алтер остановились у края города и прислушались.
— Лорд Пламени, — продолжало Тройное Существо, — наблюдал достаточно и понял, что война бесполезна, и если она произойдет, то сметет обе стороны.
— Мы должны были бы уничтожить друг друга? — спросил Джон.
— Сначала мы уничтожили бы себя, — ответило Тройное Существо.
— Себя? — спросила Алтер. — Но как?
— Когда вред переходит определенную границу, жизнь не может существовать. Желание такого разрушения, как война, и есть такой вред. И если вред так велик, саморазрушение может стать необходимостью. Самоубийство — это клапан, чтобы болезнь сама избавилась от себя.
Джон и Алтер подошли к городу и увидели перед собой...
...каменистую равнину, где лежал Вал Ноник с ввалившимися, почерневшими глазами, раздувавшимся лицом. За ним на горизонте был силуэт Тилфара, и пока они смотрели, силуэт вдруг вспыхнул пламенем, и клубы дыма поднялись из падающих башен...
И Тройное Существо сказало:
— И такое случается всюду во вселенной!
— Что именно? — спросил Джон.
— То, что привело Ноника к самоубийству, заставило компьютер покончить со своим существованием с помощью бомб. Рану, наконец, прижгли, и вы можете теперь идти домой и попытаться залечить ее.
— А Лорд Пламени?
— Последний случайный фактор был замечен и поставлен на место. — Тройное Существо засмеялось. — Вы сказали бы, что Лорд Пламени осознал, что при всем своем отличии от нас, он все-таки родственен нам, и что у него тоже есть выход в смерти, и признал сходство. Теперь он пойдет на новые поиски, и здесь войны не будет.
— Значит, мы можем идти по домам? — спросили все делегаты.
— Достигнуть звезд... — прошептал Джон. Алтер улыбнулась ему.
Перед ними был Город Тысячи Солнц на краю озера, и пока они на него смотрели, могла бы появиться семья Лога, и усталые Кли с Катамом. Могли бы прийти старики — Рэра и Кошер, и высокая фигура Эркора, может быть, подойдет к низкому дому с одной стороны, а лесная женщина тоже с тремя рубцами на щеке, подойдет с другой, и музыка их мозгов, уже соприкасавшихся, сольется в двойном звуке их имен — Эркор и Ларта...
Свободные строить или разрушать, Джон и Алтер приближались к городу Тысячи Солнц в голубом дыме, который внезапно пронзит свет, упавший с сети серебряного огня... Красный свет полированного карбункула... зелень пчелиных крыльев...

Сэмюэль Дилэни. Вавилон-17 (перевод А. Шевченко) 

...а вот эта штука — для Боба, она прольет свет на кое-какие события прошлого года... 
Ни в чем цивилизация не может так полно выразиться, как в языке. Если мы им в совершенстве не владеем или сам он несовершенен, то несовершенна и сама цивилизация. 
Марио Пей

Часть первая 
Ридра Вонг 

...Здесь заключен двусмысленности центр. 
Свет электрический на улицу пролился. 
Обманчивые тени расскажут будущее мальчиков, но присмотрись, они не мальчики совсем; игра теней — и съеживается рот, младые губы полные стареют; тень режет словно бритва, или как кислота съедает все на розовых щеках... 
...иль трещина в кости — источник тех темных капель вытекающих на грудь при каждом жесте или вспышке света с разбухших губ, слюна замешана на крови... 
Они галдят, однообразною толпою на улице волнуясь и волнами спадая снова, как лес сплавной приливом на берег брошенный, и вновь обратно всосанный потоком, только шлепок бревна о песок, только рывок обратно к воде. 
Сплавной лес; узкие бедра, расплывчатые глаза, широченные плечи и грубо-отштукатуренные руки, серолицые шакалы стоящие на коленях для молитвы. 
Цвета исчезают, разрушая день, и те кто остались в речном доке встречают юных моряков иноходью возвращающихся на корабль по улице... 
Мэрлин Хэкер. «Призмы и линзы»

Глава 1 

Это город-порт.
Здесь небо ржавеет в дымах. Промышленные газы заливают вечер оранжеватым, розовым, пурпурным и другими оттенками красного. На западе, поднимающиеся и опускающиеся транспорты, разрывают облака, доставляя грузы к звездным центрам и спутникам. Но это и гниющий город, — думал генерал, сворачивая за угол по засыпанной мусором и отбросами обочине.
Со времен Вторжения шесть губительных запретов, — в течение нескольких месяцев каждый, — задушили город, жизнь которого пульсировала только благодаря межзвездной торговле. Спрашивается, как мог этот город существовать? Шесть раз за прошедшие двадцать лет генерал спрашивал себя об этом. А где же ответ? Его может и не быть.
Паника, мятежи, пожары, каннибализм...
Генерал взглянул на силуэты грузовых башен, возвышавшихся над шатким монорельсом на фоне грязных построек. Улицы здесь были поменьше; туда-сюда сновали транспортные рабочие, грузчики, с десяток звездолетчиков в зеленых мундирах и орды бледных мужчин и женщин, руководивших сложными и запутанными таможенными операциями. Теперь они спокойны, заняты домом или работой, размышлял генерал. А ведь после Вторжения прошло два десятилетия.
Все эти люди голодали во время запретов, разбитых окон, грабежей, с визгом разбегались перед брандсбойтами, зубами, крошащимися от нехватки кальция, разрывали на куски трупы.
Что за животное человек? Он задавал себе этот абстрактный вопрос, чтобы отогнать воспоминания. Будучи генералом легче размышлять о «звериной сущности человека», чем вспоминать о временах последнего запрета, о женщине, которая сидела посреди тротуара, держа на коленях скелет своего ребенка, или о трех истощенных десятилетних девочках, напавших на него с бритвами прямо на улице... (...одна из них свистнула сквозь коричневые зубы, и перед ней засверкал металл: «Иди сюда, Бифштекс! Иди возьми меня, Лангет...» Он использовал карате...), или о слепом, который шел по проспекту с несмолкаемыми воплями и криками.
Сейчас, это бледные, приличные мужчины и женщины, которые разговаривают тихо, и стараются, чтобы никакие чувства не отразились на их лицах; у них теперь бледные и приличные патриотические идеи: «Работать для победы над захватчиками», «Алона Стар и Кип Риак хороши в “Звездных Каникулах”, но Рональд Кувар — лучший серьезный артист». Они слушают музыку Хи Лайта (или не слушают, думал генерал, вспоминая медленные танцы, в которых партнеры не касаются друг друга). Служба в Таможне гарантирует спокойную жизнь. Работать непосредственно на Транспорте, может, и интересней и веселее, судя по кинофильмам, но в действительности эти транспортники — такие странные...
Более интеллектуальные и умудренные опытом обсуждают поэзию Ридры Вонг.
Они часто говорят о Вторжении, и все теми же фразами, которые освящены двадцатилетним повторением по радио и в газетах. Они редко упоминают о запретах, только вскользь.
Взять любого из них, взять миллион. Кто они? Чего хотят? Что они скажут, если дать им возможность сказать?
Ридра Вонг стала голосом века. Генерал вспомнил строки обозрения.
Парадоксально: сейчас военный руководитель шел на встречу с Ридрой Вонг, преследуя вполне конкретную военную цель.
Вспыхнули уличные огни, и отражение генерала неожиданно появилось в золотистой витрине бара. Хорошо, что я сейчас не в мундире. Он увидел высокого мускулистого пятидесятилетнего человека с властным, словно вырубленным из камня, лицом. В сером штатском мундире генерал чувствовал себя неуютно. До тридцати лет он производил на окружающих впечатление «большого и нескладного». Впоследствии — это изменение совпало с Вторжением — впечатление «массивного и властного».
Он вошел внутрь.
И прошептал:
— Боже, она прекрасна, даже не надо отыскивать ее среди других женщин. Я не знал, что она так прекрасна, изображения не передают этого...
Она повернулась к нему (увидела фигуру генерала в зеркале за стойкой), поднялась со стула, улыбнулась.
Он подошел, взял ее за руку. Слова «добрый вечер, мисс Вонг» застряли у него в горле, как только он попытался их произнести. И тогда заговорила она.
На губах — помада медного цвета. И глаза — медные кованые диски...
— Вавилон-17, — сказала она. — Я с ним еще не разобралась, мистер Форестер.
Вязаное платье цвета индиго, волосы ночным водопадом разлились по плечам.
— Не удивительно, мисс Вонг, — сказал генерал.
Изумительно, подумал он, глядя на собеседницу. Вот она положила руку на стойку, откинулась на стуле; под синим вязаным платьем заиграло бедро; и с каждым ее движением я удивляюсь, поражаюсь, схожу с ума. Она сбивает меня с толку, а может она действительно...
— Но я продвинулась дальше, чем ваши военные.
Мягкая линия ее губ изогнулась в вежливой улыбке.
— Исходя из того, что я знаю о вас, мисс Вонг, это тоже меня не удивляет.
Кто она? — подумал генерал. Он задавал вопрос абстрактному собеседнику. Он спрашивал у собственного отражения. Он спрашивал о ней.
Много-много вопросов. Я должен знать о ней все. Это важно. Я должен знать.
— Во-первых, генерал, — произнесла она, — Вавилон-17 — это не шифр.
Его мысли со скрипом вернулись к предмету разговора.
— Не шифр? Но я думал, что криптографический отдел установил... — он запнулся, потому что не был так уверен в заключении криптографического отдела, и потому, что требовалось хоть какое-то время, чтобы вытащить себя с рифов ее высоких скул, выбраться из пещер ее глаз.
Напрягая мышцы лица, генерал приказал своим мыслям вернуться к Вавилону-17. Вторжение: Вавилон-17 может оказаться ключом к прекращению двадцатилетней войны.
— Вы хотите сказать, что наши попытки дешифровать Вавилон бессмысленны?
— Это не шифр, — повторила Ридра. — Это язык.
Генерал нахмурился.
— Ну, как его не называй — шифр или язык, мы его пока еще не разгадали. Давно начали эту работу, но все еще чертовски далеки от цели.
Сказывалось напряжение последних месяцев — язык стал непослушным, голос охрип. Улыбка исчезла, обе руки лежали на стойке. Он захотел сгладить жесткость своих слов.
— Связаны ли вы непосредственно с работой криптографического отдела, — голос Ридры был ровным и успокаивающим.
Он покачал головой.
— Тогда позвольте мне вам кое-что объяснить. По большому счету, мистер Форестер, существует два типа шифров. В первом — буквы или символы, используемые вместо букв, перемешиваются и искажаются в соответствии с моделью. Во втором — буквы, слова или группы слов заменяются другими буквами, символами или словами. Шифр может относиться к первому или второму типу, или быть комбинированным. Но оба типа шифров имеют одно общее свойство: когда найден ключ, вам стоит только применить его, и получатся логичные предложения. Язык же имеет собственную внутреннюю логику, собственную грамматику, свой способ выражения мыслей в словах с незначительными колебаниями смысла. Не существует ключа, подходящего ко всем смысловым значениям, выраженным в языке. В лучшем случае вы получите лишь приблизительное значение.
— Вы хотите сказать, что Вавилон-17 преобразуется в какой-то другой язык?
— Вовсе нет. Это первое, что я проверила. Мы можем взять вероятностную развертку различных элементов Вавилона и посмотреть, подобны ли они различным языковым образцам, пусть даже расположенным в другом порядке. Нет, Вавилон-17 — это самостоятельный язык, который мы пока не понимаем.
— Понятно, — генерал Форестер попытался улыбнуться, — то есть, вы хотите сказать, раз это не шифр, а скорее всего чужой язык, то нам придется отступить.
Даже если это поражение, то из ее уст оно становится не настолько горьким.
Но Ридра покачала головой.
— Боюсь, что вы меня не совсем поняли. Неизвестный язык может быть понят без перевода. Например, линейный Б и хеттский языки. Но чтобы так получилось с Вавилоном-17, мне нужно знать гораздо больше.
Генерал изумленно поднял брови.
— Что же еще вам нужно знать? Мы передали вам все образцы. Когда получим новые, мы обязательно...
— Генерал, я должна знать о Вавилоне-17 все, что известно вам: где вы обнаружили его, когда, при каких обстоятельствах. Во всем может оказаться ключ к разгадке.
— Мы передали всю информацию, которой рас...
— Вы дали мне десять страниц искаженного машинописного текста через двойной интервал с шифром под названием Вавилон-17 и спросили, что он означает. Исходя из этого я больше ничего не могу сказать. Дайте больше информации, тогда может быть смогу. Все очень просто.
Если бы это было так просто, подумал генерал. Если бы все дело было в этом, мы бы никогда не обратились к вам, Ридра Вонг.
Она сказала:
— Если бы это было так просто, если бы все дело было в этом, вы бы никогда не обратились ко мне, мистер Форестер.
Он замер, на какое-то мгновение поверив что она читает его мысли.
Нет, конечно же она просто должна знать об этом. Должна ли?
— Генерал Форестер, определили ли ваши специалисты, что это язык, а не шифр?
— Если и да, то мне об этом не доложили.
— Уверена, что они этого не знают. Я сделала несколько структуральных набросков грамматики... А они?
— Нет.
— Поверьте, генерал, все они чертовски много знают о шифрах, но не имеют никакого понятия о сущности языка. Именно из-за этой идиотской специализации я не работаю с ними последние шесть лет...
Кто она? — подумал Форестер вновь. Сегодня утром он получил ее секретное досье, но сразу же передал его адъютанту, успев лишь заметить пометку «одобряется».
Как бы со стороны генерал услышал собственный голос:
— Возможно, если вы расскажете немного о себе, мисс Вонг, мне будет легче говорить с вами.
Нелогично. Хотя произнес он это спокойно и уверенно. Уловила ли она его сомнения?
— Что вы хотите знать?
— Мне известно очень немногое: ваше имя и то, что несколько лет назад вы работали в военно-криптографическом отделе. Знаю, что уже тогда, несмотря на ваш юный возраст, у вас была отличная профессиональная репутация. И несмотря на то, что прошло шесть лет, работники отдела вспомнили вас. Целый месяц они безуспешно возились с Вавилоном-17 и единодушно заявили: «Идите к Ридре Вонг», — он помолчал. — Вы сказали, что кое в чем разобрались. Значит, они были правы.
— Выпьем, — предложила Ридра.
Бармен продефилировал туда-обратно, оставив на стойке два небольших дымчато-зеленых бокала. Она пригубила, наблюдая за ним. Ее глаза, подумал генерал, изогнуты словно распахнутые крылья.
— Я не с Земли, — сказала Ридра. — Мой отец был инженером связи в звездном центре X-II-B, как раз за Ураном. А мама — переводчицей в Суде Внешних Миров. До семи лет я росла в звездном центре. Там почти не было детей. В пятьдесят втором мы переселились на Уран-27. Когда мне исполнилось двенадцать лет, я уже знала семь земных языков и могла понимать пять неземных. Я запоминала языки, как большинство людей запоминают мелодии популярных песен. Мои родители погибли во время второго запрета.
— Вы тогда были на Уране?
— Вы знаете, что там произошло?
— Я знаю, что Внешние планеты пострадали больше чем Внутренние.
— Вы ничего не знаете. Да, они пострадали больше, — она глубоко вздохнула, отгоняя воспоминания. — Одного глотка недостаточно, чтобы разбудить воспоминания, хотя... Выйдя из госпиталя, я была близка к помешательству, была такая опасность...
— Помешательство?..
— Голод, вы, конечно, знаете о нем, плюс невралгическая чума.
— Я знаю и о чуме.
— Как бы там ни было, я попала на Землю, поселилась у родственников и проходила курс невротерапии. Только мне это было не нужно. Не знаю, откуда... психологическое это или физиологическое, но из всего этого я вышла с идеальной словесной памятью. Я всю жизнь была на грани... так что ничего странного. И еще, у меня идеальный слух.
— Не связано ли это с молниеносным счетом и образной памятью? Я видел как этим пользуются шифровальщики.
— Я посредственный математик и не умею быстро считать. Я проверяла себя; у меня высокий уровень зрительного восприятия и специальных реакций — цветные сны и все прочее, но главное — точная словесная память. Тогда я уже писала стихи. А летом получила работу переводчика в правительстве и начала заниматься шифрами. Довольно скоро я почувствовала, что эта работа дается мне легко. Но я плохой шифровщик. Не хватает терпения серьезно работать над текстом, написанным не мной. Невроз — еще одна причина, по которой я отдала себя поэзии. Но эта «легкость в работе» меня пугала.
Иногда, когда было очень много работы, и очень хотелось получить ответ, в голове что-то начинало складываться, и внезапно все, что я знала, соединялось в одно целое, и я могла не напрягаясь читать текст, говорить об этом, а сама при этом была испуганной, уставшей и жалкой.
Она взглянула на бокал.
— Постепенно я научилась контролировать себя. В девятнадцать лет у меня была репутация маленькой девочки, которая может разобраться во всем.
Какое-то чутье позволяло выделить легко узнаваемые образы — найти грамматический порядок в случайно перемешанных словах, что я и сделала с Вавилоном-17.
— Почему же вы оставили эту работу?
— Я вам уже назвала две причины. А третья заключается в том, что, узнав о своих возможностях, я захотела использовать их в собственных целях. В девятнадцать лет я оставила военную службу и... в общем... вышла замуж и начала серьезно писать. Три года спустя появилась моя первая книга, — она пожала плечами, улыбнулась. — А об остальном читайте в моих стихах. Там есть все.
— А теперь в мирах пяти галактик люди ищут в ваших образах и значениях разгадку величия, любви и одиночества.
Последние три слова выпрыгнули из его предложения, словно бродяги из товарного вагона. Она стояла перед ним, и она была великой. А он, здесь, оторванный от привычной военной жизни, чувствовал себя безнадежно одиноким. И был безнадежно... Нет!
Это невозможно и немыслимо, это слишком просто, чтобы объяснить то, что завертелось и запульсировало у него в голове и в груди.
— Выпьем еще? — автоматическая защита. Но она воспримет ее за автоматическую вежливость. Воспримет ли?
Подошел бармен, оставил бокалы.
— Миры пяти галактик, — повторила Ридра. — Как странно. Мне всего двадцать шесть... — Ее взгляд застыл. А первый бокал был все еще не выпит.
— В вашем возрасте Китс был уже мертв.
Она пожала плечами:
— Мы живем в странное время. Оно неожиданно выбирает героев, очень молодых, и так же быстро и внезапно расстается с ними.
Он кивнул, вспомнив с полдюжины певцов, актеров, даже писателей, которые объявлялись гениями на год-два, чтобы потом исчезнуть навсегда.
Популярность Ридры Вонг не падала уже третий год.
— Я принадлежу своему времени, — сказала она. — Да, я хотела бы вырваться за его пределы, но оно слишком связано со мной. — Ее рука вспорхнула над бокалом и опустилась на красное дерево стойки. — Вы в армии должны испытывать нечто подобное. — Она подняла голову. — Ну как, удовлетворены моим рассказом?
Он кивнул. Легче было солгать жестом, чем словом.
— Хорошо. А теперь, мистер Форестер, расскажите о Вавилоне-17.
Генерал оглянулся в поисках бармена, но внезапное сияние вернуло взгляд к ее лицу — это оказалась просто ее улыбка, он краем глаза принял эту улыбку за вспышку света.
— Возьмите, — сказала она, пододвигая к нему свой второй бокал. — Я еще не допила первый.
Он взял бокал, отпил.
— Вторжение, мисс Вонг... Это связано с Вторжением.
Внимательно слушая, она склонилась над стойкой, прищурила глаза.
— Все началось с серии несчастных случаев — точнее, это сначала они казались несчастными случаями. Теперь мы уверены, что это диверсии. Они происходят на всей территории Союза с декабря шестьдесят восьмого года.
Некоторые — на боевых кораблях, некоторые — на кораблях Космического Флота Двора. Обычно не срабатывает самое важное оборудование. В двух случаях в результате взрывов погибли крупные правительственные деятели. Несколько раз все это происходило на промышленных предприятиях, производящих важнейшее военное оборудование.
— Что же объединяет эти «случаи», кроме того, что они связаны с войной? При нынешнем уровне развитии экономики, любой такой случай в промышленности нетрудно связать с войной.
— Всех их объединяет одно, мисс Вонг — Вавилон-17.
Она медленно допила содержимое своего бокала и поставила его прямо на мокрый, оставшийся от него же, след на стойке.
— Непосредственно перед, в течение и сразу после каждой диверсии пространство заполняется радиопередачами из неизвестных источников.
Большинство из них, если судить по мощности, работают в радиусе нескольких сот ярдов. Но некоторые врываются по гиперстатическому каналу, охватывающему расстояние в несколько световых лет. Во время последних трех «случаев» мы записали эти передачи и дали им рабочее название Вавилон-17.
Вот и все. Сможете ли вы из этого что-нибудь извлечь?
— Да. У вас есть шанс, перехватывая эти инструкции для саботажа, определить цель «несчастных случаев»...
— Но мы ничего не можем найти! — в голос генерала прорвалось раздражение. — Там нет ничего, кроме этого проклятого бормотания! В конце-концов кто-то заметил повторения в передачах и заподозрил существование шифра. Наши шифровальщики потратили уйму сил, но за целый месяц так и не смогли ничего добиться... Поэтому мы и обратились к вам.
Генерал умолк в ожидании. Наконец Ридра сказала:
— Мистер Форестер, мне нужны оригиналы этих записей, плюс полный отчет, секунда за секундой, если это возможно, обо всем случившемся.
— Не знаю, можно ли...
— Если у вас нет такого отчета, постарайтесь его составить во время следующего «случая». Если этот радиохлам представляет собой беседу, диалог, то я сумею выяснить, о чем там говориться. Вы могли бы заметить, что в той копии, которую мне передал криптографический отдел, нет обозначений, кому принадлежат реплики. Короче, мне пришлось тренскрибировать чрезвычайно сложный текст, в котором отсутствует пунктуация и даже разделения между словами.
— Я, возможно, смогу дать вам все, кроме оригинала записи...
— Постарайтесь. Я должна сама составить транскрипцию, тщательно и на своем оборудовании.
— Мы сделаем все заново, так как вы укажите.
Она покачала головой.
— Я должна все проделать сама, иначе я ничего не могу обещать. Вся проблема в фонематических и аллофонических противопоставлениях. Ваши люди даже не поняли, что это язык, поэтому не заинтересовались...
Он прервал ее:
— Что  это за противопоставления?
— Вы наверное слышали как некоторые люди из Азии путают звуки Р и Л, когда говорят на западных языках? Это потому, что во многих восточных языках это аллофоны, они слышат и пишут их одинаково. Или, например, сочетание th в английских словах they и theater.
— И в чем же различие?
— Произнесите их и прислушайтесь. Один — звонкий, другой — глухой. Они различаются как В и Ф; только это аллофоны в английском языке и вы пользуетесь ими как одной фонемой.
— О...
— Как видите, проблема «иностранца» в транскрибировании языка, на котором он не говорит: он просто не слышит различий, которых нет в его собственном языке.
— Как вы собираетесь сделать это?
— Применить свои знания звуковых систем различных языков, и интуицию.
— Опять таинственное «озарение»?
Она улыбнулась.
— Надеюсь.
Она ждала от него поддержки, одобрения. Чем может он поддержать ее?
На какой-то миг генерал увлекся нежным звучанием ее голоса.
— Конечно, мисс Вонг, — сказал он. — Вы наш эксперт. Приходите завтра в криптографический отдел и получите все необходимое.
— Спасибо, мистер Форестер. Я принесу вам свой официальный доклад.
Он застыл, окаменев от ее улыбки. Я должен идти, с отчаянием подумал он. Ах, да, нужно еще что-то сказать...
— Прекрасно, мисс Вонг. Там мы еще с вами побеседуем.
Что-то еще, что-то...
Он вздрогнул, не в силах уйти (я должен отвернуться от нее). Надо сказать что-то более важное — спасибо... люблю... Он пошел к двери, успокаивая свои мысли. Кто она? Ах, что-то же надо сказать. Я грубый профессиональный вояка. Но все богатство мыслей и слов я бы отдал ей!
Дверь раскрылась, и вечер положил на его глаза свои синие пальцы.
Боже, подумал он, как она невозмутима, все это во мне, а она не знает! Я не могу этого выразить! Где-то глубоко прятались слова успокойся, пока ты в безопасности. Но на поверхность вырывалось злость на собственное молчание. Я не могу ничего сказать...
Ридра встала, опираясь о край стойки. Ее взгляд остановился на зеркале. Подошел бармен, взял бокалы, стоящие возле кончиков ее пальцев и нахмурился.
— Мисс Вонг?
Ее лицо окаменело.
— Мисс Вонг, вам плохо?..
Бармен увидел, как побелели суставы ее пальцев, как бледность поползла по рукам, и они стали, словно вылепленные из воска.
— Что-нибудь не так, мисс Вонг?
Она резко подалась к нему.
— Вы заметили? — спросила она хриплым шепотом с нотками сарказма в голосе.
Ридра Вонг оттолкнулась от стойки, пошла к двери. Остановилась, откашлялась и быстро вышла из бара.

Глава 2 

— Моки, помоги мне!
— Ридра? — в темноте доктор Маркус Т'мварба оторвал голову от подушки. В туманном свете над постелью появилось ее лицо. — Где ты?
— Внизу, Моки. Пожалуйста, мне нужно поговорить с тобой!
Ее возбужденное лицо то исчезало, то появлялось в поле зрения. Он зажмурился от яркого света, затем медленно открыл глаза.
— Поднимайся.
Лицо исчезло.
Маркус махнул рукой в сторону управляющего пульта, и мягкий свет заполнил роскошную спальню. Он откинул золотистое одеяло, встал на пушистый ковер, снял с вычурной бронзовой подставки черный шелковый халат и набросил на плечи. Автоматические контуры расправили его по его фигуре, убирая лишние складки. Он нажал кнопку среди завитушек рамы, выполненной в стиле барокко, алюминиевая панель откинулась, открыв внутренность бара.
Выдвинулся дымящийся кофейник и графины с ликерами.
Повинуясь другому жесту, на полу выросли надувные кресла. Доктор Т'мварба повернулся к входной двери, она щелкнула, скользнула в сторону, и на пороге появилась Ридра.
— Кофе? — он подтолкнул кофейник, силовое поле подхватило его и мягко поднесло к Ридре. — Чем ты занимаешься?
— Моки, это... Я?..
— Пей кофе.
Она наполнила чашку, поднесла ее ко рту:
— Нет ли чего-нибудь успокаивающего?
— Шоколадный или кофейный ликер? — он извлек две маленькие рюмочки. Как ты думаешь, можно успокоить себя спиртным? Ах, извини, я еще не совсем пришел в себя после обеда. Собиралась компания...
Она покачала головой.
— Просто какао.
Крошечная рюмочка последовала за кофе по силовому лучу.
— У меня был ужасно трудный день, — он потер руки. — Никакой работы: собрались гости на обед и спорили весь день, а потом меня замучили вызовами. Я лег спать только десять минут назад, — он улыбнулся. — А как ты провела вечер?
— Моки, это... это было ужасно.
Доктор Т'мварба глотнул ликер.
— Хорошо. В противном случае я бы тебе никогда не простил, что ты подняла меня с постели.
Ридра непроизвольно улыбнулась.
— Я в-все... всегда могу рас-с-считывать на твое с-сочувствие, Моки.
— Ты можешь рассчитывать на мой здравый смысл и убедительный совет психиатра. А сочувствие? Извини, но не после полуночи. Садись. Что случилось? — взмахом руки он пододвинул кресло к Ридре. Край сиденья легко ударил ее под коленки и она села. — Перестань заикаться и рассказывай. Ты преодолела это, когда тебе было пятнадцать лет, — его голос стал мягким и убедительным.
Она отхлебнула кофе.
— Шифр... Помнишь, я работаю над шифром?
Доктор Т'мварба опустился на широкий кожаный диван и откинул назад седые волосы, все еще взъерошенные после сна.
— Я помню, что тебя попросили поработать над чем-то для правительства. Ты довольно пренебрежительно отозвалась об этом.
— Да. И... в общем, это не код... это язык. Как раз сегодня вечером я-я разговаривала с главнокомандующим, с генералом Форестером и это случилось... Это случилось, и я знаю!
— Что ты знаешь?
— Точно как в прошлый раз, я знаю, о чем он думает!
— Ты читаешь его мысли?
— Нет. Нет все было как в прошлый раз! Наблюдая за ним, я могла рассказать, что он будет говорить...
— Ты уже пыталась раньше объяснить мне это, но я до сих пор ничего не понимаю, если только ты не имеешь ввиду какой-нибудь вид телепатии.
Она покачала головой.
Доктор Т'мвбара сплел пальцы и откинулся на спинку дивана.
Внезапно Ридра сказала ровным голосом:
— У меня есть кое-какие идеи насчет того, что ты пытаешься выразить, дорогая, но ты должна высказать это сама. Именно это ты хотел сказать, Моки, не правда ли?
Т'мбвара вскинул седые брови.
— Да. Именно это. Ты говоришь, что не читаешь моих мыслей? Ты показывала это мне дюжину раз...
— Я знаю, что пытаешься сказать ты, а ты не знаешь, что хочу сказать я. Это не справедливо! — она привстала с кресла.
Они сказали в унисон:
— Вот почему ты такая прекрасная поэтесса.
Ридра продолжила:
— Я знаю, Моки. Я беру то, что волнует меня больше всего и перекладываю на стихи, и люди понимают их. Но последние десять лет я, оказывается, занималась не этим. Знаешь, что я делала? Я слушала людей, ловила их мысли, их чувства — они спотыкались о них, они не могли их выразить, и это было очень больно. А я отправлялась домой и отшлифовывала их, выплавляла для них ритмическое обрамление, превращала тусклые цвета в яркие краски, заменяла режущие краски пастелью, чтобы они больше не могли ранить — таковы мои стихи. Я знаю, что хотят сказать люди, и говорю это за них.
— Голос вашего века, — пробормотал Т'мвбара.
Она нецензурно выругалась. В прекрасных глазах появились слезы.
— То, что я хочу сказать, то, что я хочу выразить, я просто... — она покачала головой, — этого я не могу высказать.
— Если ты по-прежнему великая поэтесса — сможешь.
Она кивнула.
— Моки, еще год назад я не подозревала, что высказываю чужие мысли. Я думала, они мои собственные.
— Каждый молодой писатель, хоть чего-нибудь стоящий, проходит через это. У тебя это случилось, когда ты овладела ремеслом.
— А теперь у меня есть собственные мысли, у меня есть, что сказать людям. Это не то, что раньше: оригинальная форма для уже сказанного. И это не просто противоречия о которых говорят люди, обобщенные в одно целое. Это нечто новое. И я перепугана до смерти.
— Каждый молодой писатель, созревая, через это проходит.
— Повторить легко, сказать — трудно, Моки.
— Хорошо, что ты это поняла. Почему бы тебе не описать, как это... ну, как ты это понимаешь?
Она молчала пять, десять секунд.
— Ладно, попытаюсь еще раз. Перед тем, как уйти из бара, я стояла, глядя в зеркало, а бармен подошел и спросил, что со мной...
— Он почувствовал, что ты не в себе?
— Он ничего не почувствовал. Он увидел мои руки. Они стиснули край стойки и мгновенно побледнели. Не нужно быть гением, чтобы связать это с тем, что происходит у меня в голове.
— Бармены обычно очень чувствительны к такого рода эксцессам. Это элемент их работы, — Маркус допил кофе. — Твои пальцы побелели? Хорошо, что же сказал генерал Форестер? Или что он хотел сказать?
Ее щека дважды дернулась, и доктор Т'мварба подумал: «Это просто невроз или что-то более специфическое?»
— Генерал — грубоватый, энергичный человек, — объяснила она, — вероятно, неженатый, профессиональный военный со всеми вытекающими из этого последствиями. На вид ему лет пятьдесят. Он вошел в бар, где была назначена встреча; его глаза сузились, потом широко раскрылись, пальцы рук сжались в кулаки, медленно расслабились, шаг замедлился, но когда он подошел ближе, он сумел взять себя в руки. Он пожал мою руку так, словно боялся что она сломается.
Т'мварба не сдержал улыбку и рассмеялся:
— Он влюбился в тебя!
Она кивнула.
— Но почему это расстроило тебя? Я думаю, это должно тебе льстить.
— О, конечно, — Ридра наклонилась вперед. — Я была  тронута... И я могла проследить каждую его мысль. Один раз, когда он пытался вернуть свои мысли к шифру, к Вавилону-17, я сказала то, что он думал, чтобы показать, насколько я внимательна к нему. Я проследила за его мыслью, словно я читала в его мозгу...
— Подожди... Вот этого я не понимаю. Как ты могла точно  знать, о чем он думает? 
Она подперла подбородок рукой.
— Он рассказал мне. Я говорила что мне нужно больше информации для расшифровки языка. Он не хотел давать ее. Тогда я сказала, что без нее не смогу продвинуться дальше. Это действительно так. Он чуть поднял голову и этим выдал себя. Он не хотел качать головой, поэтому усилием воли сдержал свой жест, но я заметила его напряженность. А если бы он покачал головой, чуть поджав губы, что бы он мог мне сказать, как вы думаете?
Доктор Т'мварба пожал плечами:
— Это не так просто, как ты думаешь?
— Конечно, но он сделал один жест, чтобы избежать другого. Что это могло означать?
Т'мварба покачал головой.
— Он сдержал свой жест, чтобы не показать, что простое дело не вызвало бы его появления здесь. Поэтому он поднял голову.
— Что-нибудь вроде: если бы это было так просто, мы не нуждались бы в вас? — предположил Т'мварба.
— Точно. Возникла неприятная пауза. Это надо было видеть.
— Ну уж нет.
— Если бы это было так просто — пауза — если бы все дело было в этом, мы никогда не обратились бы к вам, — Ридра повернула руку ладонью вверх. И я сказала это ему; у него сразу челюсти сжались...
— От удивления?
— Да. Тут он на секунду подумал, что я читаю его мысли.
Доктор Т'мварба покачал головой.
— Это просто, Ридра. То, о чем ты говоришь, это чтение мышечных реакций. Его можно осуществлять очень успешно, особенно если знаешь область, в которой сосредоточены мысли твоего собеседника. Вернись к тому, из за чего ты расстроилась. Твоя скромность была возмущена вниманием этого... неотесанного солдафона?
Она снова выругалась. Доктор Т'мварба покусал нижнюю губу.
— Я не маленькая девочка, — сказала Ридра. — К тому же ни о чем непристойном он и не думал. Я повторила его мысли, чтобы просто показать, насколько мы близки. Мне показалось, что он очарован. И если бы он понял нашу близость так же, как и я, у меня остались бы только самые светлые чувства к нему. Только когда он уходил...
Доктор Т'мварба вновь услышал хрипоту в ее голосе.
— ...когда он уходил, последнее, что он подумал, было: «Она не знает. Я не сказал ей об этом.»
Глаза Ридры потемнели — прикрыв их веками, она слегка наклонилась вперед. Доктор наблюдал это тысячи раз, с тех самых пор, как худенькую двенадцатилетнюю девочку направили к нему на прохождение курса невротерапии, которая превратилась в психотерапию, а потом и в дружбу.
Но он так до конца и не разобрался в этих ее переменах — всегда внезапных. Когда срок терапии официально закончился, он продолжал внимательно приглядываться к Ридре. Что в ней происходит, когда ее глаза вот так темнеют? Он знал, что существует множество проявлений его собственной натуры, которые она читает с легкостью. Он знал многих людей, равных ей по репутации, людей влиятельных и богатых. Но репутация не внушала ему почтения. А Ридра внушала.
— Он думал, что я не понимаю. Что он ничего мне не сообщил. И я рассердилась. Это причинило мне боль. Все недопонимания, которые связывают мир и разделяют людей, обрушились на меня — они ждали, что я распутаю их, объясню, а я не могла. Я же не знаю слов, грамматики, синтаксиса. И...
Что-то изменилось в ее азиатском лице. Маркус попытался уловить, что именно.
— Да?
— Вавилон-17.
— Язык?
— Да. Ты знаешь, что я называю моим «озарением»?
— То, что ты внезапно начинаешь понимать незнакомый язык?
— Да, генерал Форестер сказал мне, что то, что было у меня в руках не монолог, а диалог. Этого я раньше не знала. Но это совпадало с некоторыми другими моими соображениями. Я поняла, что сама могу определить, где кончается одна реплика и начинается другая. А потом...
— Ты поняла его?
— Кое-что поняла. Но в этом языке заключается нечто такое, что испугало меня гораздо больше, чем генерал Форестер.
Лицо Т'мварбы вытянулось от удивления.
— В самом языке?
Она кивнула.
— Что же именно?
Ее щека снова дернулась.
— Я думаю, что знаю, где произойдет следующий «несчастный случай»...
— Несчастный случай?
— Да, очередная диверсия, которую планируют захватчики — если это, конечно, они, в чем я лично не уверена. Но этот язык сам по себе такой... такой странный.
— Как это?
— Маленький, — сказала она. — Плотный. Сжатый... Но это наверное тебе ни о чем не говорит?
— Компактность? — спросил доктор Т'мварба. — Я думал, что это хорошее качество разговорного языка.
— Да, — согласилась она, глубоко вздохнув. — Моки, я боюсь!
— Почему?
— Потому, что я собираюсь кое-что сделать и не знаю, смогу ли.
— Если это что-нибудь серьезное, ты можешь немного поволноваться. Что же именно?
— Я решила это еще в баре, но подумала, что мне нужно сначала с кем-нибудь посоветоваться.
— Выкладывай.
— Я собираюсь сама разрешить проблему Вавилона-17.
Т'мварба наклонил голову вправо.
— Я установлю, кто говорит на этом языке, откуда говорит, и что именно говорит!
Голова доктора повернулась влево.
— Почему? Пожалуйста, большинство учебников утверждает, что язык это средство для выражения мыслей, Моки. Но язык и есть сама мысль! Мысль в форме информации: эта форма и составляет язык. А форма Вавилона-17... поразительна.
— Что же тебя поражает?
— Моки, когда изучаешь чужой язык, познаешь, как другой народ видит мир, Вселенную... — Он кивнул. — А когда я всматриваюсь в этот язык, я начинаю видеть... слишком многое.
— Звучит очень поэтично.
Она засмеялась.
— Ну, ты всегда стараешься вернуть меня на землю.
— Но делаю это не так уж и часто. Хорошие поэты обычно практичны и ненавидят мистицизм.
— Только поэзия, которая отражает реальность, может быть поэтичной, — сказала Ридра.
— Хорошо. Но я все еще не понимаю, как ты собираешься разрешить загадку Вавилона-17?
— Ты действительно хочешь знать? — она коснулась рукой его колена. — Я возьму космический корабль, наберу экипаж и отправлюсь к месту следующей диверсии.
— Да, верно, у тебя есть удостоверение звездного капитана. А сможешь позволить себе такое?
— Правительство субсидирует экспедицию.
— О, отлично. Но зачем?
— Я знаю с полдюжины языков захватчиков, но Вавилон-17 — не из их числа. И это не язык Союза. Я хочу найти того, кто говорит на этом языке; узнать, кто или что во Вселенной мыслит таким образом. Как ты думаешь — я смогу, Моки?
— Еще чашечку кофе, — он протянул руку куда-то в сторону и послал ей кофейник. — Ты задала хороший вопрос. Тут есть над чем подумать. Ты не самый уравновешенный человек в мире. Руководство экипажем космического корабля требуют особого психологического склада — у тебя он есть. Твои документы — как я помню, результат твоего странного... хм... брака несколько лет назад. Но тогда ты командовала автоматическим экипажем. А теперь это будут транспортники?
Она кивнула.
— Все мои дела в основном связаны с таможенниками. Да и ты тоже к ним относишься — более или менее.
— Мои родители были транспортниками. Я сама была транспортником до запрета.
— Тоже верно. Допустим, я скажу: «Да, ты сможешь это сделать»?
— Я поблагодарю и улечу завтра.
— А если я скажу, что мне нужно сначала с недельку повозиться над твоими психоиндексами, а тебе в это время придется жить у меня, никуда не выходить, ничего не писать, избегать всяческих волнений?
— Я поблагодарю... и улечу завтра.
Он нахмурился.
— Тогда почему ты беспокоишь меня?
— Потому... — она пожала плечами, — потому что завтра я буду дьявольски занята... и у меня не будет времени сказать тебе «до свидания».
— О, — напряжение на его лице сменилось улыбкой.
Маркус снова вспомнил о скворце.
Ридра, тоненькая, тринадцатилетняя, застенчивая, прорвалась сквозь тройные двери рабочей оранжереи со своей новой находкой, называемой смехом — она только что открыла, как он получается у нее во рту. А он был по-отцовски горд, что этот полутруп, отданный под его опеку шесть месяцев назад, вновь стал девочкой, с короткими волосами, с дурными настроениями и вспышками раздражения, с заботой о двух гвинейских свиньях, которых она называла Ламп и Лампкин. Ветерок от кондиционера шевелил кустики около стеклянной стены, и солнце просвечивало сквозь прозрачную крышу.
Она спросила:
— Что это, Моки?
И он, улыбаясь ей, в белых шортах, запятнанных солнцем, сказал с расстановкой:
— Это говорящий скворец. Он будет говорить с тобой. Скажи «привет».
В черном глазу сверкало маленькое солнце, размером с булавочную головку. Перья сверкнули, из игольчатого клюва высунулся тоненький язык.
Ридра повернула голову, точно как это делают птицы и прошептала: «Привет».
Доктор Т'мварба две недели учил птицу при помощи свежевыкопанных земляных червей, чтобы удивить девочку. Птица взглянула склонив голову на бок и монотонно произнесла:
— Привет, Ридра, какой прекрасный день, и я счастлива.
Ридра закричала.
Совершенно неожиданно.
Сначала Маркус решил, что девочка смеется. Но ее лицо исказилось, она замолотила руками по воздуху, зашаталась, упала. Она захлебывалась криком.
Т'мварба подбежал, чтобы подхватить ее, а птица, перекрывая ее истерические рыдания, повторяла: «Какой прекрасный день, и я счастлива».
Он и раньше наблюдал у нее припадки, но этот поразил его. Когда позже он смог поговорить с Ридрой об этом, она сказала, еле раскрывая побелевшие губы:
— Птица испугала меня.
А спустя три дня проклятая птица вырвалась и запуталась в антенной сети, которую они с Ридрой натянули для ее любительских радиоперехватов: она слушала гиперстатические передачи транспортных кораблей, находящихся в рукаве Галактики. Крыло и лапа попали в ячейки сети, птица начала биться о горячую линию, так что искры были видны даже в солнечном свете.
— Нужно достать ее оттуда! — закричала Ридра. Она показывала рукой вверх, но когда она взглянула на птицу, то даже под загаром стало заметно, как она побледнела.
— Я позабочусь об этом, милая, — сказал Маркус. — Ты просто забудь о ней.
— Если она еще несколько раз удариться о линию, то погибнет.
Но он уже пошел за лестницей. А когда он вышел, то увидел, что Ридра уже вскарабкалась по проволочной сетке на дерево, закрывавшее угол дома.
Через пятнадцать секунд она протягивала руку к птице. Маркус знал, что девочка чертовски боится горячей линии, но она собралась с духом и схватила птицу. Спустя минуту она была уже во дворе, прижимая к себе измятую птицу, лицо ее казалось вымазанным известью.
— Забери ее, Моки, — чуть слышно сказала Ридра дрожащими губами, — пока она не заговорила.
И вот теперь, тринадцать лет спустя, кто-то другой разговаривал с ней, и она сказала, что боится. Он знал, что она иногда пугается, но знал и то, что она может храбро смотреть в лицо своим страхам.
— До свидания, — сказал Маркус. — Я рад, что ты меня разбудила. Если бы ты не пришла, я бы сошел с ума от беспокойства.
— Спасибо, Моки, — ответила Ридра. — Хотя мне все еще страшно.

Глава 3 

Дэниел Д. Эпплби, который даже мысленно редко называл себя полным именем — он был офицером Таможни — взглянул на приказ сквозь очки в проволочной оправе и пригладил рукой коротко остриженные волосы.
— Что ж, приказ разрешает это, если вам будет угодно...
— И?
— И он подписан генералом Форестером.
— Я думаю, что вы тоже его подпишите.
— Но я должен одобрить...
— Тогда идемте со мной, одобрите на месте. У меня нет времени высылать вам отчет и ждать одобрения.
— Но ведь так не делают...
— Делают. Идемте со мной.
— Но, мисс Вонг, я не хожу в транспортный город по ночам.
— Я приглашаю вас. Вы боитесь?
— Нет, конечно. Но...
— Мне к утру нужно иметь корабль и экипаж. Видите подпись генерала Форестера?.. Все в порядке?
— Надеюсь.
— Тогда пошли. Экипаж должен немедленно получить официальное одобрение.
Ридра и чиновник, все еще препираясь, покинули здание из стекла и бронзы.
Минут шесть они ехали в монорельсе. Потом спустились на узкие улочки.
В небе над ним проносились транспортные корабли. Между зданиями складов и контор жались дома и меблированные комнаты. Вскоре они выбрались на широкий проспект, гремящий движением, запруженный толпами свободных от работы грузчиков и звездоплавателей. Они проходили мимо неоновых реклам увеселительных заведений, мимо ресторанов многих миров, мимо баров и публичных домов. В давке таможенник втянул голову в плечи и ускорил шаг, чтобы не отстать от Ридры.
— Где вы намереваетесь найти?..
— Пилота? Он мне нужен прежде всего, — она остановилась на углу, засунув руки в карманы кожаных брюк, и осмотрелась.
— У вас есть идеи на этот счет?
— Я думала о нескольких кандидатах... Нам сюда.
Они свернули в узкую улочку, ярко освещенную огнями реклам.
— Куда мы идем? Вы знаете этот район?
Она засмеялась, подхватила его под руку и легко, как танцор партнершу, повернула к металлической лестнице.
— Сюда?..
— Вы никогда не бывали здесь? — с наивностью, которая заставила чиновника на миг поверить в то, что он охраняет спутницу.
Он покачал головой.
Навстречу им, из подземного кафе поднимался человек — чернокожий, с красными и зелеными самоцветами, вросшими в грудь, лицо, руки и бедра.
Влажные на вид перепонки, тоже усыпанные камнями, свисали с рук, и при каждом его шаге колыхались на тонких связках.
Ридра схватила его за плечо.
— Эй, Лом!
— Капитан Вонг! — голос высокий, белоснежные зубы остры, словно кинжалы. Перепонка взметнулась парусом. — Что вас сюда привело?
— Лом, сегодня вечером борется Брасс?
— Хотите взглянуть на него? Шкиппер борется с Серебряным Драконом, и это схватка равных! А я искал вас на Денебе. Купил вашу книгу. Много прочитать не смог, но купил. И не нашел вас. Где вы были эти шесть месяцев?
— На Земле, преподавала в университете. Но я отправляюсь снова.
— Вы хотите взять Брасса пилотом? А собираетесь случайно не в Спецелли?
— Именно туда.
Лом обнял ее за плечи черной рукой, парус окутал ее сверкающим плащом.
— Летите к Цезарю, и возьмите пилотом Лома. Он знает Цезарь... — он прищурил глаза и помотал головой. — Никто не знает лучше!..
— Когда полечу, обязательно, Лом. А сейчас мне нужно в Спецелли.
— Тогда вам не обойтись без Брасса. Вы работали с ним раньше?
— Мы напивались вместе, когда нас засадили в карантин на одном из планетоидов Лебедя. Он нам многое рассказывал. И похоже, он знает, о чем говорит.
— Говорит, говорит, говорит, — усмехнулся Лом. — Да, как же, помню... Вы пришли посмотреть на схватку с этим сукиным сыном, что ж, вы узнаете, что это за пилот.
— Для этого я и пришла, — кивнула Ридра.
Она повернулась к таможеннику, который прижался к стене. «О, боже! подумал он. — Она собирается познакомить нас!» Но Ридра с насмешливой улыбкой кивнула ему и отвернулась.
— Увидимся позже, Лом, когда я вернусь.
— Да, да, вы всегда говорите это. А я не видел вас шесть месяцев, — он засмеялся. — Но вы мне нравитесь, Капитан. Возьмите меня к Цезарю когда-нибудь, и я покажу вам...
— Когда я полечу к Цезарю, ты будешь пилотом, Лом.
Острозубая улыбка.
— Полечу, полетишь — это только слова... Мне пора идти. До свидания, Капитан, — он поклонился и отсалютовал рукой: — Капитан Вонг. — И ушел.
— Не бойтесь его, — сказала Ридра чиновнику.
— Но его... — подыскивая слово, он недоумевал: откуда она знает? — Из какой преисподни он вылез?
— Он землянин. Хотя я верю, что он родился в пути между Арктуром и Центавром. Его мать была помощником капитана, если Это Лом только не присочинил. Лом — мастер рассказывать сказки.
— Значит, вся его внешность — это косметохирургия?
— Угу, — Ридра уже спускалась по лестнице.
— Но какого дьявола они это с собой проделывают? Они же все... как дикари! И поэтому ни один приличный человек не хочет иметь с ними никаких дел.
— Моряки привыкли к татуировке... К тому же Лому нечего делать. Сомневаюсь, что он лет сорок проработал пилотом.
— Он плохой пилот? Тогда что это за разговоры о туманности Цезаря?
— Я уверена, что он ее знает. Но ему уже сто двадцать лет. А после восьмидесяти рефлексы замедляются, и это — конец пилотской карьеры. Он слоняется от одного портового города к другому, знает все на свете, разносит сплетни и дает советы.
Они вошли в кафе на рампу, которая нависала в тридцати футах над головами посетителей, прятавших ноги под стойкой бара. Над ними, словно облако дыма, парил шар около сорока футов в диаметре. Взглянув на него, Ридра сказала таможеннику:
— Представление еще не начиналось.
— Здесь проходит так называемая борьба? 
— Да.
— Но ведь она считается незаконной!
— Закон так и не приняли. После обсуждения вопрос замяли.
— А...
Пока они спускались, продираясь сквозь толпу транспортников, чиновник удивленно моргал и озирался. Большинство из этих людей были обычными мужчинами и женщинами, но результаты космохирургии у отдельных лиц то и дело вынуждали его постоянно таращить глаза.
— Я никогда  не бывал в подобном месте! — прошептал таможенник.
Люди, похожие на рептилий, смеялись и разговаривались с грифонами и металло-чешуйчатыми сфинксами.
— Оставите свою одежду здесь? — улыбнулась девушка-контролер. Ее обнаженная кожа была зеленой и искрилась, как сахар, необъятные кольца кудрей нагромождались розовой ватой. Груди, пупок и губы ослепительно сверкали.
— Ни в коем случае, — быстро ответил таможенник.
— По крайней мере, снимите брюки и рубашку, — сказала Ридра, стягивая блузку. — А то в вас заподозрят чужака.
Она наклонилась, сняла туфли и сунула их под прилавок. Она начала расстегивать пояс, но заметив испуганный взгляд таможенника, улыбнулась и застегнула его обратно.
Чиновник осторожно снял пиджак, рубашку и уже развязывал шнурки ботинок, когда кто-то схватил его за руку.
— Эй, таможня!
Перед ними стоял обнаженный человек огромного роста с хмурым лицом, покрытым оспинками. Единственное, что его украшало, это вживленные в грудь, плечи, ноги и руки разноцветные огоньки, сливающиеся в красочный рисунок.
— Вы меня?
— Что ты делаешь здесь, таможня?
— Сэр, я вас не трогал.
— И я тебя не трогал. Выпьем, таможня! Сегодня у меня хорошее настроение.
— Весьма благодарен, но я лучше...
— У меня хорошее настроение. Пока... Но если ты не настроен, таможня, оно может и испортиться...
— Но я не... — он беспомощно оглянулся на Ридру.
— Пошли. Выпьете со мной оба. Со мной. Будем друзьями, черт подери! — он попытался обнять Ридру, но та перехватила его руку. Его ладонь раскрылась, обнажив множество шрамов, которые неизбежны при работе со стеллариметром.
— Навигатор?
Он кивнул и она отпустила его руку.
— Почему же у тебя сегодня хорошее настроение?
Пьяный встряхнул головой. Его волосы были завязаны узлом и свисали черной косичкой над левым ухом.
— Он просто понравился мне. И ты мне нравишься.
— Спасибо. Закажи мне выпить, а я найду, чем тебе отплатить.
Он тяжеловесно кивнул. Зеленые глаза громилы сузились: протянув руку, он коснулся тяжелого золотого диска, висевшего на ее груди.
— Капитан  Вонг?
Она кивнула.
— Лучше не скандалить с вами, — он засмеялся. — Идемте, Капитан, я куплю вам и таможне что-нибудь для счастья!
Они направились к бару. То, что в более приличной обстановке подают в маленьких рюмочках, здесь наливали кружками.
— На кого будете ставить: на дракона или Брасса? Если на Дракона, то плюну вам в лицо... Я, конечно, шучу, Капитан.
— Я ни на кого не ставлю, — сказала Ридра. — Я нанимаю. Вы знаете Брасса?
— Был навигатором с ним в последнем рейсе. Прибыли неделю назад.
— Поэтому вы за него и болеете?
— Можно сказать и так.
Таможенник почесал грудь и вопросительно взглянул на Ридру.
— В последнем рейсе Брасс прогорел, — объяснила ему Ридра. — Экипаж теперь без работы. Сегодня вечером Брасс выставляет себя. — Она вновь повернулась к Навигатору. — Здесь много капитанов, интересующихся Брассом?
Он подмигнул, покачал головой и пожал плечами.
— Только я один, а вы... тоже?
Кивок, тягучий, как ликер.
— Как вас зовут?
— Калли, Навигатор-Два.
— А где ваш Первый и Третий?
— Третий где-то здесь — пьет. Первым была милая девушка по имени Кетти О'Хиггинс. Она умерла, — он одним глотком осушил стакан и потянулся за следующей порцией.
— Сожалею, — сказала Ридра. — А что с ней случилось?
— Столкнулись с захватчиками... Выжили только Брасс, я с Третим, и наш Глаз. Потеряли весь взвод, потеряли помощника. Это был плохой рейс, капитан. Глаз остался без Уха и Носа... К тому времени они были без тел уже десять лет и всегда держались вместе. Рон, Кетти и я составляли тройку всего несколько месяцев назад. Но даже и так... — он покачал головой. — Очень плохо.
— Позовите вашего Третьего, — сказала Ридра.
— Зачем?
— Мне нужен полный экипаж.
Калли наморщил лоб.
— Но с нами же нет больше Первого.
— Вы так и будете хандрить? Мы пойдем в Морг.
Калли хмыкнул. 
— Хотите видеть моего Третьего — пойдем.
Ридра пожала плечами и последовала за Калли. Таможенник побрел за ними.
Парню, сидевшему на табурете у стойки, было не больше девятнадцати лет. Таможеннику сразу же бросилось в глаза кружево металлических лент, опутывающих его тело. Калли был большим, сильным, а этот...
— Капитан Вонг, это — Рон, лучший Третий во Солнечной Системе!
...Рон — маленький, щуплый, с жутко очерченной мускулатурой; грудь словно пластины металла, обтянутые восковой кожей, руки — как кабели. Даже на мускулистом лице выделялась каждая жилка. Непричесан, светловолос, с сапфировыми глазами, единственное вмешательство косметохирургии — яркая роза, растущая на плече. Он улыбнулся и в знак приветствия притронулся ко лбу указательным пальцем.
— Капитан Вонг набирает экипаж.
Рон выпрямился на табурете, поднимая свою голову, мускулы его тела запереливались, словно змеи под молоком.
Таможенный офицер увидел, как широко раскрылись глаза Ридры. Но не поняв ее реакции, он не придал этому значения.
— У нас нет Первого, — сказал Рон. Он улыбнулся и снова погас.
— Надеюсь, что я найду Первого для вас.
Навигаторы посмотрели друг на друга.
Калли обернулся к Ридре и потер кончик носа указательным пальце.
— Вы знаете о тройках, как наша...
Ридра сжала его руку.
— Вы хотели ли бы такую же тройку. Надеюсь, вы одобрите мой выбор.
— Но, довольно трудно подобрать...
— Это невозможно. Но это ваш шанс. Я только предлагаю. Что вы скажете?
Указательный палец Калли переместился от носа ко лбу.
— Лучшего предложения не могло и быть!
Юноша поставил ногу на табурет, обнял колено и посмотрел через плечо.
— Я скажу так: давайте посмотрим, кого вы предложите.
— Прекрасно, — кивнула Ридра.
— Вы знаете, разбитая тройка это не все, что нас объединяет, — Калли положил руку на плечо Рона.
— Да, но...
Ридра посмотрела вверх.
— Давайте посмотрим на борьбу.
Люди у стойки подняли головы. Сидящие за столиками откинули спинки.
Кружка Калли грохнула о стойку, Рон забрался на табурет с ногами и облокотился о стойку.
Дымный шар, висевший под сводом, осветился, а в помещение, наоборот, начало темнеть. Дым в шаре рассеялся, открыв его прозрачные внутренности.
— Куда они смотрят? — спросил таможенник. — Куда все...
Ридра положила руку ему на шею и что-то сделала так, что он рассмеялся и поднял голову. Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
Дымящийся под сводом шар вспыхнул радугой. А салон погрузился во тьму. Тысячеваттный прожектор ударил в пластиковую поверхность сферы, и его отблеск отразился внизу на замерших в дыму лицах.
— Что происходит? — спросил таможенник. — Они будут бороться здесь?..
Ридра приложила руку к его губам, и он замолк.
И вот появилась Серебряная Ящерица, крылья колышутся в дыму, серебряные перья — лезвия сабель, чешуя трясется на огромных ляжках; она рябит десятифутовыми чешуйками и извивается в антигравитационном поле, зеленые губы растягиваются в ухмылке, серебряные веки обнажают зеленые глаза.
— Это женщина! — выдохнул таможенник.
Приветственный стук пальцев пронесся по залу.
Дым вновь заклубился в шаре...
— А это наш Брасс! — воскликнул Калли.
...и Брасс оскалился и встряхнул головой; слюна блестела на клыках цвета слоновой кости, буграми вздулись мускулы на плечах и руках, длинные медные когти выступали из желтых плюшевых лап. Ленты, которыми был перевязан живот, извивались вокруг него. Колючий хвост колотил по стенкам шара. Грива, подстриженная так, чтобы противник не имел никакой возможности ухватиться за нее, струилась, как вода.
Калли схватил таможенника за плечо.
— Стучи пальцами, мужик! Это же наш  Брасс!
Таможенник, никогда не делавший ничего подобного, чуть не сломал руку.
Шар засиял красным. Оба пилота кружили внутри шара, лицом к лицу.
Голоса стихли. Таможенник бросал взгляды на людей, сидящих вокруг. Каждый второй смотрел вверх. Навигатор, Третий, согнулся на стуле в позе зародыша. Ридра покосилась на парня, задержав взгляд на стиснутых руках и сжатых челюстях этого юноши с розой-на-плече.
Противники наверху кружились, делая ложные выпады. Внезапное движение Ящерицы — и Брасс отскочил, оттолкнулся от стены...
Таможенник за что-то ухватился.
Два тела столкнулись, сцепились, врезались в стену. Зрители затопали.
Руки сплелись, нога обвила ногу. Наконец Брасс вывернулся и отлетел к потолку своеобразной арены. Встряхнув головой, он выпрямился. Внизу, наготове, извивалась Ящерица, судорожно взмахивая крыльями. Брасс бросился с потолка и ухватил ее задней ногой. Она, кружа, отшатнулась. Клыки-сабли сомкнулись — промахнувшись.
— Что они делают? — прошептал чиновник. — Как узнать, кто выигрывает?
Он глянул вниз; то, за что он схватился, оказалось плечом Калли.
— Когда один отбросит соперника к стене, а сам коснется противоположной стены только одной ногой или рукой, — объяснил Калли, не глядя на него, — это очко.
Серебряная Ящерица распрямилась, как освобожденная пружина. Брасс полетел прочь и врезался в стену. Но Ящерица оступилась, нанося удар задней лапой, потеряла равновесие и вторая лапа также коснулась стены.
Вздох разочарования пронесся по залу. Придя в себя, Брасс прыгнул и толкнул Ящерицу к стене, но отдача получилась слишком сильной, и он, отлетев в сторону приземлился на три лапы.
И снова схватка в центре шара. Ящерица рычит, извивается, потрясая чешуей. Брасс смотрит с ожесточением, глаза — золотые монеты; быстро отклоняется назад, подается вперед...
Ящерица вихрем проносится возле его плеча, врезается в стенку шара.
Брасс, легко уклонившись, удерживается на одной лапе.
Шар вспыхнул зеленым, и Калли застучал по стойке:
— Гляди, как он врезал этой сверкающей суке!
И опять они столкнулись. Удушающие объятия — и противники снова разлетаются в разные стороны.
Еще два балла никому не принесли успеха. Наконец, Серебряная Ящерица получила преимущество, ей удалось отбросить Брасса к стене, удержавшись на кончике хвоста. Толпа заревела.
— Нечестно! — закричал Калли, отталкивая таможенника. — Черт возьми, это не по правилам!
Но шар снова озарился зеленым. Ящерица заработала очко.
Теперь противники осторожно плавали в центре шара. Ящерица дважды делала ложные выпады, но Брасс сумел уклониться, не прикоснувшись к стене.
— Почему она увиливает? — кричал вверх Калли. — Она изведет его до смерти. А ну, боритесь!
Как бы в ответ, Брасс прыгнул, сконцентрировавшись на ударе плечом.
Он бы получил еще один бал, но Ящерица перехватила его руку, и Брасс, отклонившись, врезался в пластиковую оболочку.
— Она не имеет права! — на этот раз уже кричал таможенник. Он снова вцепился в Калли. — Разве так можно? Я думаю, они не позволят... — он прикусил язык, потому что Брасс оттянул Ящерицу от стены и слегка ударил между ног. Она отлетела к стене, а Брасс удержался на одной ноге и теперь парил в центре шара.
— Вот так! — закричал Калли. — Два из трех!
Шар вспыхнул зеленым. Тишина взорвалась аплодисментами.
— Он выиграл? — суетился таможенник. — Он выиграл?
— Слушай! Конечно же — выиграл! Эй, идемте, взглянем на него. Идем, Капитан!
Ридра уже пробиралась сквозь толпу. Рон прыгнул за ней, а Калли потащил следом неуклюжего таможенника. Лестница привела в комнату, где несколько мужчин и женщин окружали лежавшего на диване Кондора — огромную птицу ярко золотого и алого цветов. Он должен был сражаться со Смоляным, одиноко стоявшим в углу. Открылся выход на арену, и появился покрытый потом Брасс.
— Эй! — окликнул его Калли. — Это было здорово, парень! Тут один Капитан хочет поговорить с тобой.
Брасс потянулся, опустился на четвереньки, глухое рычание сорвалось с его губ. Он потряс гривой. Его золотые глаза удивленно расширились.
— Ка'итан Вонг! — рот, растянутый вживленными клыками, не справлялся с губными согласными. — Я вам п‘онравился сегодня вечером?
— Вы мне так понравились, что я захотела взять вас пилотом к Спеццели, — она потрепала его за ухом. — Когда-то вы говорили, что хотели бы показать мне ваше мастерство.
— Да, — кивнул Брасс. — Но я думаю, что это — сон. — Он отбросил львиную шкуру и начал обтирать шею и руки полотенцем. Поймав удивленный взгляд таможенника, Брасс пояснил:
— Всего лишь косметохирургия, — и продолжил обтираться.
— Покажите ему ваш психоиндекс, — сказала Ридра, — и он одобрит вас.
— Значит, мы от'равляемся завтра, Ка'итан?
— На рассвете.
Из-за пояса Брасс извлек тонкую металлическую пластинку.
— Возьми, таможенник.
Чиновник принялся внимательно изучать рисунок. Из бокового кармана он достал таблицу со стандартными индексами, но решил, что более сложные вычисления произведет позже. Опыт говорил ему, что Брасс неплохой пилот.
— Мисс Вонг, простите, Капитан Вонг, как насчет их карточек? — он обернулся к Калли и Рону.
Рон изогнулся и почесал лопатку.
— Пусть это вас не заботит, пока у нас нет Навигатора-Один.
Суровое юношеское лицо застыло в привлекательной воинственности.
— Проверим их позже, — сказала Ридра. — Сначала нам нужно набрать экипаж.
— Вам нужен п'олный эки'аж? — спросил Брасс.
Ридра кивнула:
— Как насчет Глаза, что вернулся с вами?
Брасс отрицательно покачал головой:
— Он же п'отерял Ухо и Нос. Они б'ыли настоящей тройкой, Ка'итан. Глаз шесть часов висел снаружи, п'ока мы не доставили его обратно в Морг.
— Понимаю... А вы не можете рекомендовать кого-нибудь?
— Никого конкретно. Нужно п'росто заглянуть в сектор Лишенных Тела и п'осмотреть кто там сейчас крутится.
— Если вы хотите к утру иметь экипаж, лучше начать сразу же, — сказал Калли.
— Тогда пошли! — сказала Ридра.
Они направились к лестнице, и таможенник тихо спросил:
— Сектор Лишенных Тела?..
— Вас это беспокоит? — Ридра замыкала шествие.
— Ну, в общем... мне не совсем нравится эта мысль.
Ридра засмеялась.
— Из-за мертвецов? Ну, они вас не обидят!
— Я знаю, что существам, обладающим телами, запрещается находиться в Секторе Лишенных Тела.
— В некоторых его частях, — поправила Ридра, и все засмеялись. — И мы туда не пойдем, если, конечно, не понадобиться.
— Хотите получить обратно одежду? — спросила девушка-контролер.
Посетители останавливались, чтобы поздравить с победой Брасса, хлопнуть его кулаком по плечу, щелкнуть пальцем. Он взмахнул накидкой над головой. Она опустилась на его плечи, окутала его шею, обвилась вокруг рук и бедер. Брасс помахал толпе и начал не спеша подниматься по лестнице.
— Вы действительно можете оценить пилота по его поведению на ринге? — спросил чиновник Ридру.
Она кивнула:
— На корабле нервная система пилота непосредственно связана с аппаратурой управления и маневра. Весь полет в гиперстасисе — это борьба пилота с вихрями стасиса. Он должен иметь великолепные рефлексы, полностью владеть своим телом-кораблем. Опытный транспортник довольно точно может определить, как будет вести себя пилот в течениях гиперстасиса.
— Я слышал об этом, конечно, но сам вижу впервые. Это... довольно впечатляющее зрелище.
— Да, — согласилась Ридра.
Когда они поднялись наверх, шар снова осветился. Смоляной и Кондор кружили в его недрах.

* * * 

На тротуаре Брасс снова опустился на четвереньки и обратился к Ридре:
— Как насчет п'омощника и взвода?
— Я хочу получить взвод, который участвовал только в одном рейсе.
— Зачем таких зеленых?
— Я хочу тренировать их по-своему. Более опытные слишком устойчивы и их не переучишь.
— Со взводом, который совершил только один рейс, может б'ыть масса хло'от. Они мало что умеют. Никогда не летал с такими.
— Лишь бы они не были полными идиотами. К тому же я уверена, что такой взвод получу уже к утру, если пошлю свой приказ во Флот.
Брасс кивнул:
— Вы будете делать запрос?
— Сначала я хочу проверить их вместе с вами, может, у вас будут замечания.
Они проходили мимо уличного фона на фонарном столбе. Ридра нырнула под пластиковый колпак, набрала номер. Минуту спустя она уже говорила:
— Взвод для полета к Спецелли необходим к рассвету... Я знаю, что мало времени, но мне и не нужен обстрелянный взвод. Всего лишь один вылет... — она выглянула из-под колпака и подмигнула спутникам. — Прекрасно, я позвоню позже, чтобы получить их психоиндексы для таможенного контроля... Да, чиновник со мной. Спасибо.
Она вышла из-под колпака.
— В сектор Лишенных Тела лучше пройти этим путем.
Улицы постепенно сужались, изгибались, пересекаясь друг с другом, и совсем опустели. Остался только бетон с небольшими металлическими башенками, опутанными разноцветными проводами. Тьму разрывали столбы голубоватого света.
— Это и есть?.. — начал таможенник и замолк. Они постепенно замедляли шаги. В темноте между башенками появились красные всполохи.
— Что это?..
— Просто передачи. Они идут всю ночь, — объяснил Калли.
Слева от них вспыхнули зеленые огни.
— Передачи?
— Быстрый обмен энергией в результате освобождения от тела, — начал объяснять Навигатор-Два.
— Но я все еще не...
Теперь они шли между фосфоресцирующими столбами. Переливающиеся струи пламени постепенно формировались в фигуры — женщины с просвечивающимися телами смотрели на них равнодушными глазами.
Таможенник отшатнулся: сквозь животы призраков просвечивали пилоны.
— Лица, — прошептал он. — Как только отворачиваешься, не можешь вспомнить, как они выглядят. Когда смотришь на них, они совсем как люди, но когда отводишь взгляд... — он затаил дыхание, проходя мимо призрака. Вы не можете помнить! — Он остановился. — Мертвые? — Он встряхнул головой.
— Вы знаете, уже десять лет, как я одобряю психоиндексы транспортников, как телесных, так и лишенных тел. Но я никогда так близко не сталкивался с лишенными тела. О, иногда я видел их фантастические изображения и даже проходил мимо них на улице. Но это...
— Есть много дел, — голос Калли отяжелел от алкоголя так же, как его плечи — от мускулов, — которые на транспортных кораблях нельзя поручать живым людям.
— Да-да, я знаю, — согласился таможенник. — Поэтому вы используете мертвых.
— Верно, — кивнул Калли. — Таких, как Глаз, Ухо и Нос. Живой человек, окунувшись в волны гиперстасиса, во-первых, умрет, а во-вторых, сойдет с ума.
— Я знаю теорию, — резко ответил таможенник.
Калли неожиданно схватил его за шею и рывком притянул вплотную к своему изрытому оспой лицу.
— Ты ничего не знаешь, таможня! — голос его стал хриплым, как в кафе. — Ты прячешься в своей клетке, в безопасном гравиполе Земли, Земля прочно держится за Солнце, а Солнце спокойно движется к Веге, и все прочно и давно установлено в этом спиральном рукаве, — он жестом указал на Млечный Путь, распростершийся над ночным городом. — И ты никогда не бываешь свободен! — Он резко оттолкнул покрасневшего таможенника. — Что?! Тебе нечего мне сказать!
Навигатор схватился за чудовищный кабель, уходящий куда-то ввысь. Зазвенело.  Низкая нота застыла в горле у таможенника и заполнила рот отвратительным металлическим привкусом. Он мог сплюнуть, но наткнулся на враждебный взгляд медных глаз Ридры.
— Он был частью тройки, — она говорила сухо и тихо; ее глаза впивались в таможенника и не видели его. — Он был в тесных, неразрывных эмоциональных и сексуальных взаимоотношениях с двумя своими товарищами. И один из них умер.
Таможенник не уловил ее скорби, и против воли произнес:
— Извращенец!
Рон склонил голову набок, он весь напрягся от боли и возмущения.
— Есть много дел, — повторил он слова Калли, — которые на транспортных кораблях нельзя поручать только двум людям. Они слишком сложны.
— Я знаю,  — сказал таможенник. Я, кажется, обидел паренька, подумал он. Что-то еще крутилось у него на языке.
— Вы хотите что-то сказать? — спросила Ридра.
Удивленный, что она почувствовала его недосказанность, он повернулся к Калли и Рону.
— Прошу прощения.
Брови Калли поползли вверх, затем его лицо разгладилось:
— Я тоже погорячился.
Подал голос Брасс:
— Центр п'ередачи п'римерно в четверти мили отсюда, в середине энергетической зоны. Там можно найти Глаз, Ухо и Нос, которые годятся для п'олета на С'ецелли, — он усмехнулся чиновнику сквозь свои клыки. — Это как раз одна из ваших за'ретных территорий. Там слишком много фантомов, и некоторые телесные этого не выдерживают. Но большинство нормальных с'окойно п'ереносят это.
— Если это незаконно, я лучше подожду вас здесь, — сказал таможенник. — Вы захватите меня на обратном пути. Тогда я проверю их индексы.
Ридра кивнула. Калли одной рукой обнял за талию десятифутового пилота, другой — плечи Рона.
— Пошли, Капитан, если к утру хотите иметь свою команду.
— Если мы в течение часа не найдем то, что нам нужно, мы вернемся, — сказала Ридра.
Таможенник наблюдал, как они исчезли за переливающимися башенками.

Глава 4 

... Ее образ напоминал берега, размытые чистой дождевой водой; глаза мерцали, речь журчала.
Он прошептал:
— Чиновник, мадам. Таможенный чиновник.
Изумление отразилось на ее лице, сначала гнев, затем надежда на развлечение.
Он пояснил:
— Служу около десяти лет. Давно ли вы лишены тела?
Она придвинулась к нему. Запах ее волос что-то напоминал. И ее чистые прозрачные черты что-то напоминали. Каждое слово из ее уст наполняло его весельем.
— Да, как это ново для меня. Это не та неясность, которая, как мне кажется, произошла с тобой?
Снова ее ответ — одновременно льстивый и остроумный.
— Да, — он улыбнулся. — Для вас, я думаю, это не так.
Она непринужденно дотронулась до него; то ли сама шутливо взяла его за руку, то ли он взял ее руку, и почувствовал удивительную атласность ее кожи.
— Вы такая современная. Я не привык к молодым женщинам, которые просто приходят и ведут... себя так.
Ее чарующая логика объясняла все, и он чувствовал ее ближе, еще ближе, еще... и странные шутки в ее устах превращались в музыку.
— Вы разобщены, так что это не имеет значения, но...
Она прервала его улыбкой, или поцелуем, или словом, передавая ему свое изумление, свой страх, свое возбуждение. Он попытался сохранить ее слово, ее голос, ее жесты в памяти. Она ушла! Она смеялась где-то вдали...
Он стоял, слушал ее смех, затухающий в водоворотах его потрясенного сознания...

Глава 5 

Когда они вернулись, Брасс окликнул его:
— Хорошие новости! Мы их нашли!
— Экипаж явится сам, — объяснил Калли.
Ридра протянула ему три карточки.
— Через два часа они будут на корабле. Что-то не так?
Дэниел Д. Эплби взял карточки.
— Я... она, — больше он ничего не смог сказать.
— Кто? — спросила Ридра.
Запинаясь и мучительно краснея, таможенник едва слышным голосом рассказал о своей встрече с призраком.
Калли засмеялся.
— Суккуб! Пока мы ходили, он встретился с суккубом!
— Да уж! — воскликнул Брасс. — Посмотрите на него!
Рон тоже засмеялся.
— Это была женщина... мне так кажется... Но я не могу вспомнить, что она говорила...
— И много она у вас взяла? — спросил его Брасс.
— Взяла у меня?..
— Наверное, он не знает, — сказал Рон.
Калли усмехнулся Навигатору-Три, потом обратился к таможеннику:
— Проверьте ваш бумажник.
— Что?
— Проверьте.
Таможенник недоверчиво сунул руку в карман. Бумажник щелкнул и раскрылся в его руке.
— Десять... двадцать... Но у меня было пятьдесят,  когда мы уходили из кафе!
Калли расхохотался оглушительным басом. Он наклонился и обхватил таможенника за плечи.
— Вы станете настоящим транспортником, после всего, что случилось за последнее время!
— Но она... я... — пустота бумажника была так же реальна, как и любовная боль. А пустой бумажник — это так тривиально. Слезы выступили у него на глазах. — Но она была... — спазмы помешали ему говорить.
— Кем она была, друг? — спросил Калли.
— Она... была... — произнес чиновник печально.
— Общаясь с разо'щенными, всегда жди чего-нибудь такого, — сказал Брасс. — Они ис'ользуют разные методы. Ты удивишься, если я расскажу, сколько раз это случалось со мной.
— Она оставила вам достаточно, чтобы добраться до дома, — сказала Ридра. — Я вам возмещу потерю.
— Нет, я...
— Пошли, Капитан. Он платит за это. Он считает, что за это стоит заплатить. Так, таможня?
В замешательстве тот кивнул.
— Тогда проверьте вот эти индексы, — сказала Ридра. — Нам осталось выбрать Помощника и Навигатора-Один.
У ближайшего фона Ридра вновь вызвала Флот. Да, взвод ей подобран.
Вместе с ним рекомендуется и помощник.
— Прекрасно, — сказала Ридра и протянула фон таможеннику. Тот выслушал психоиндексы, сопоставил их с карточками Глаза, Уха и Носа.
Помощник казался очень подходящим.
— Похоже, подбирал талантливый координатор, — прокомментировал чиновник.
— Помощник не может быть слишком хорошим. Особенно с новым взводом, — Брасс потряс своей гривой. — Ему надо держать этих парней в руках.
— Этот сможет. Я давно не видел такого высокого индекса совместимости.
— Что еще за глупость? — спросил Калли. — Совместимость, черт возьми! Может он дать хорошего пинка под зад, когда потребуется?
Чиновник пожал плечами.
— Он весит двести семьдесят фунтов, а рост его — всего пять и девять. Вы встречали когда-нибудь такого толстяка, который потерпит трусливых крыс на корабле?
— Такой подойдет! — рассмеялся Калли.
— Где мы б'удем залечивать раны? — спросил Брасс у Ридры.
Та вопросительно вскинула брови.
— Искать Навигатора-Один, — пояснил пилот.
— В Морге.
Рон нахмурился, Калли удивился. Сверкающие огоньки окружили его шею, потом вновь переместились на грудь.
— Вы знаете, наш Первый навигатор должен быть девушкой, которая будет...
— Она будет, — кивнула Ридра.
Они покинули сектор Лишенных Тела и по монорельсу направились через кварталы Транспортного городка вдоль космодрома. Темнота за окнами прорезалась синими сигнальными огнями. Корабли поднимались на столбах ослепительного пламени, рвались в небо, издавая оглушительный рев, чтобы через секунду превратиться в кровавую звезду, тающую в черном небе.
Они продолжали шутить еще минут двадцать. Стартовые огни бросали зеленоватые отблески на их лица и тела. Только таможенник шел молча, наблюдая за ними, безучастный ко всему, потому что он пытался вспомнить ее лицо, ее слова, ее тело. Но она вновь ускользала, оставляя после себя пустоту.

* * * 

Когда они вышли на открытую платформу станции Туле, с востока подул теплый ветер. Облака разошлись, показалась луна. Гравий и гранит серебрились неровными краями. Позади остался красный городской смог.
Впереди, разрывая ночь, возвышался черный Морг.
Они спустились по ступеням и пошли по мертвому каменному парку. Во мраке сад из воды и камня выглядел сверхъестественно. Здесь ничего не росло.
В темноте угадывалась металлическая дверь без наружного освещения.
— Как же мы войдем? — спросил таможенник, когда они приблизились к ней.
Ридра сняла с шеи капитанский жетон и приложила его к небольшому диску на двери. Что-то загудело, вспыхнул свет, и дверь открылась. Ридра шагнула внутрь, остальные — за ней.
Калли задрал голову и посмотрел на металлические своды.
— Знаете, здесь заморожено столько транспортного мяса, что его хватит, чтобы обследовать сотню звезд с их планетами!
— И таможенников тоже, — добавил чиновник.
— Разве кто-нибудь будет звать таможенника, решившего отдохнуть? — спросил Рон с искренним удивлением.
— Не представляю, для чего, — заметил Калли.
— А все же иногда это случается, — сухо ответил таможенник.
— Гораздо реже, чем с транспортниками, — сказала Ридра. — Дело в том, что работа таможенника — это наука, а работа транспортника, маневрирующего в гиперстасисе на разных уровнях, — это искусство. Через сотню лет, возможно, и она станет наукой. Прекрасно. Но сегодня человек, познавший тайны этого искусства, встречается все же реже человека, изучившего правила науки. К тому же здесь примешиваются и традиции. Транспортники привыкли к работе с мертвыми или ожившими. А для таможенников это трудно... Так, здесь самоубийцы.
Они миновали главный вестибюль и прошли по коридору в хранилище.
Поднялись на платформу в неравномерно освещенной комнате, стены которой уходили вверх на сотню ярдов. Там были стеклянные ящики-гробы. За затянутыми изморозью стеклами виднелись темные фигуры.
— Что мне непонятно во всем этом, — благоговейно прошептал таможенник, — так это возвращение. Разве любой умерший может соединиться со своим телом вновь? Вы правы, Капитан Вонг, для таможенника непривычно говорить о таких... вещах.
— Любой самоубийца, который лишается тела через обычные каналы Морга, может быть возвращен к жизни. Но случайная смерть, когда Морг не может восстановить тело, или смерть от старости, которая ждет каждого из нас лет в сто пятьдесят, это смерть окончательная. Но и в этом случае, если вы проходите по обычным каналам, запись матрицы вашего мозга сохраняется, а ваши мыслительные способности могут быть восстановлены, когда потребуется, хотя сознание исчезнет.
Возле них, подобно глыбе розового кварца, сверкал двенадцатифутовый кристалл регистратора.
— Рон, — позвала Ридра. — Нет, Рон и Калли.
Навигаторы подошли и замерли в недоумении.
— Вы, очевидно, знаете какого-нибудь Первого, который умер сравнительно недавно, и вы думаете, что мы можем...
Ридра покачала головой. Она провела рукой по блестящей грани регистратора. На вогнутом экране в основании замигали слова. Она остановила их пальцем: «Навигатор-Два...» Дальше... Движение руки. Вот.
«Навигатор-Один...». Ридра подождала и ее рука быстро задвигалась в разных направлениях.
— ...мужчины, мужчины, мужчины, женщины. Теперь говорите Калли, Рон.
— Гм? О чем?
— О себе, о том, чего вы хотите.
Глаза Ридры смотрели куда-то вдаль, между экраном, мужчиной и юношей стоящими рядом с ней.
— Ладно, мм?.. — Калли почесал голову.
— Хорошенькая, — сказал Рон. — Хочу, чтобы она была хорошенькая.
Он подался вперед в его голубых глазах вспыхнул огонь.
— О, да, — сказал Калли, — но она не сможет быть красивой, полной ирландской девушкой с черными волосами, агатовыми глазами, с веснушками, появляющимися через четыре дня после начала полета... Она не сможет говорить так, что у вас начинает кружиться голова, даже когда она просто дает команду компьютеру... а когда она держит вашу голову в ладонях и говорит, как вы ей нужны...
— Калли! — крикнул Рон.
Огромный навигатор замолчал, сжав кулаки, с хрипом дыша.
Ридра ждала, медленно, сантиметр за сантиметром ведя пальцами по грани кристалла. На экране вспыхивали и гасли имена.
— Хорошенькая, — повторил Рон. — И чтобы она любила спорт... Кэтти была не очень спортивной... Я часто думал, что для меня было бы лучше, если бы она была спортсменкой. Я лучше схожусь с людьми, любящими борьбу. Серьезная работа... И чтобы она была с моментальной реакцией, как Кэтти. Только...
— Только, — сказал Калли, безвольно опустив руки. — Только это будет новая личность, совсем новая, и в ней не будет ничего от той, которую мы... Пусть она заменит нам...
— Да, — сказал Рон, — пусть она будет хорошим навигатором и любит нас.
— Если она будет такой, какой вы хотите, — спросила Ридра, рука ее колебалась между двумя именами на экране. — Полюбите ли вы ее?
Медленный кивок Калли, быстрый — Рона. На экране вспыхнуло имя: Молли Тва, Навигатор-Один. Далее следовал ее координационный номер. Ридра набрала его на циферблате.
В семидесяти пяти футах над ними что-то блеснуло. Один из сотен тысяч стеклянных гробов выдвинулся из стены на индуктирующий луч.
Установка возврата поднялась вверх, приняла гроб и опустилась. Гроб наклонился. Он выглядел довольно мрачно в морозных узорах на внутренней стороне стекла. Он качнулся на секунду, зафиксировался, что-то щелкнуло.
Гроб окутался изморозью и внутренняя поверхность затуманилась, покрылась капельками влаги. Все подошли ближе, чтобы посмотреть.
Темное пятно на темном фоне. Движение под сверкающим стеклом; затем стекло растворилось, растаяло от ее темной, теплой кожи и дыхания, испуганных глаз.
— Все в порядке, — сказал Калли, дотрагиваясь до ее плеча. Она подняла голову, взглянула на его руку и вновь опустилась на подушку. Рон напирал на Навигатора-Два:
— Привет?
— Э... мисс Тва? — сказал Калли. — Вы снова живы. Вы полюбите нас?
— Ниньи ни нэни? — лицо ее было удивленным. — Нико вапи хопа?
Рон изумленно огляделся:
— Мне кажется, она говорит не по-английски?
— Да. Я это знаю, — улыбнулась Ридра. — Но в прочих отношениях она совершенство. Таким образом, у вас будет время узнать друг друга, прежде чем вы сможете сказать что-нибудь действительно глупое... И она любит борьбу, Рон.
Рон посмотрел на девушку. Ее волосы цвета графита были по мальчишески коротки, полные губы посинели от холода.
— Вы боретесь?
— Ниньи ни нэни? — снова спросила она.
Калли убрал руку с ее плеча и сделал шаг назад. Рон почесал затылок и нахмурился.
— Ну? — спросила Ридра.
Калли пожал плечами.
— Ну, мы не знаем.
— Навигационное оборудование стандартизовано. Здесь никаких затруднений не будет.
— Она хорошенькая, — сказал Рон. — Ты хорошенькая. Не бойся. Ты снова живешь.
— Нинаогапа! — она схватила Калли за руку. — Джи, ни усику ау мкана? — ее глаза широко раскрылись.
— Пожалуйста, не бойся, — Рон прикоснулся к запястью руки, которой она держала Калли.
— Силеви лугха йену, — она покачала головой. Жест ее выражал лишь недоумение. — Сикудживени ниньи нэни. Нинаогама.
С видом тяжелой утраты Рон и Калли отрицательно покачали головой.
Ридра встала между ними и заговорила. После продолжительного молчания, девушка медленно кивнула.
— Она говорит, что пойдет с вами. Она потеряла две трети своей тройки семь лет назад — они были убиты захватчиками. И поэтому она отправилась в Морг и умертвила себя. Она говорит, что пойдет с вами. Вы возьмете ее?
— Она все еще напугана, — сказал Рон. — Пожалуйста, не надо. Я тебя не обижу. И Калли не обидит.
— Если она пойдет с нами, — сказал Калли, — мы возьмем ее.
Таможенник кашлянул:
— Где я могу получить ее психоиндекс?
— Справа на экране.
Таможенник вернулся к кристаллу:
— Хорошо, — он извлек блокнот и начал переписывать цифры. — Но у меня пока только отдельная информация о каждом.
— Соберите ее воедино, — сказала Ридра.
Таможенник произвел необходимые вычисления, и оглянулся, удивленный:
— Капитан Вонг, я думаю — вы набрали экипаж!..

Глава 6 

«Дорогой Моки! 
Когда ты получишь это письмо, я уже как два часа буду в полете. Через полчаса рассвет, и мне хочется поговорить с вами, а снова будить тебя я не хочу. 
С довольно ностальгическим чувством я поднялась на борт старого корабля Фобосского порта под названием “Рембо” (это название — намек на стихотворение Артюра Рембо “Пьяный корабль” — идея Муэла, помните?) Это имя вызывает во мне приятные воспоминания. Я отправляюсь через двадцать минут. 
И вот я сижу в грузовом шлюзе в переносном кресле и смотрю на стартовое поле. Черные иглы кораблей возвышаются вокруг меня. К востоку уходят линии голубых сигнальных огней и силовых мезонных передач. Сейчас все спокойно. И вот я размышляю: безумная ночь набора экипажа провела меня через весь транспортный город, через Морг, по подземке и монорельсу, и дальше... Громкая и шумная в начале, и такая тихая в конце. 
Чтобы получить хорошего пилота, нужно увидеть его в борьбе. Опытный капитан точно оценит его рефлексы, наблюдая за его действиями на арене. 
Только я не настолько опытна. 
Помнишь, ты говорил о чтении мышечных реакций? Может, вы были правы. 
Этой ночью я встретилась с юношей, навигатором, который выглядит словно выпускная работа Бранкуши. Наверное, Микеланджело хотел видеть человеческое тело именно таким. Он родился в Транспорте и отлично знает борьбу, поэтому я наблюдала за тем, как он реагирует на борьбу моего пилота. По его реакции я получала полное представление о происходящем на ринге. 
Ты знаешь теорию Де Форе о том, что психоиндексы имеют аналогию в мускульных реакциях (модификация старой теории Вильгельма Рейха о мускульных движениях). Я думала о ней прошлой ночью. Юноша, о котором я упоминала, был членом разбитой тройки — двое мужчин и женщина, которая погибла в стычке с захватчиками. Эти двое чуть не заставили меня закричать. Но я сдержалась. Я даже взяла их с собой в Морг и нашла им замену. Это было почти чудо. Я уверена, они до конца жизни будут считать это колдовством. Основные условия были зарегистрированы в картотеке: женщина Навигатор-Один, потерявшая двух мужчин. Но как согласовать их психоиндексы? Я уточнила значение индексов Рона и Калли, наблюдая за их речью и манерами. Трупы занесены в регистратор по психоиндексам, так что я должна была только выбрать наиболее подходящий. И тут меня осенила гениальная идея, если так можно сказать. Я отобрала шесть молодых женщин, подходивших по всем условиям. Но как сделать точный выбор? Я его сделала. 
Молодая женщина из провинции Н'года в Пан-Америке. Она покончила с собой семь лет назад. Потеряла обоих мужей во время нападения захватчиков и вернулась на Землю в самый разгар запрета. Вы помните, какие тогда были отношения между Пан-Америкой и Америказией: я была уверена в том, что она не говорит по-английски. Мы оживили ее, и моя догадка подтвердилась. 
Видите, их психоиндексы могли все же слегка не совпасть. Но к тому времени, как они смогут понимать друг друга — а им придется этому научиться, — кривые совместимости полностью совпадут. Правильно? 
Но главное, почему я взялась за это письмо — Вавилон-17. Я говорила тебе, что расшифровала его достаточно, чтобы понять, где будет следующее нападение. Это — Союз Военных Дворов в Армседже. Я хочу, чтобы ты на всякий случай знал, куда я направляюсь. Одна мысль мучает меня: какой мозг может пользоваться таким языком? И зачем? Я испугана, как ребенок, но загадка и забавляет меня. Мой взвод прибыл час назад. Все такие милые зеленые юнцы. Через несколько минут встреча с помощником (это толстый увалень, черноволосый и черноглазый, двигается медленно, но думает быстро). Ты знаешь, Моки, набирая этот экипаж, я заботилась только об одном (помимо профессионализма, конечно: они все профессионалы): они должны быть людьми, с которыми я могла бы говорить и которые меня бы поняли. Они такие и есть. 
Любящая тебя Ридра.»  

Глава 7 

Свет, но без тени. Генерал стоял на силовом летающем диске, наблюдая за черным литым корпусом корабля на фоне бледнеющего неба. У трапа он сошел на аппарель и поднялся на лифте к шлюзу, на стофутовую высоту. Ее не было в капитанской каюте. Он столкнулся с толстым бородатым человеком, который направил его в грузовой шлюз. Генерал вскарабкался по лестнице и постарался выровнять дыхание.
Она опустила ноги со стены, выпрямилась на брезентовом стульчике и улыбнулась.
— Мистер Форестер, я знала, что мы сегодня утром увидимся!
Она согнула листок тонкой бумаги и запечатала его по краю.
— Я хотел видеть вас... — его дыхание снова сбилось, — перед отлетом.
— Я тоже хотела видеть вас.
— Вы сказали, что если я разрешу вам эту экспедицию, вы скажете мне, где вы...
— В моем рапорте вы найдете все, что вас интересовало. Он отправлен с утренней почтой и, наверное, сейчас лежит у вас на столе в штаб-квартире Администрации Союза.
— О, конечно.
Она улыбнулась.
— Вам нужно поторопиться. Мы отправляемся через несколько минут.
— Да. Дело в том, что я уже был в штаб-квартире, а несколько минут назад по звездному фону получил краткое изложение вашего рапорта. Я только хочу сказать... — но он ничего не сказал.
— Мистер Форестер, однажды я написала стихотворение. Оно называется «Совет тем, кто влюбляется в поэтов».
Генерал замер с открытым ртом.
— Оно начиналось примерно так:

Юноша, она будет издеваться над твоим языком. 
Девушка, он похитит твои руки... 

Прочтите остальное сами. Оно в моей второй книге. Вы не захотите терять поэта по семь раз на день — это чертовски раздражает.
Он сказал просто:
— Вы знали, что я...
— Да, знала и знаю. И я рада.
Потерянное дыхание вернулось и произошло неслыханное: он улыбнулся.
— Когда я был штатским, мисс Вонг, и нас впервые направили в казармы, мы говорили о девушках, и только о них. И однажды кто-то сказал об одной девушке: она так хороша, что ничего не обязана больше давать мне, достаточно только того, что она пообещала, — он позволил себе расслабиться, и, хотя его плечи опустились на полдюйма, казалось, что они стали шире на целых два. — Вот, что я сейчас почувствовал.
— Спасибо за откровенность, — сказала она. — Вы нравитесь мне, генерал. И я обещаю, что в следующую нашу встречу мои чувства останутся прежними.
— Я... благодарю вас. Думаю, что это все. Просто спасибо... за понимание и обещание. — Потом он добавил:
— А теперь мне нужно идти?
— Мы стартуем через десять минут.
— Ваше письмо, — предложил он. — Я отправлю его.
— Спасибо, — она протянула письмо, генерал взял его и слегка задержал ее руку в своей. Потом повернулся и вышел. Через несколько минут Ридра увидела, как его диск движется к бетонному зданию стартового комплекса, освещенному лучами восходящего солнца.

Часть вторая 
Вер Дорко 

...Если слова первостепенны, я боюсь, это все, что видели мои руки... 
М. Х. «Квартет»

Глава 1 

Протранскрибированный материал прошел через избирательный экран. У панели компьютера уже лежали четыре страницы определений, которые она получила путем грамматических умозаключений. Прикусив нижнюю губу, Ридра пробежала глазами таблицу частоты дифтонгов. Она повесила на стену три листка, озаглавленных ею так:
«Возможная фонематическая структура...»
«Возможная фонетическая структура...»
«Семантические и синтаксические неясности...»
В последнем заключалась проблема, которую во что бы то ни стало надо было решить. Вопросы формулировались на основе данных двух первых листков.
— Капитан?
Она повернулась на надувном кресле.
Из входного люка выглядывал Чертенок.
— Да?
— Что бы вы хотели на обед? — маленький кок был семнадцатилетним юношей. Из копны волос на его голове торчали два косметохирургических рога, кончиком хвоста он почесывал ухо.
Ридра пожала плечами.
— Ничего особенного. То же, что и взвод.
— Эти парни съедят жидкие отбросы, если я их им подсуну. Никакого воображения, Капитан! Что вы скажете о запеченном фазане или яичнице с дичью?
— Ты настроен на домашнюю птицу?
— Ну... — он отпустил створку двери и повис на карнизе, раскачиваясь взад-вперед. — Мне хочется приготовить что-нибудь из дичи.
— Если никто не возражает, давайте птицу, печеные яйца и бифштекс с помидорами.
— Сейчас будет готово!
— А на десерт — торт с клубникой?
Чертенок щелкнул пальцами и исчез. Ридра рассмеялась и повернулась к компьютеру.
Она изучала третий пример того, что могло быть синкопой, когда ее кресло внезапно откинулось назад. Записи взлетели к потолку. Она бы тоже взлетела, если бы не успела ухватиться за пульт. Обшивка на кресле лопнула, обнажив натянутый селикон.
Ридра обернулась на болезненный вскрик и увидела Чертенка, который разбил коленку о прозрачную стену.
Толчок.
Она откинулась на мокрую, смявшуюся спинку кресла. В интеркоме появилось лицо помощника:
— Капитан!
— Какого черта!... — воскликнула она.
Контрольные лампы на диагностическом пульте вспыхнули. Корабль снова тряхнуло.
— Мы все еще дышим?
— Только... — лицо помощника налилось и пошло черными пятнами, вызывая неприятные чувства. — Да. Воздух в порядке. Неполадки в системе привода.
— Если эти проклятые молокососы... — она щелкнула переключателем.
Раздался голос Флипа, начальника машинного отделения:
— Боже, Капитан, нас что-то ударило!
— Что?
— Не знаю. — Флип посмотрел в сторону. — Двигатели А и В в порядке. Но С искрит словно фейерверк Четвертого июля. Где, черт возьми, мы сейчас?
— На первом часу полета между Землей и Луной. Мы даже не оторвались от Звездного Центра-9. Навигация?
Снова щелчок.
Появилось темное лицо Молли.
— Где мы? — спросила Ридра по-немецки.
Первый Навигатор быстро подсчитала возможную орбиту и определила ее двумя вероятностными логарифмическими кривыми.
— Мы кружились вокруг Земли, — послышался голос Рона.
— Что-то сбило нас с курса. Мы не можем запустить двигатели и сейчас просто дрейфуем.
— С какой скоростью и в каком направлении?
— Калли как раз пытается это определить.
— Попробую выглянуть наружу, — она вызвала Группу Чувственных. — Нос, как это пахнет?
— Воняет. Незнакомый запах. Мы в затруднении.
— Ты что-нибудь слышишь, Ухо?
— Ничего, капитан. Все течения стасиса в этом районе спокойны. Мы слишком близко к гравитационному центру. Слабое течение — около пятидесяти спектров — в направлении К. Но не думаю, чтобы оно унесло нас куда-то далеко. Сейчас мы движемся в магнитосфере Земли по инерции от последнего толчка.
— Как это выглядит, Глаз?
— Словно внутренность ведра с углем. Что бы с нами ни случилось, мы выбрали для этого темное местечко. По-моему, все же, течение довольно сильное и может затащить нас в хороший поток.
Вмешался Брасс:
— Но я хотел бы знать, что происходит, прежде чем мы туда погрузимся. И в первую очередь — где мы, Первый.
— Навигация?
Повисла тишина. Потом появились три лица. Калли сказал:
— Мы не знаем, Капитан.
Гравиполе стабилизировалось, дутое кресло вернулось на место.
Маленький Чертенок покачал головой и замигал. Его лицо исказилось от боли.
— Что случилось, Капитан? — прошептал он.
— Будь я проклята, если знаю! — ответила Ридра. — Но я узнаю!

* * * 

Обед прошел в молчании. Взвод — парни в возрасте примерно двадцати одного года — сидели тише травы. За офицерским столом навигаторы сидели напротив призрачных фигур разобщенных Чувственных Наблюдателей. Громадный помощник во главе стола наливал вино молчаливому экипажу. Ридра обедала с Брассом.
— Я не знаю, — он встряхнул гривастой головой, поворачивая стакан в сверкающих когтях. — Все б'ыло так тихо, с'окойно, и ничто не п'редвещало... То, что случилось — п'роизошло внутри корабля.
Чертенок, с туго перебинтованной ногой, угрюмо внес торт, отделил порции Ридре и Брассу и направился к своему месту за столом экипажа.
— Так, — сказала Ридра, — значит, мы вращаемся вокруг Земли, все приборы не действуют, и мы даже не можем определить наше местонахождение.
— П'риборы ги'ерстасиса в п'орядке, — напомнил ей Брасс. — Мы п'росто не знаем исходных координат для п'рыжка.
— И не можем прыгать, если не узнаем откуда мы прыгаем, — она рассеянно оглядела столовую. — Как вы думаете, Брасс, они надеются выбраться отсюда?
— Они надеются, что вы вытащите их отсюда, Капитан.
Темными губами Ридра прикоснулась к ободку бокала.
— Если ничего не случится, мы б'удем сидеть здесь месяцев шесть п'отребляя кулинарные п'роизведения Чертенка, а затем задохнемся. Мы даже не можем п'ослать сигнал б'едствия, п'ока не войдем в ги'ерстасис с регулярным каналом связи. Навигаторы ничего не смогли п'ридумать. Они только о'ределили, что мы движемся п'о б'ольшому кругу.
— Нам следовало бы иметь иллюминаторы. Тогда можно было бы взглянуть на звезды и определить свою орбиту. И это заняло бы пару часов.
Брасс кивнул.
— Вот что значит современные удо'ства. Иллюминаторы и старинный секстант сослужили б'ы нам хорошую служ'у, но мы на'ичканы электроникой п'о горло, и вот сидим здесь и не знаем, что делать.
— Вращение... — Ридра поставила бокал.
— Что?
— Дер Крайс, — сказала Ридра и нахмурилась.
— Что это? — спросил Брасс.
— Ратас, орбис, ил керхио, — она прижала ладонь к столу. — Круг. Это слово «круг» на разных языках.
Брасс сконфузился и из-за клыков его лицо приняло ужасное выражение.
Сверкающая шерсть вокруг глаз встала дыбом.
— Сфера, — продолжала Ридра, — ил глобо, гумлас, — она встала, — куле, куглет, кринг!
— А при чем тут языки? Круг это кр...
Но она со смехом выбежала из столовой. В своей каюте она схватила записи перевода. Глаза ее забегали по строчкам. Она нажала кнопку связи с навигаторами. Рон, вытирая варенье с губ, произнес:
— Да, Капитан? Что вы хотите?
— Часы, — сказала Ридра, — и... мешочек шариков.
— Как? — спросил Калли.
— Вы сможете доесть торт позже. Встречаемся немедленно в Г-центре.
— Ша-ри-ки, — изумленно произнесла Молли. — Шарики?
— Кто-нибудь из взвода обязательно притащил мешочек с шариками для игры. Найдите его и ждите меня в Г-центре.
Она спрыгнула с опавшей спинки дутого кресла, прошла к люку, повернула в седьмой радиальный проход и направилась вниз по цилиндрическому коридору к большому сферическому помещению Г-центра гравитационного центра корабля. Это была сфера тридцати футов в диаметре, где в состоянии невесомости располагались чувствительные гравиметрические приборы. Секундой позже в противоположном проходе появились навигаторы.
Рон нес мешочек со стеклянными шариками.
— Лиззи просит вас вернуть шарики завтра днем, потому что ребята провозгласили ее Ведущей и она хочет подтвердить свое первенство.
— Если это сработает, она получит их сегодня вечером.
— Сработает? — заинтересовалась Молли. — Ваша идея?
— Да. Только по правде, не совсем моя.
— Чья же, и что она собой представляет? — спросил Рон.
— Полагаю, она принадлежит кому-то разговаривающему на другом языке. Вот что нам предстоит сделать: разместить шарики вдоль стен по сфере, а затем сидеть с часами в одной руке и делать записи другой.
— Зачем? — спросил Калли.
— Посмотрим, куда поплывут шарики, и сколько времени им на это потребуется.
— Не понимаю, — сказал Рон.
— Наша орбита стремится к большой окружности вокруг Земли, верно? А это означает, что все в корабле тоже совершает оборот по большой окружности, и, если оставить предмет в покое, то он автоматически отыщет свою орбиту.
— Правильно. И что?
— Помогите мне разместить шарики. У них железные сердечники. Нужно намагнитить стены, чтобы удержать шарики на месте, пока мы их устанавливаем. Потом мы их одновременно освободим.
Рон, недоумевая, отправился подводить питание к стенам сферы.
— Все еще не понимаете? Вы же математики! Ну-ка, расскажите мне о большой окружности.
Калли взял горсть шариков и начал размещать их по стене.
— Большая окружность — это наибольшая окружность, которую можно получить при сечении сферы.
— Диаметр большой окружности равен диаметру сферы, — добавил Рон, вернувшийся с силовым кабелем.
— Сумма углов пересечения любых трех больших окружностей внутри топологически замкнутой сферы составляет пятьсот сорок градусов. Сумма углов n больших окружностей составляет n умноженное на сто восемьдесят градусов, — Молли произносила слова очень четко, когда говорила по-английски, она уже начала изучать язык при помощи персонификата. У нее был очень музыкальный голос. — Шарики сюда?
— Да, друг над другом. С промежутками между ними. Расскажите-ка побольше о пересечениях.
— Ну, — сказал Рон, — в любой данной сфере все большие окружности пересекают друг друга или являются конгруэнтными.
Ридра рассмеялась.
— Точно как эти, а? Есть ли еще какие-нибудь окружности на сфере, которые будут пересекаться, как бы их не перемешали?
— Я думаю, что можно перемещать другие окружности так, что они никогда не пересекутся. Все большие окружности имеют хотя бы две точки пересечения.
— Подумайте об этом с минуту и поглядите на шарики — они все перемещаются по большим окружностям.
Молли внезапно оттолкнулась от стены и захлопала в ладоши с понимающим видом. Она сказала что-то на кисвагили, и Ридра рассмеялась.
— Точно, — сказала она. Удивленным Рону и Калли она перевела:
— Они движутся относительно друг друга, и их пути пересекаются.
Глаза Калли расширились.
— Точно! За четверть нашего пути по окружности они все выровняются по плоскости...
— ...лежащей в плоскости нашей орбиты! — закончил Рон.
Молли нахмурилась и сделала нетерпеливый жест.
— Да, — сказал Рон, — искаженная плоскость нашей окружности с выступами по концам — по ним мы сможем рассчитать положение Земли.
— Ясно? — Ридра двинулась к выходу. — Мы сделаем расчеты, потом включим двигатели и переместимся на семьдесят-восемьдесят миль. Повторим расчеты и получим диаметр орбиты и скорость. Для определения координат нам больше ничего и не нужно. Затем мы сможем погрузиться в стасис. Наша стасис-аппаратура в порядке, так что мы пошлем просьбу о помощи и получим ее с ближайшей стасис-станции.
Восхищенные навигаторы последовали за ней в коридор.
— Начинаю отсчет, — сказала Ридра.
При счете «ноль» Рон отключил питание от стен. Шарики начали свое медленное движение.
— Вы каждый день нас чему-нибудь учите! — сказал Калли. — Если бы вы спросили меня, я бы сказал, что мы застряли здесь навсегда. И знаете, все это должен был придумать я. Это моя работа. Как вам пришла в голову эта мысль?
— Это все из-за слов «большая окружность» на... на другом языке.
— На другом языке? — спросила Молли. — Как это?
— Ну, — Ридра взяла металлическую пластинку и стилос. — Я немного упрощу и постараюсь показать. — Она начала чертить. — Допустим, слово для обозначения окружности — О. В данном языке имеется интонационная система для выражения сравнительных размеров. Мы представим ее диакритическими знаками: &amp;lt;, =, &amp;gt;, соответственно меньший, обычный, больший. Что в таком случае означает О&amp;lt;?
— Наименьшую возможную окружность, — ответил Калли. — Это просто точка.
Ридра кивнула:
— Теперь применим это к окружности на сфере. Представим себе, что слово, обозначающее обычный круг О=, сопровождается одним из двух символов: один из которых означает, что окружность не пересекается с другой, а второй — пересечение окружностей: II или X. Что означает О&amp;gt;X?
— Пересекающиеся большие окружности, — сказал Рон.
— А поскольку все большие окружности пересекаются, то в этом языке слово для большой окружности всегда О&amp;gt;X. Эта информация заключена в самом слове. Так же как слова busstop* [автобусная остановка] и foxhole* [лисья нора] несут информацию в английском языке, в отличии от соответствующих французких слов la gare и le terrier. «Большая окружность» — это сочетание несет в себе определенную информацию, но она недостаточна, чтобы извлечь нас из затруднительного положения, в которое мы попали. Нам нужно перейти к другому языку, извлечь там необходимую информацию и решить, что делать.
— Что же это за язык?
— Не знаю его настоящего названия. Пока он называется — Вавилон-17. Из того немногого, что я знаю о нем, следует, что его слова несут больше информации, чем четыре-пять живых языков, вместе взятых, и в меньшем объеме.
Она коротко перевела это и Молли.
— Кто говорит? — спросила Молли, пользуясь своими минимальными знаниями английского.
Ридра прикусила губу. Когда она спрашивала себя об этом, мышцы ее напрягались, руки начинали дрожать, пульс катастрофически учащался, горло сжимали внезапные спазмы. Это же случилось и сейчас. Потом отпустило.
— Я не знаю. Но хочу узнать. Именно для этой цели и снарядили нашу экспедицию.
— Вавилон-17... — повторил Рон.
За их спинами кашлянул один из парней взвода.
— В чем дело, Карлос?
Коренастый, мускулистый Карлос с густой черной шевелюрой сказал свистящим шепотом:
— Капитан, можно я вам кое-что покажу? — он подошел с юношеской неловкостью, приволакивая босые ноги, покрытые горячими мозолями от двигательных труб. — Там, внизу в трубах. Я думаю, что вы должны взглянуть на это сами.
— Помощник послал тебя ко мне?
Карлос ткнул за ухо большим пальцем с обгрызенным ногтем.
— Угу.
— Вы втроем займитесь нашими координатами, справитесь?
— Надеюсь, Капитан, — Калли не отрываясь глядел на шарики.
Ридра шагнула вслед за Карлосом. Они спустились по лестнице и, согнувшись, пошли по узкому коридору силовой трассы.
— Здесь вниз, — сказал Карлос, уверенно показывая дорогу. На сетевой платформе он остановился и открыл фрагмент обшивки стены. — Смотрите. — Он отодвинул панель прикрывающую электроцепи. — Там. — Узкая трещина бежала через пластиковую поверхность. — Разбито!
— Как? — спросила Ридра.
— Вот так, — он взял плату в руки и сделал сгибающий жест.
— Вы уверены, что она не сама сломалась?
— Она не может сама сломаться, — сказал Карлос. — Она слишком хорошо закреплена. Ее нельзя сломать даже молотком. А здесь проходят все управляющие цепи.
Ридра кивнула.
— Дефлекторы гироскопических стабилизаторов для обычных маневров... — он открыл другую крышку и извлек еще одну плату. — Вот.
Ридра провела ногтем по разлому второй платы.
— Кто-то на корабле сломал их, — сказала она. — Возьмите их в мастерскую. Скажи Лиззи, чтобы она их склеила и принесла мне. Я поставлю их на место, а потом верну ее шарики.

Глава 2 

Падение жемчуга в густое масло. Желтый блеск медленно переходит в янтарный, затем в красный и, наконец, затихает. Таков полет в пространстве гиперстасиса.
На панели компьютера Ридра раскладывала карточки. Словарь ее почти удвоился с начала путешествия. Частью сознания она испытывала удовлетворение, как после хорошего обеда. Слова, и их неуловимое смысл, на ее языке, в кончиках пальцев становились податливыми, открывая свое значение все больше и больше.
Но здесь был предатель. Вопрос — вакуум без малейших зацепок, чтобы ответить — кто или что, и зачем? — создавал опустошение в другой части ее сознания, мучительное до изнеможения. Кто-то сознательно сломал эти пластины. Это подтвердила и Лиззи. Как назвать это? Имена всех членов экипажа — и рядом с каждым вопросительный знак.
Падение драгоценного камня в груду драгоценностей. Таков выход из гиперстасиса в районе Союза Военных Дворов в Армседже.

* * * 

Она сняла с коммуникационного щита чувственный шлем.
— Вы будете переводить для меня?
Глазок индикатора мигнул в знак согласия. Каждый из разобщенных воспринимал все детали гравитационных и электромагнитных течений стасиса при помощи своих органов чувств, каждый в своей сфере. Этих деталей были мириады, и пилот вел корабль по этим течениям, как парусники гонимые ветром по жидким океанам. Шлем давал возможность обозревать общую картину, конечно, не доводя наблюдателя до повреждения рассудка.
Она надела шлем, прикрыв им глаза, нос и уши.
Покачиваясь в петлях голубого и выжатого индиго, дрейфовали комплексы станций и планетоидов, составляющих Военные Дворы. Музыкальные ноты прерывалась разрывами стасисного грома в наушниках. Обонятельные эммитеры доносили смесь запахов парфюмерии и горячего масла, смешивающихся с запахом подгорелой корки. Чувства Ридры наполнились, она была оторвана от действительности кабины и брошена в пучину чувственных абстракций.
Потребовалось не менее минуты, чтобы сосредоточиться для их осмысления.
— Все в порядке. На что я смотрю?
— Огоньки — это планетоиды и кольцевые станции, составляющие Военные Дворы, — объяснил ей Глаз. — Голубоватый цвет слева — сеть радаров, которая простирается до сорок второго звездного центра. Те красные вспышки справа, вверху — отражение Беллатрикса от полузеркального солнечного диска, вращающегося на четыре градуса вне вашего поля зрения.
— А что это за низкий гул? — спросила Ридра.
— Корабельные двигатели, — объяснил Ухо. — Не обращайте внимания. Я заблокирую его, если хотите.
Ридра кивнула и гул затих.
— Это щелканье... — начал Ухо.
— ...азбука Морзе, — заключила Ридра. — Это я узнала. По-видимому, устанавливают контакт два радиолюбителя?
— Правильно, — подтвердил Ухо.
— А что это воняет?
— Это полный запах гравитационного поля Беллатрикса. Вы не можете пользоваться стереочувственным обонянием, но вот горелая лимонная корочка — это мощный завод, расположенный в зеленом зареве впереди справа от вас.
— Куда мы причалим?
— В звук ми-минорного аккорда.
— В горячее масло, запах которого пузырится слева от вас.
— В центр этого белого круга.
Ридра вызвала пилота.
— Все в порядке, Брасс, причаливайте.

* * * 

Летающий диск скользнул вниз с рампы. Ридра свободно удерживалась на нем при силе тяжести в четыре пятых земной. Ветерок в свете искусственных сумерек отбрасывал ее черные волосы за плечи. Вокруг простирался Главный Арсенал Союза. Она подумала, что случайность рождения накрепко привязала ее к Союзному королевству. Если бы она родилась в другой галактике, она бы легко могла оказаться захватчиком. Ее стихи были популярны у обеих воюющих сторон. Это огорчало, и она отбросила эту мысль. Не слишком уместно думать об этом здесь, в центре Союза Военных Дворов.
— Капитан Вонг, вы прибыли под покровительством генерала Форестера.
Она кивнула, диск остановился.
— Он оповестил нас, что вы эксперт по Вавилону-17.
Она снова кивнула. Другой диск повис перед ней.
— Я счастлив познакомиться с вами. И если вам нужна помощь пожалуйста, скажите — мы сделаем все.
Она протянула руку.
— Спасибо, барон Вер Дорко.
Черные полоски его бровей поднялись и щель рта изогнулась на темном лице.
— Вы понимаете геральдические символы? — он поднял длинный палец к гербу на своей груди.
— Да.
— Это великолепно, Капитан. Мы живем в мире изолированных поселений, каждая группа редко соприкасается с соседними, и каждая говорит, в основном, на своем особом языке.
— Я говорю на многих языках.
Барон кивнул.
— Иногда мне кажется, Капитан Вонг, что без Захвата, без цели, на которой Союз может сосредоточить свою энергию, наше общество распалось бы. Капитан Вонг... — он остановился и изящные линии его лица сдвинулись, сжались от напряжения, затем быстро разгладились. — Ридра Вонг?..
Она кивнула, улыбаясь его простоте, еще осторожной, пока узнавание не переросло в уверенность.
— Я не представлял... — он протянул руку, как бы знакомясь с ней заново. — Но, конечно... — Холодная вежливость его манер сменилась радушием. — Ваши книги, я хочу, чтобы вы знали... — предложение закончилось легким наклоном головы. Темные глаза расширились; губы в усмешке прикрыли злобу; руки искали одна другую: все это говорило Ридре о тревожном аппетите по отношению к ней, голоде к чему-то, чем она была или могла быть, прожорливый...
— Обед в моем доме подают в семь. — Он прервал ее мысли приглашением. — Сегодня вечером вы обедаете со мной и баронессой.
— Спасибо. Но я хотела бы обсудить с моим экипажем...
— Я приглашаю весь ваш экипаж. У нас просторный дом, в вашем распоряжении будет конференц-зал и все примыкающие апартаменты, хотя они и не так удобны, как у вас на корабле.
Язык, мерцающий пурпурным за белыми-белыми зубами, коричневые линии его губ, подумалось Ридре, выдувают слова так же вяло, как жующие челюсти людоеда.
— Пожалуйста, придите немного раньше, чтобы мы могли подготовить вас...
Она затаила дыхание, затем почувствовала облегчение: сузившиеся зрачки его глаз говорили о том, что он заметил, хотя не понял ее испуга.
— ...для экскурсии по Дворам. Генерал Форестер высказал пожелание, чтобы вас ознакомили с новинками, предназначенными для борьбы с захватчиками. И это большая честь, мадам. Здесь много опытных офицеров, которые никогда не видели то, что увидите вы. Многое, пожалуй, покажется вам скучным. По моему мнению, вам нужно показать самые лакомые кусочки.
Некоторые из наших изобретений весьма остроумны. Мы не даем скучать воображению.
Этот человек распространяет на меня свою паранойю, подумала Ридра. Он мне не нравиться.
— Я предпочла бы не навязываться вам, барон. На корабле очень много дел, которые я должна...
— Приходите. Ваша работа намного облегчиться, уверяю вас. Женщина с вашим талантом и внешностью будет пользоваться успехом в моем доме. И к тому же, я так изголодался, — темные губы сомкнулись над сверкающими зубами, — по интеллигентному собеседнику.
Ридра почувствовала как напряглась ее челюсть для третьего отказа, но барон сказал:
— Я буду ждать вас с экипажем около семи.
Летающий диск скользнул над площадью. Ридра взглянула на рампу, где на фоне искусственного вечера силуэтами вырисовывался ее экипаж. Диск начал медленно подниматься к входному тамбуру «Рембо».
— Ну, — сказала она маленькому коку-альбиносу, который только вчера снял повязку, — сегодня вечером ты свободен. Помощник и экипаж приглашены на обед. Проверь, если можешь, манеры ребят — все ли знают, что каким ножом едят и тому подобное.
— Салатная вилка маленькая, она лежит с самого края, — мягко начал помощник, поворачиваясь к взводу.
— А какая около нее? — спросила Аллегра.
— Это для устриц.
— А если они не едят устриц?
Флоп потер губу костяшками пальцев:
— Я полагаю, ты можешь положить туда свои зубы.
Брасс положил лапу на плечо Ридры.
— Как вы себя чувствуете, Ка'итан?
— Как поросенок на вертеле.
— Вы выглядите усталой, — добавил Калли.
— Наверное, слишком много работала. Сегодня вечером мы гости барона Вер Дорко. Думаю, нам можно немного расслабиться.
— Вер Дорко? — спросила Молли.
— Он координирует реализацию всех проектов, направленных против захватчиков.
— Значит, под его руководством проектируют самое большое и самое секретное оружие? — спросил Рон.
— А также самое маленькое и смертоносное. Я имею в виду воспитание.
— Эти случаи саботажа, — сказал Брасс. Ридра успела объяснить им свои идеи. — Ус'ешная акция в Военных Дворах п'лохо сказалась б'ы на наших действиях п'ротив захватчиков.
— Хуже этого была бы только бомба в штаб-квартире Администрации Союза.
— Вы в состоянии предотвратить это? — спросил помощник.
Ридра пожала плечами и повернулась к прозрачным фигурам разобщенных членов экипажа.
— У меня есть идея. Я попрошу вас немного пошпионить этим вечером. Глаз, я хочу, чтобы вы остались на корабле. Я должна быть уверена, что на корабле только вы. Ухо, как только мы двинемся к барону, станьте невидимым и не отходите от меня дальше, чем на десять футов, пока мы не вернемся на корабль. Нос, вы будете передавать сообщения. Здесь что-то готовится, и это мне не нравится. Не знаю, может, это просто мое воображение.
Глаз проговорил что-то зловещее. Обычно телесные могут разговаривать с разобщенными только при помощи специальной аппаратуры. Иначе они тут же забывают сказанное. Ридра решила эту проблему: прежде чем забыть, она немедленно переводила слова разобщенных на язык басков. Сами слова тут же забывались, но смысл сказанного фиксировался в переводе.
«Разбитые плитки на корабле не были вашим воображением» — вот что осталось в ее голове после перевода слов Глаза на язык басков.
Она с беспокойством оглядела экипаж. Если бы один из этих парней или офицеров имел какие-нибудь психологические отклонения, это тут же отразилось бы в его психоиндексе. Среди них был диверсант, действующий сознательно. Это терзало, как заноза в ступне, напоминающая о себе при каждом шаге. Она вспомнила, как ночью собирала экипаж. Гордость. Теплая гордость за то, как все исполняли свои обязанности, продвигая корабль между звезд. Тепло облегчало предчувствие всего, что могло случиться с машиной-по-имени-корабль, если машина-по-имени-экипаж была недостаточно спаяна. Но она выбрала их, и корабль — ее мир — прекрасное место для прогулок, работы, жизни, для длинного путешествия.
И все же, среди них был предатель.
«Где-то в Эдеме... — вспомнила она, снова оглядывая экипаж, — где-то в Эдеме червь, червь.» Эти расколотые платы подсказали ей: червь хочет уничтожить не только ее, но весь корабль, его экипаж, и все его содержимое, и уничтожить медленно. Нет сверкающих во тьме лезвий, нет выстрелов из-за угла, нет веревки, набрасываемой на горло, когда она входит в темную каюту. Вавилон-17 — насколько он будет хорош, когда дело пойдет о ее жизни?
— Помощник, барон пригласил меня прийти пораньше. Он хочет показать мне новейшие образцы оружия. Отведете парней сами. Я ухожу сейчас. Глаз и Нос — со мной.
— Есть, Капитан.
Разобщенные стали невидимыми.
Она вновь повела свой диск над рампой и скользнула прочь от столпившихся юнцов и офицеров, углубившись в истоки своей тревоги.

Глава 3 

— Грубое, варварское оружие, — барон указал на ряд пластиковых цилиндров на стеллаже. — Стыдно тратить время на эти неуклюжие «новшества». Вот эта маленькая может разрушить все на площади в пятьдесят квадратных миль. Большая оставляет кратер двадцати семи миль глубиной и ста пятидесяти в диаметре. Варварство. Я недоволен его применением. Вот эта слева — более слабая. Она взрывается с силой, достаточной для разрушения небольшого здания. Но главная часть заряда остается нетронутой и прячется под развалинами. Шесть часов спустя она вновь взрывается с силой атомной бомбы. К этому времени к месту предыдущего взрыва стягиваются войска, ведутся восстановительные работы, действует Красный Крест или как его там называют захватчики, многочисленные эксперты определяют размеры разрушений. И вдруг — пууф! Замедленный водородный взрыв и кратер в тридцать или сорок миль! Но все это детские игрушки. Я держу эти бомбы в своей коллекции, только чтобы продемонстрировать, как далеко мы ушли от них.
Ридра последовала за ним через арочный проход в следующий зал. Его стены были уставлены регистрационными шкафами, а в центре находилась единственная витрина.
— Здесь моя гордость! — барон подошел к витрине и откинул прозрачную крышку.
— Что это такое? — спросила Ридра.
— На что, по-вашему, это похоже?
— На... обломок скалы.
— Слиток металла, — поправил ее барон.
— Он взрывается или сверхтвердый?
— Нет, он не взрывается, — заверил ее барон. — А его прочность на разрыв больше, чем у титановой стали, хотя у нас есть и гораздо более прочные сплавы.
Ридра хотела коснуться предмета рукой, но передумала и сначала спросила:
— Я могу взять и осмотреть его?
— Сомневаюсь, — ответил барон. — Но попробуйте.
— Что же случится?
— Сами увидите.
Она хотела взять слиток, но рука ее остановилась в двух дюймах от его поверхности. Что-то ее не пускало. Ридра нахмурилась.
— Минутку, — барон улыбнулся и взял слиток. — Увидев его на земле, вы, правда ведь, даже не посмотрите на него второй раз?
— Яд? — предположила Ридра. — Или это часть чего-то еще?
— Нет, — барон задумчиво повертел в руках слиток. — Он просто высоко избирателен. И хорошо повинуется, — он поднял руку. — Допустим, вам нужен пистолет... — в руке барона теперь был небольшой вибропистолет самой последней модели, она таких еще не видела, — или серповидный гаечный ключ. — Теперь он держал в руке ключ в фут длиной. — Или мачете, — лезвие сверкнуло, когда он взмахнул рукой. — Или маленький арбалет. — У арбалета был пистолетный курок и тетива не длиннее десяти дюймов. Стрела была, однако, вдвое длиннее арбалета и оканчивалась наконечником в четыре дюйма.
Барон нажал на спусковой крючок и глухой удар последовал за продолжительным свиссссстом, когда стрела вонзилась в стену.
— Какой-то мираж, — сказала Ридра. — Поэтому я и не могу коснуться его.
— Металлическое клеймо, — сказал барон. В его руках появился молоток с очень тонкой головкой. Он ударил им в то место, где лежало «оружие».
Раздался резкий звон.
Ридра увидала круглую вмятину от удара. В центре вмятины было маленькое изображение герба Вер Дорко. Она провела кончиками пальцев по клейму, еще теплому после удара.
— Это не мираж, — сказал барон. — Потому что этот арбалет пробивает трехдюймовую доску с сорока ярдов. А вибропистолет... Думаю, вы знаете, что он может сделать.
В его руке снова оказался простой слиток металла.
— Попробуйте его взять.
Ридра подставила руку, барон разжал пальцы, но слиток непонятным образом проскочил ее ладонь и вот уже снова лежал в витрине.
— Это не фокус. Просто он высокоизбирателен и послушен.
Он притронулся к краю витрины и пластиковая крышка закрылась.
— Умная игрушка. Посмотрим что-нибудь еще.
— Но как это действует?
Вер Дорко улыбнулся.
— Мы сумели поляризовать сплав самых твердых элементов так, что он существует только в определенных воспринимающих матрицах. В остальных плоскостях они преломляются. Это означает, что, помимо видимости, сплав недоступен для восприятия. Нет ни веса, ни массы: все это он имеет в потенции. Его можно пронести на любой корабль, направляющийся в гиперстасис, и оставить рядом с приборами. Два или три грамма этого сплава выводят из строя всю систему контроля корабля. Это его главное предназначение. Так что достаточно пронести его на борт корабля захватчиков, и про этот корабль можно забыть, как будто его никогда и не было. Остальное — так, для развлечения. Неожиданная способность поляризованной материи к запоминанию формы.
По арочному проходу они прошли в другую комнату.
— Структура любого предмета может быть закодирована на молекулярном уровне. В поляризованном состоянии каждая молекула вещества движется свободно. Дайте толчок, и она займет нужное положение, образуя новую структуру, — барон оглянулся на витрину. — Там, — он махнул рукой в сторону регистрационных шкафов. — Там настоящее оружие — примерно три тысячи структур, в которые может воплотиться этот обломок металла...
Оружие — это знание того, что можно сделать. В рукопашной схватке ванадиевая проволока шести дюймов длиной может оказаться смертельным оружием. Проткните ею внутренний угол глаза, рассеките по диагонали лобные доли, потом быстро выдерните ее — она рассечет мозжечок, вызвав общий паралич. Погрузите проволочку поглубже, и она проткнет соединение со спинным мозгом. Смерть. Этой же проволочкой можно закоротить коммуникационный прибор типа 27-QХ, который обычно используется на кораблях захватчиков.
Ридра почувствовала, как мускулы ее лица напряглись. Отвращение, подавляемое ею до сих пор, рвалось наружу.
— Это помещение предназначено для Борджиа. Борджиа, — барон засмеялся. — Это мое прозвище отдела токсикологии. Здесь есть ужасные вещи. — Он взял со стеллажа закрытый стеклянный сосуд. — Чистый токсин дифтерии. Здесь достаточно, чтобы отравить целый город приличных размеров.
— Но стандартная процедура вакцинации... — начала Ридра.
— Токсин дифтерии, моя дорогая. Токсин! В прошлом, когда инфекционные болезни были проблемой, когда от дифтерии умирали сотни людей, осмотр трупов не давал ничего, кроме несколько сотен бацилл, которые гнездились в горле жертвы. И больше ничего. Любая из этих бацилл в худшем случае могла вызвать лишь кашель... Потребовались годы, чтобы объяснить происходящее.
Крошечные бациллы производили еще более мизерный продукт — самое смертоносное органическое вещество из всех, какие нам известны.
Количество, необходимое для того, чтобы убить человека — о, я даже скажу тридцать или сорок человек — практически неопределимо. И до сих пор, при всем развитии науки, единственный путь получения этого токсина — бациллы. Борджия изменил это. — Он показал на другой сосуд. — Цианид, старая боевая лошадь! Чувствуете запах миндаля, а может вы голодны? Мы можем послать за коктейлями, как только пожелаете.
Она быстро и резко покачала головой.
— А вот здесь деликатесы. Катализные, — он указал на следующие сосуды. — Цветослепота, полная слепота, тоновая глухота, полная глухота, атаксия, амнезия, и так далее и тому подобное, — он опустил руку и улыбнулся. — И все они здесь, под контролем... Видите ли, вся проблема заключается в том, чтобы применить любое из этих веществ в достаточно больших количествах и после соответствующей стимуляции. Сейчас вы можете пить их стаканами и ничего не произойдет. — Он поднял последний сосуд и нажал кнопку на его донышке. — Пока это всего лишь безопасный атомарный стероид.
— Но он активизирует яды, которые производят... этот эффект?
— Точно, — улыбнулся барон. — А катализатор добавляется в таких же микроскопических дозах, как и токсин дифтерии. Содержимое голубого сосуда принесет вам боль в животе и легкое недомогание на полчаса. И больше ничего. Зеленый сосуд — общая церебральная атрофия на неделю, потом на всю оставшуюся жизнь жертва становиться живым растением. Лиловый — смерть, он поднял руки ладонями вверх и засмеялся. — Я проголодался, — руки опустились. — Давайте вернемся к столу?
Спроси его, что в следующей комнате, сказала она себе, но эта мысль прозвучала на языке басков — сообщение от невидимых охранников.
— Когда я была ребенком, барон, — Ридра двинулась к следующей двери, — вскоре после возвращения на Землю меня взяли с собой в цирк. Впервые я увидела рядом с собой столько удивительного. После окончания представления я долго не хотела уходить. А что у вас в той комнате?
На его лице промелькнуло удивление.
Ридра улыбнулась.
— Покажите мне.
Барон с усмешкой склонил голову, выражая полуофициальное согласие.
— Современная война ведется на самых разных уровнях, — продолжал он свои объяснения, как будто не было никакого перерыва. — Кое-кто выигрывал войну, изготовляя достаточное количество мушкетов и боевых топоров, вроде тех, что вы видели в первой комнате; или правильно действуя шестидюймовой ванадиевой проволокой в коммуникационном приборе 27-QХ, впрочем, сейчас рукопашных почти не бывает. Оружие, снаряжение для выживания, плюс подготовка, жилье и питание — двухлетняя активная деятельность астронавта обходится в три тысячи кредитов. Стоимость гарнизона в полторы тысячи человек — четыре миллиона пятьсот тысяч. Этот гарнизон может действовать в трех боевых крейсерах, которые с полным снаряжением обходятся по полтора миллиона каждый — всего получается около девяти миллионов кредитов. Мы затратили около миллиона на подготовку одного единственного шпиона или саботажника. Это намного больше обычного. А шестидюймовая ванадиевая проволока стоит треть цента! Война обходится дорого. И, хотя на это потребовалось время, штаб-квартира Администрации Союза начала понимать необходимость таких огромных расходов. Сюда, мисс... Капитан Вонг.
Они снова были в комнате, в которой находилась всего одна витрина, на этот раз в семь футов высотой.
Статуя, подумала Ридра. Нет, настоящая плоть, со всеми тонкостями мускулатуры и суставов. Нет, все же статуя — мертвое человеческое тело, или с приостановленной жизнью. Живое так выглядеть не может.
— Итак, вы понимаете, что совершенный шпион необходим. — Хотя дверь открывалась автоматически, Барон придерживал ее рукой со старомодной вежливостью. — Это одна из наших наиболее дорогостоящих моделей. На него затрачено около миллиона кредитов, но он — мой любимец, хотя на самом деле и он не избегает ошибок. С некоторыми небольшими изменениями он может стать постоянной частью нашего арсенала.
— Модель шпиона? — спросила Ридра. — Новый тип робота или андроида?
— Ни то, ни другое, — он подошел к витрине. — Мы изготовили с полдюжины ТВ-55-ых. Это потребовало очень сложных генетических исследований. Медицина достигла таких успехов, что ныне все умственно неполноценные остаются жить и производят потомство. Пятьдесят лет назад они бы просто не выжили. Мы тщательно подбираем родителей, и затем, используя искусственное оплодотворение, получаем шесть зигот — три мужские, три женские. Выращиваем их в контролируемой питательной среде, ускоряя рост с помощью гормонов и тому подобных средств. Их внешняя красота — результат экспериментального подбора. Великолепные здоровые создания. Вы даже не представляете себе, как о них заботятся.
— Я однажды провела лето на скотной ферме, — коротко сказала Ридра.
Кивок барона был резок.
— Мы и раньше использовали экспериментальную настройку мозга, поэтому знали, что получим. Но нам никогда не приходилось полностью воспроизводить жизнь, скажем, шестнадцатилетнего индивида. Шестнадцать — это биологический возраст, к которому мы доводим их за шесть месяцев. Смотрите сами. Какой великолепный экземпляр! Рефлексы на пятьдесят процентов быстрее, чем у обычного человека его возраста. Мускулатура развита необычайно: после трехдневной голодовки он может поднять полуторатонный автомобиль. Подумайте, какое биологически совершенное тело — оно использует до девяноста процентов возможностей организма!
— Я думала, что стимулирование роста гормонами незаконно. Разве оно не сокращает продолжительность жизни?
— При той интенсивности, которую мы практикуем — на семьдесят пять процентов и более, — он мог бы точно так же улыбаться, следя за непостижимыми ужимками какого-нибудь животного. — Но, мадам, мы производим оружие! Если ТВ-55 смогут функционировать двадцать пять лет на пределе интенсивности, то это превзойдет средний срок службы боевого корабля на пять лет! Прибавьте его поистине феноменальные возможности! Найти среди обычных людей такого, кто смог бы стать шпионом, кто захотел бы им стать это значит искать человека на грани невроза или психоза. И хотя подобное отклонение может означать способности в определенной сфере, оно будет сказываться и в других отношениях. Действуя в любой другой сфере, кроме этой узкой, шпион окажется неэффективным. И даже опасным. У захватчиков тоже есть психоиндексы, и они сумеют распознать шпиона там, куда мы его зашлем. А пленный шпион, хороший шпион, в десять раз опаснее плохого шпиона. Постгипнотическое внушение в сочетании с наркотиками выкачают из него все. Это очень расточительно. А ТВ-55 во всех отношениях регистрируется психически нормальным. Он умеет вести беседу, знает последние романы, политическую ситуацию, разбирается в музыке и искусстве.
Кажется, он запрограммирован дважды за вечер упомянуть ваше имя — эту честь вы делите только с Рональдом Кваром. У него есть увлечение, о котором он может говорить и час, и два. Это — группировка гантоглобина у марсупиалов. Наденьте на него соответствующую одежду, и он будет как дома на дипломатическом приеме или за кофе на правительственной конференции на высшем уровне. Он — искусный убийца, специалист по всем видам оружия, которое вы видели до сих пор. В ТВ-55 заложено знание различных диалектов и жаргонов, владение многочисленными акцентами. Он знает практически все арготизмы, касающиеся половых взаимоотношений, азартных игр, спорта, он знает приличные и неприличные анекдоты. Выпачкайте ему куртку, натрите лицо маслом, наденьте на него комбинезон, и он сойдет за механика в любом из сотни звездных центров. Он может вывести из строя любую двигательную или коммуникативную систему, любой радар или систему оповещения или контроля, используемые захватчиками за последние двадцать лет, действуя всего лишь...
— Шестидюймовой ванадиевой проволокой?
Барон улыбнулся.
— Он может по желанию менять отпечатки пальцев и рисунок сетчатки глаза. Небольшая хирургическая операция увеличивает подвижность его лицевых мускулов, и он может резко изменить свою внешность. Гормональные инъекции позволяют ему в течение нескольких секунд менять цвет волос, если понадобиться, свести их полностью и вырастить за полчаса новую шевелюру. Он хорошо знает психологию, особенно психологию насилия.
— Пытка?
— Если угодно. Он полностью подчиняется людям, его создавшим. Он готов уничтожить всех, кого ему прикажут уничтожить. И в этой прекрасной голове нет ничего, что склонило бы его к мысли о собственном «я».
— Он... — и она удивилась своим словам, — прекрасен.
Темные длинные ресницы, казалось, вот-вот задрожат, открываясь; тяжелые мускулистые руки свисают вдоль обнаженных бедер, пальцы их полусогнуты. Слабое освещение витрины позволяло разглядеть его чистую загорелую кожу.
— Вы говорите, что это не модель. Он действительно живой?
— Ну, более или менее. Он скорее находится в состоянии транса, как йоги, или, как ящерица в зимней спячке. Я могу активизировать его для вас, но уже без десяти семь. Не будем заставлять гостей ждать за столом.
Она перевела взгляд с фигуры в витрине на тусклую, пергаментную кожу лица барона. Его нижняя челюсть непроизвольно делала жевательные движения.
— Как в цирке, — сказала Ридра. — Но теперь я старше. Идемте.
Ей потребовалось некоторое усилие, чтобы принять протянутую руку.
Рука была, как сухая бумага, и так легка, что Ридра едва не отдернула свою.

Глава 4 

— Капитан Вонг! Я восхищена!
Баронесса протянула пухлую руку розового и серого оттенков, наводящих на мысль о сваренном мясе. Ее пышные веснушчатые плечи были обнажены, вечернее платье открывало достаточную часть ее раздутой фигуры, еще более подчеркивая ее гротескность.
— У нас так мало интересного здесь, во Дворах, что когда кто-нибудь выдающийся, как вы, наносит визит... — она закончила предложение восторженной улыбкой, но огромные тестообразные щеки исказили ее в нечто поросячье и надутое.
Ридра подержала мягкие, податливые пальцы баронессы ровно столько, сколько позволили приличия, и вернула ей улыбку. Она вспомнила, как в детстве, ей запрещали плакать, когда наказывали. Она должна была улыбаться.
Баронесса казалась окутанной огромным пространством тишины. Ее голосовые связки заплыли жиром. И хотя в словах, срывавшихся с тяжелых губ слышались резкие крикливые нотки, звук доносился, как через толстое одеяло.
— Ваш экипаж! Мы намеренно пригласили сюда всех. Двадцать один теперь я знаю, сколько насчитывает полный экипаж, — она одобрительно повертела пальцами. — Вы знаете, я где-то прочла об этом. Но здесь только восемнадцать ваших людей?
— Я подумала, что разобщенные члены экипажа могут остаться на корабле, — объяснила Ридра. — Потребовалось бы специальное оборудование для разговора с ними. Я решила, что они будут смущать ваших гостей. Для компании они слишком заняты собой, к тому же они не едят.
На обед у них был бараний шашлык, и поэтому ты отправишься в преисподнюю за свою ложь, прокомментировала про себя Ридра на языке басков.
— Разобщенные? — баронесса дотронулась до лакированной путаницы своей высокой прически. — Вы имеете в виду мертвых? Ах, да, конечно! Я не подумала об этом. Видите, как мы оторваны от остальных миров?
Ридра задумалась, а нет ли у барона оборудования для общения с разобщенными, но баронесса придвинулась к ней и произнесла конфиденциальным шепотом:
— Ваш экипаж всех очаровал! Можно начинать?
С бароном слева (Ридра ощущала кожу его руки, как пергаментную бумагу) и баронессой справа (запыхавшейся и подпрыгивающей) они прошли из белокаменного фойе в зал.
— Эй, Капитан! — взревел Калли, широко шагая навстречу им. — Отличное местечко, а? — он обвел рукой заполненный людьми зал, и поднял бокал, демонстрируя свою выпивку. И, причмокнув языком, одобрительно кивнул. — Позвольте предложить вам это, Капитан, — он протянул полную пригоршню крошечных сэндвичей: оливки фаршированные печенкой и черносливы завернутые в бекон. — Тут бегает парень с полным подносом. — Он снова обвел рукой зал. — Мэм, сэр, — он перевел взгляд с баронессы на барона, — не желаете ли и вы? — он положил один из сэндвичей в рот и запил глотком спиртного. — Угммммм.
— Я подожду, пока принесут еще, — сказала баронесса.
Изумленная Ридра взглянула на хозяйку, но на мясистом лице баронессы играла довольная улыбка.
— Надеюсь, они вам нравятся?
Калли глотнул.
— Да, — потом скривился, стиснул зубы и раскрыв губы помотал головой. — Кроме тех соленых с рыбой. Они мне не понравились, мэм. Но остальные хороши.
— Я скажу вам, — баронесса наклонилась к нему и издала самодовольный смешок, — мне самой никогда не нравились соленые. — Она с улыбкой взглянула на Ридру и барона. — Но что можно поделать с поставщиками провизии?
— Если мне что-то не нравиться, — Калли вздернул голову, — то я говорю, что мне этого больше не надо!
Баронесса вскинула брови.
— Знаете, вы совершенно правы! Именно так я и сделаю! — она взглянула на мужа. — Так я и скажу в следующий раз, Феликс!
Бесшумно возник официант с подносом.
— Не хотите ли выпить?
— Она не хочет пить такими маленькими рюмками, — сказал Калли, указывая на Ридру. — Принесите ей побольше, как у меня.
Ридра рассмеялась.
— Боюсь, Калли, что мне сегодня вечером нужно быть в форме!
— Ерунда! — воскликнула баронесса. — И я тоже хочу большую! Кажется, где-то здесь был бар?
— В последний раз я видел его там, — указал Калли.
— Мы веселимся сегодня, а от этого  совершенно невозможно развеселиться, — она взяла Ридру под руку, обернувшись, бросила мужу: — Феликс будь гостеприимен, — и увела Ридру в сторону. — Это доктор Киблинг. Женщина с крашеными волосами — доктор Крэн. А вот и мой двоюродный брат Альберт! Я представлю их вам на обратном пути. Это все коллеги моего мужа.
Они вместе работают над этими ужасными штуками, которые он вам показывал.
Я хотела бы, чтобы он не держал эту коллекцию в доме. Это ужасно! Я всегда боюсь, что однажды среди ночи они вползут сюда и перебьют нас всех. Я думаю, он занимается этим из-за нашего сына. Как вы знаете, мы потеряли нашего мальчика Найлса... Уже восемь лет прошло... Но я слишком много говорю. Капитан Вонг, вы наверное находите нас ужасно провинциальными?
— Вовсе нет!
— Но вы еще мало нас знаете. О, блестящие молодые люди с их ярким живым воображением! Они целыми днями ничего не делают, только думают об убийствах! Ужасное общество! И почему все так? Вся их агрессивность выплескивается на работе от звонка до звонка. Я считаю, что воображение должно быть направлено на что-нибудь другое, но только не на убийства. Вы согласны со мной?
— Да, конечно.
Они остановились возле группы гостей.
— Что здесь происходит? — спросила баронесса. — Сэм, чем они здесь занимаются?
Сэм улыбнулся, отступил на шаг, и баронесса протиснулась в образовавшееся пространство, не выпуская руки Ридры.
— Еще раз! — Ридра узнала голос Лиззи. Она взглянула поверх головы баронессы. Парни из секции двигателей расчистили пространство в десять футов и охраняли его, как ретивые полицейские. Лиззи сидела на корточках рядом с тремя юношами, по одежде которых Ридра узнала местное дворянство Армседжа.
— Вы должны понять, — говорила Лиззи, — все дело в запястье. — Она щелкнула ногтем большого пальца по шарику. Тот ударил один шарик, второй, и один из сдвинутых шариков ударил третий.
— Ну-ка, попробуйте еще разок!
Лиззи подобрала шарик.
— Нужно ударить так, чтобы шарик вращался. Все дело в запястье.
Шарик двинулся, ударил, ударил, еще раз ударил. Несколько человек зааплодировали. Ридра — тоже.
Баронесса прижала руки к груди.
— Прекрасный удар! Просто великолепный! — она опомнилась и оглянулась. — О, вы хотите посмотреть, Сэм! Вы ведь эксперт по баллистике.
Она с легким поклоном уступила свое место, повернулась к Ридре, и они двинулись дальше.
— Вот поэтому я и рада, что вы и ваш экипаж навестили нас сегодня. Вы принесли с собой новое, яркое, интересное и свежее!
— Вы говорите о нас, как о салате! — Ридра рассмеялась. У баронессы «аппетит» был не таким угрожающим.
— Ну, если вы останетесь с нами подольше, то мы и в самом деле съедим вас с потрохами! Мы очень голодны до всего, что вы нам несете.
— Чего же именно?
Они подошли к бару и выбрали напитки. Лицо баронессы напряглось.
— Ну... когда вы прибываете к нам, мы тут же начинаем узнавать кое-что новенькое не только о вас, но и о себе.
— Не понимаю.
— Возьмем вашего навигатора. Он любит выпить и хорошенько закусить. Это все, что я о нем знаю, но это много больше того, что я знаю о привязанностях и вкусах остальных, находящихся в этой комнате. Предложишь им виски — они станут пить виски. Предложишь текилу, будут пить ее галлонами. А только что я узнала, — она потрясла своей полной кистью, что все дело в запястье. Никогда не знала этого раньше.
— Но мы просто говорим друг с другом.
— Да, но высказываете важные вещи. Что вы любите, чего вы не любите, как действуете. Вы на самом деле хотите познакомиться со всеми этими чопорными господами, которые занимаются убийствами людей?
— Нет.
— Я так и думала. Хотя здесь есть трое-четверо, которые вам понравятся. Но я познакомлю вас несколько позже... — и она смешалась с толпой.
Приливы, думала Ридра. Океаны. Течения гиперстасиса. Движение людей в большом помещении. Она двигалась по появляющимся в толпе просветам, которые открывались перед ней, и закрывались, когда кто-нибудь двигался навстречу кому-нибудь, оставив ненужные разговоры, чтобы раздобыть выпивку.
Потом она каким-то образом оказалась в углу у спиральной лестницы.
Ридра начала подниматься по ней и остановилась у второго поворота, чтобы одним взглядом окинуть толпу гостей. Рядом с ней из неплотно прикрытой двери дул свежий вечерний ветер. Ридра открыла ее и ступила на балкон.
Фиолетовый сумеречный свет сменился искусственным пурпурным, но вскоре и он должен будет погаснуть, и на планетоиде наступит условная ночь. Влажная растительность жалась к перилам, оплетая их своими ростками.
Белый камень балкона был скрыт под этой живой драпировкой.
— Капитан?
Рон, скрытый тенью листвы, сидел в углу балкона. Его кожа не посеребрена, подумала Ридра, но каждый раз, когда я вижу его ушедшим в себя, то представляю благородный белый металл. Рон поднял голову и прижался спиной к стене, в его волосах запутались листья.
— Что ты здесь делаешь?
— Там слишком много людей.
Она кивнула, наблюдая, как распрямляются его плечи, как напрягаются мышцы рук, расслабляются. В дыхании угловатого юного тела, в каждом неуловимом движении она слышала пение. С полминуты Ридра слушала эту волшебную мелодию, а он молча смотрел на нее. Роза на его плече шепталась с листьями. Послушав удивительную музыку мускулов, Ридра сказала:
— Что-то произошло между тобой, Молли и Калли?
— Нет. Я думаю... просто...
— Что просто?
Она улыбнулась и присела на балконные перила.
Рон снова опустил подбородок на колени.
— Наверное, они в порядке... Но я самый младший... и... — внезапно его плечи дернулись. — Как, черт возьми, вы поняли? Конечно, вы догадываетесь о подобных вещах, но ведь на самом-то деле вы не можете этого знать! Вы описываете то, что видите, а не то, что делаете, — он говорил торопливо, глотая и комкая слова. Она видела, как судорожно дергается мышца на его горле. — Извращенцы! — сказал он. — Все таможенники думают так. Барон, и баронесса, и все остальные, все, кто не может понять, почему тебе нельзя быть просто в паре. И вы тоже не можете понять!
— Рон!
Он ухватил зубами лист и сдернул его с куста.
— Пять лет назад, Рон, я была... в тройке.
Лицо повернулось к ней так резко, словно кто-то дернул за веревочку.
Затем дернулось обратно. Он покусывал лист.
— Вы таможенник, Капитан. Вы просто используете корабли, а когда надобность в них отпадает, вы тут же все забываете. Вы — королева, да! Но королева среди таможенников. Вы — не транспортник.
— Рон, я известна. Поэтому на меня смотрят. Я пишу книги. Таможенники читают их, да, и смотрят на меня, чтобы узнать, кто же их написал.
Таможенники так не пишут. Я разговариваю с ними, и они, глядя на меня говорят: «Вы — из Транспорта». — Она пожала плечами. — Но я не то и не другое. И все-таки я была в тройке. Я знаю, что это такое.
— Таможенники не бывают в тройке, — сказал Рон.
— Два парня и я. Если я снова решусь на это, то предпочту девушку и парня. Я думаю, что так мне будет легче. И я была в тройке целых три года. Это вдвое больше, чем у вас.
— Ваши не погибли. А наша погибла. И мы чуть не погибли вместе с Кэтти.
— Один был убит, — сказала Ридра. — Другой временно заморожен, ожидая пока не найдут лекарство от болезни Кальдера. Не думаю, что это будет при моей жизни, но если это произойдет...
В молчании Рон повернулся к ней:
— Кто же они были?
— Таможенники или транспортники? — она пожала плечами. — Как я — не то и не другое. Фобо Ломбс был капитаном межзвездного транспортного корабля; он провел меня через все и добился для меня диплома капитана. А на планетах он занимался исследованиями гидропоники, надеясь использовать ее в гиперстасисе. Какой он был? Стройный, светловолосый, очень эмоциональный и иногда очень много пил, и мог после рейса напиться, подраться и угодить в тюрьму, и мы выкупали его оттуда — по правде, это случалось только дважды, но мы целый год дразнили его потом. И ему не нравилось спать посередине, потому что он всегда хотел, чтобы одна рука была снаружи.
Рон засмеялся.
— Он был убит при исследовании катакомб Ганимеда, когда мы второе лето работали в Юпитерианской Геологической Службе.
— Как Кэтти, — помолчав, произнес Рон.
— Мюэлз Аранлайд был...
— «Имперская звезда»! — воскликнул Рон, удивленно раскрыв глаза. — «Комета Ио»! Что за книги! Вы были в тройке с Мюэлзом Аранлайдом?
Она кивнула:
— Эти книги полны веселья, правда?
— Дьявол, я читал их все, — сказал Рон. — Что он был за парень? Похож на «Комету Ио»?
— В сущности, «Комета Ио» — это Фобо. Фобо это не понравилось, я расстроилась, и Мюэлз начал другой роман.
— Вы хотите сказать, что в этих романах правда?
Она покачала головой.
— Большинство книг — фантастические истории, которые могли бы случиться. А сам Мюэл? В своих книгах он маскировался. Он был темноволос, задумчив и невероятно терпелив, и невероятно добр. Он растолковал мне все о предложениях и об абзацах — ты знаешь, какое эмоциональное значение в тексте имеют абзацы? — и как отделить то, что хочешь сказать от того, что подразумеваешь, и когда надо делать и то и другое... — она остановилась, помолчала, потом продолжила:
— Он дал мне рукопись и сказал: «Теперь скажи мне, что здесь неправильно со словами». Единственное, что я смогла ему сказать, это то, что слов слишком много. Это было вскоре после смерти Фобо, я тогда только начинала писать стихи. Если я чего-то добилась, то этим я всецело обязана Мюэлзу. Он подхватил болезнь Кальдера четыре месяца спустя. Ни один из них не увидел мою первую книгу, хотя большинство стихов они знали и так. Может, когда-нибудь Мюэл все же прочтет их. Он, может, даже напишет продолжение приключений «Кометы Ио», быть может, он придет в Морг, вызовет матрицу моего мозга и скажет: «Теперь ты скажешь мне, что здесь неправильно со словами?» И тогда я смогу сказать ему намного больше, чем тогда, очень много. Но это будет не мое сознание... — она почувствовала, как ее охватывает печаль.
— ...намного больше.
Рон сидел скрестив ноги, уперев локти в колени и положив голову на ладони.
— «Имперская звезда» и «Комета Ио»; как много радости принесли нам эти книги! Порою целыми ночами мы спорили над ними за кофе, или правили корректуру, или заходили в книжные магазины и выставляли их перед другими книгами.
— Я тоже так делал, — сказал Рон. — Просто потому, что они мне нравились.
— Мы веселились, даже споря о том, кому придется спать посередине.
Это было как ключ. Рон начал подниматься, плечи его распрямились.
— А у меня, наконец, оба, — сказал он. — Кажется, я должен быть счастлив.
— Может, да. А, может, и нет. Они любят тебя?
— Говорят, что да.
— Ты любишь их?
— О боже, да! Я говорил с Молли и она старалась что-то объяснить мне, но она пока еще не очень хорошо говорит по-английски, но в конце-концов я понял, что она хотела сказать... — он выпрямился и посмотрел вверх, как бы отыскивая там слова.
— Удивительно, — сказала она.
— Да, — он посмотрел на нее. — Удивительно!
— Ты и Калли?
— Дьявол, Калли — большой старый медведь, я могу играть с ним, могу припечатать его на обе лопатки. Но все дело в нем и в Молли! Он все еще не понимает ее. А, поскольку я моложе, то он думает, что должен научиться быстрее меня, а это ему не удается, поэтому он сторонится нас! Я всегда могу справиться с ним, в каком бы настроении он ни был, но Молли его еще не знает и думает, что он на нее сердится!
— Хочешь скажу, что делать? — спросила Ридра после паузы.
— А вы знаете?
Она кивнула.
— Это очень больно, больнее, чем если бы между ними на самом деле что-то было, потому что тебе кажется, что ты ничем не можете помочь. Но это не так!
— Почему?
— Потому что они любят тебя.
Рон замер в ожидании.
— Калли впадает в дурное настроение, и Молли не знает, как к нему подступиться.
Рон кивнул.
— Молли говорит на другом языке, и Калли ее не понимает.
Он снова кивнул.
— А ты можешь разговаривать с ними обоими. Ты не можешь быть посредником: это не средство. Но можно научить их делать то, что можешь ты.
— Научить?
— Что ты делаешь с Калли, когда у него плохое настроение?
— Треплю его за уши, — сказал Рон. — До тех пор, пока он не начнет смеяться, и тогда я валю его на пол.
Ридра сделала гримасу:
— Неортодоксально, но если действует, то прекрасно. Покажи это Молли. Она спортивная девушка. Пусть потренируется сначала на тебе, пока не будет получаться как надо.
— Я не хочу, чтобы меня трепали за уши!
— Но нужно же иногда чем-нибудь жертвовать, — она попыталась сдержать улыбку, но не смогла.
Рон потер лоб.
— Пожалуй.
— И вы должны научить Калли разговаривать с Молли.
— Но я сам иногда не знаю слов. Я просто догадываюсь быстрее, чем он.
— Если Калли будет знать слова, это ему поможет?
— Конечно!
— У меня в каюте есть учебник кисвахили. Я дам его вам, когда мы вернемся.
— О, это будет отлично... — Рон остановился, отступил обратно в листву. — Только Калли не любит читать.
— Поможешь ему.
— Научить его?
— Именно.
— Думаете, он будет меня слушаться?
— Чтобы приблизиться к Молли? — спросила Ридра. — Наверное будет.
— Он, будет, — Рон распрямился, как стальная пружина. — Он будет!
— А теперь ты пойдешь внутрь? — спросила Ридра. — Через несколько минут начнется обед.
Рон повернулся к перилам и посмотрел на яркое небо.
— У них здесь прекрасный щит.
— Да, чтобы не сгореть в огне Беллатрикса, — пояснила Ридра.
— Поэтому они не задумываются о том, что делают.
Ридра подняла брови. Все равно мальчишку волнует правда и ложь, даже среди семейных неурядиц.
— И это тоже, — сказала она и вспомнила о войне.
Напряженная спина Рона подсказала ей, что он придет позже — хочет еще немного подумать. Ридра прошла через двойную дверь и начала спускаться по лестнице.
— Я видел, как вы вышли, и решил подождать, пока вы вернетесь.
Ридра никогда не видела его раньше. Черные с синевой волосы окаймляли лицо, слишком морщинистое для его возраста — около тридцати лет. Он сделал шаг в сторону, освобождая дорогу с невероятно экономными движениями.
Подождал, когда приблизится Ридра, потом повернулся и кивнул на людей внизу. Он указывал на барона, который одиноко двигался к центру зала.
— У этого Кассиуса очень голодный взгляд.
— Интересно, насколько он голоден? — поинтересовалась Ридра, но тут же почувствовала какую-то тревогу.
Баронесса пробралась сквозь толпу к барону, чтобы посоветоваться, начинать ли обед или подождать еще минут пять, а может и по другому важному делу.
— Каким может быть брак между этими двумя людьми? — спросил незнакомец со снисходительным изумлением.
— Сравнительно простым, я думаю, — ответила Ридра. — У них есть занятие: беспокоиться друг о друге.
Вежливый вопросительный взгляд. Видя, что разъяснений не последует, незнакомец снова повернулся к толпе.
— У них такие странные лица, когда они смотрят сюда, мисс Вонг.
— Они смеются.
— Бандикуты! Вот на кого они похожи — на стаю бандикутов.
— Интересно, влияет ли на них искусственное небо?
Ридра почувствовала, что начинает раздражаться.
Он засмеялся.
— Бандикуты с талассанемией!
— Может быть. Вы сами не из Дворов? — его сложение свидетельствовало о жизни отнюдь не под искусственным небом.
— Из Дворов.
Пораженная, она собралась расспросить незнакомца подробнее, но в этот момент динамик провозгласил:
— Леди и джентльмены, кушать подано!
Он пропустил ее вперед и пошел следом, но когда внизу лестницы она обернулась, незнакомец уже исчез. Ридра направилась в столовую в одиночестве.
Под аркой ее ждали барон и баронесса. Баронесса взяла Ридру под руку, музыканты на помосте прикоснулись к инструментам.
— Идемте сюда.
Она прошла вместе с дородной матроной через толпу к длинному извивающемуся столу.
— Вот наши места.
И сообщение на баскском: «Капитан, на вашем транскрипторе, в корабле появился текст». Маленький взрыв в мозгу остановил Ридру.
— Вавилон-17!
Барон повернулся к ней:
— Да, Капитан Вонг?
Она неуверенно посмотрела на сухие линии его лица.
— Есть ли здесь какие-нибудь материалы или исследования, которые нуждаются в особой охране?
— Все делается автоматически. А в чем дело?
— Барон, здесь будет диверсия, и может быть, она уже началась.
— Но как вы...
— Я не могу сейчас объяснить, но вам лучше удостовериться, что все в порядке!
И напряжение снова вернулось.
Баронесса коснулась руки мужа и сказала с неожиданной холодностью:
— Феликс, вот ваше место.
Барон придвинул свой стул, сел и бесцеремонно откинул на столе крышку. Под ней оказался контрольный щит. Гости уже рассаживались вдоль стола. В двадцати шагах от себя Ридра увидела Брасса, устраивавшегося в специальном гамаке, который подвесили для его гигантского блестящего тела.
— Садитесь сюда, моя дорогая. Начнем обед, как будто ничего не случилось. Думаю, так лучше.
Ридра села рядом с бароном, а баронесса осторожно опустилась в кресло, слева от нее. Барон что-то говорил в крошечный микрофон.
Изображения, которые она не могла разглядеть со своего места, вспыхивали на восьмидюймовом экране. Пронаблюдав за ними некоторое время, барон сказал:
— Пока ничего, Капитан Вонг.
— Не обращайте на него внимания, — сказала баронесса.
— Вот это гораздо интереснее!
Из-под стола рядом с ней выскочила маленькая панель.
— Забавная штучка, — продолжала баронесса, оглядываясь. — Кажется, все готово. — Ее пухлый указательный палец коснулся кнопки, и свет в комнате начал меркнуть. — Я управляю ходом обеда, просто касаясь в нужное время нужной кнопки. Следите! — она нажала другую кнопку.
Посередине стола вдоль всей его длины раскрылись панели, и оттуда появились вазы с фруктами: засахаренный виноград, разнообразные яблоки и половинки дынь заполненные медом и орехами.
— И вино! — сказала баронесса, вновь нажимая на кнопку.
Вдоль сотен ножек стола полнились чаши. Заработал невидимый механизм, и они заполнились до краев пенящейся жидкостью. Забили сверкающие фонтаны.
— Наполните свой бокал, дорогая. Выпьем! — воскликнула баронесса, подставляя свой бокал под струю. Хрусталь засверкал пурпуром.
Барон сказал:
— Кажется, в Арсенале все в порядке. Я привел в повышенную готовность все спецслужбы. А вы уверены, что диверсия произойдет именно сейчас?
— Либо сейчас, либо через две-три минуты. Возможно, будет взрыв или откажет какое-нибудь важное оборудование.
— Но пока нам остается только ждать! Кстати, наши приборы зафиксировали этот Вавилон-17.
— Попробуйте это, Капитан Вонг, — баронесса протянула ей плод манго.
Надкусив его, Ридра поняла, что он вымочен в ликере.
Почти все гости уже сидели. Ридра видела, как парень из ее взвода, Майкл, обыскивает зал в поисках своей именной карточки. А дальше, за столом, она заметила незнакомца, остановившего ее на лестнице. Он торопливо шел к ней мимо сидящих гостей.
— Это вино не виноградное, а сливовое, — заметила баронесса. Немного крепковатое для начала, но уж очень гармонирует с фруктами. Я очень горжусь своей сливой. Вы знаете — слива для гидропоники — это такой кошмар, но нам все же удалось получить хорошие плоды!
Майкл, наконец, отыскал свое место и с нетерпением погрузил обе руки в вазу с фруктами. Незнакомец огибал последний поворот стола. Калли держал в каждой руке по кубку с вином, переводя взгляд с одного на другой, и, по-видимому, старался определить, который больше.
— Возможно, — щебетала баронесса, — надо было предложить сначала ликер. Или щербет? А, может, следовало начать с закуски? Я готовлю ее очень просто. Но никогда не могу решить...
Незнакомец подошел к барону, наклонился над его плечом, глядя на экран, и прошептал что-то. Барон повернулся у нему, оперся обеими руками о стол, начал медленно вставать — и упал! Струйка крови показалась на его шее.
Ридра отшатнулась. Убийство. В голове у нее сложилась мозаика, и получилось слово «убийство». Она вскочила.
Баронесса с хриплым криком поднялась, опрокинув свое кресло. Она протянула руки к мужу и затрясла головой.
Ридра увидела, что незнакомец достает вибропистолет. Она оттолкнула баронессу. Выстрел был направлен вниз и только разбил контрольную панель.
Баронесса кинулась к мужу. Ее хриплый стон превратился в вопль.
Слабые руки женщины не смогли поднять тело Феликса Вер Дорко, и она опустилась перед ним на колени, продолжая душераздирающе кричать.
Гости повскакивали со своих мест, разговоры сменились криками.
Панель управления столом разбилась и вазы с фруктами были сметены появившимися жаренными фазанами, украшенными сахарными головами и блестящими хвостами. Уборочные механизмы не работали. Супницы и блюда с закуской теснили вазы, пока те не опрокинулись и не свалились на пол. По всему залу покатились фрукты.
Перекрывая шум голосов, раздался свист вибропистолета — слева от Ридры, снова слева, потом справа. Гости, повскакивавшие со своих мест, закрывая видимость. Она еще раз услышала смертельную мелодию вибропистолета и увидела, как доктор Крейн раздвоилась, вызывая ужас у окружающих, как отбеленные волосы рассыпались и закрыли ее лицо.
Из недр стола, опрокидывая фазанов, появились блюда с седлом барашка, опрокидывая фазанов. Вино попадало на румяную янтарную корочку и шипело испаряясь. Пища падала обратно в отверстия стола на раскаленные спирали очага. Ридра почувствовала запах горелого.
Она протиснулась вперед и схватила за руку чернобородого толстяка.
— Помощник, заберите отсюда парней!
— А чем я по-вашему занимаюсь, Капитан?
Она устремилась прочь, вдоль стола с дымящимися и шипящими дырами.
Изысканное восточное блюдо — жареные бананы, которые сначала окунают в мед, а затем катают в крошках толченого льда — появилось на столе.
Искрящиеся сладости сыпались на пол, мед кристаллизовался сверкающими иголками. Гости наступали на них, давили, поскальзываясь, падали.
— Как вам нравиться кататься на бананах, Капитан? — спросил Калли. — Что здесь происходит?
— Отведи Молли и Рона на корабль!
Теперь поднимались кофейники. Застревая в грудах пищи, они опрокидывались, выплескивая свое горячее содержимое на обезумевших гостей.
Закричала женщина, размахивая обожженной рукой.
— Это уже не смешно, — заметил Калли. — Я уведу их.
Он двинулся в обход стола, а к Ридре уже подскочил помощник. Она повернулась к нему.
— Помощник, что такое бандикут?
— Злобное маленькое животное. Сумчатое...
— Ага, теперь я вспомнила. А талассанемия?
— Веселенькое время для вопросов. Разновидность анемии.
— Это я знаю. Какая именно? Вы же медик.
— Дайте подумать. Все свои сведения по медицине я получил из гипнокурса... Вспомнил! Это наследственная болезнь, кавказский эквивалент анемии серповидных клеток — разрушаются красные кровяные тельца, исчезает гемоглобин...
— ...Гемоглобин исчезает, и клетки разрушаются осмотическим давлением! Понятно... А теперь нам нужно выбираться из этого ада.
Недоумевающий помощник двинулся к выходу. Ридра последовала за ним, поскользнулась на залитом вином полу и ухватилась за Брасса, который оказался рядом с ней.
— Осторожней, Ка'итан!
— Прочь отсюда, ребята, — скомандовала она. — И побыстрее!
— Хотите верхом? — усмехнувшись, спросил Брасс и опустился на четвереньки. Ридра уселась ему на спину и вцепилась обеими руками в гриву. Мощные мускулы, повергнувшие Серебряную Ящерицу, вздулись буграми и Брасс понесся вдоль стола. Гости испуганно расступались. Наконец, они достигли арочного выхода.

Глава 5 

Панический страх закипал в ее голове.
Она отогнала его, войдя в каюту «Рэмбо», и включила интерком.
— Помощник, все ли...
— Все на борту, Капитан.
— Разобщенные...
— Тоже. Все трое.
Брасс, тяжело дыша, заполнял собой весь дверной проем.
Она переключилась на другой канал, и почти музыкальные звуки наполнили каюту.
— Хорошо. Все еще продолжается.
— Это он? — спросил Брасс.
Ридра кивнула.
— Вавилон-17. Передача автоматически записывается, так что я изучу ее позже. Во всяком случае, здесь ничего не произошло.
Она щелкнула переключателем.
— Что вы делаете?
— Я перекодировала несколько сообщений и посылаю их наружу. Может быть они дойдут, — она остановила первое послание и включила следующее. — Хотя я не уверена. Я немного разобралась, но не достаточно. Такое впечатление, словно пьесу Шекспира исполняют на суржике.
Сигнал с внешней линии привлек ее внимание.
— Капитан Вонг, говорит Альберт Вер Дорко! — голос срывался на истерические нотки. — Случилось что-то ужасное. Мы ничего не понимаем! Я не нашел вас у брата, но мне только что доложили, что вы запросили разрешение на гиперстасисный прыжок.
— Я ничего подобного не запрашивала. Я только хотела собрать экипаж на корабле. Вам удалось узнать, что произошло?
— Но, Капитан, мне докладывают, что вы продолжаете подготовку к полету. У вас чрезвычайные полномочия, поэтому я не в силах отменить ваш приказ. Но я прошу вас остаться, пока это дело не прояснится, так как вы располагаете какой-то информацией о том, что...
— Мы не собираемся стартовать, — сказала Ридра.
— И мы сейчас и не можем, — вмешался Брасс. — Я еще не соединился с кораблем.
— Вероятно, ваш автоматический Джеймс Бонд взбесился, — сказала Ридра Вер Дорко.
— ...Бонд?
— Мифологическая фигура. Извините меня. Я имела в виду ТБ-55.
— О, да. Я знаю. Он убил моего брата и еще четверых чрезвычайно ценных сотрудников. Это невероятно, выбрать четыре самые ключевые фигуры, если только это не планировалось заранее.
— Это запланировано. ТБ-55 стал объектом диверсии... И не спрашивайте, я не знаю, как. Свяжитесь с генералом Форестером и...
— Капитан, контроль взлета сигнализирует, что вы даете предупреждение о старте! У меня нет достаточной власти, но вы должны...
— Помощник! Мы стартуем?
— Конечно да. Вы же сами отдали приказ о переходе в гиперстасис.
— Но Брасс даже еще не в рубке, вы — идиот!
— Но я тридцать секунд назад получил ваш приказ, значит, Брасс уже на месте. Я только говорил...
Брасс неуклюже рванулся к микрофону и заревел:
— Я стою рядом с капитаном, дубина! Вы пошлете нас прямо в центр Беллатрикса? Или, может, вы выбрали какую-нибудь Новую? Эти корабли всегда дрейфуют в сторону наибольшей массы!
— Но вы же только что...
Нарастающий гул донесся откуда-то снизу. И внезапный рывок.
Голос Альберта Вер Дорко:
— Капитан Вонг!
Ридра закричала:
— Идиот, выключите стасис-гене...
Но свист генераторов уже перешел в рев.
Снова рывок; Ридра попыталась ухватиться руками за край стола, увидела как мелькают в воздухе когти Брасса. И...

Часть третья 
Джебел Тарик 

...На самом деле, мрачный, 
Он избегает нас, 
Уходит насовсем. 
Но я увижу его книги и мосты. 
Я сделаю язык — мы сможем говорить все-все. 
Не детские фантазии, что мама 
Послала в город нас, а он мечтает 
Найти работу, выпивку достать, 
И, может быть, совсем не хочет 
Прекрасным стать... 
М. Х. «Навигаторы»

...ты обманываешь меня, развлекая тишину... 
М. Х. «Песня Лайдана»

Глава 1 

Отвлеченные мысли в голубом тумане: номинатив, генетив, элятив, аккусатив один, аккусатив два, облятив, партитиф, иллатив, инструктив, абессив, адессив, инессив, эссив, аллатив, трансклатив, сомитатив.
Шестнадцать падежей существительного в финском языке. Странно, некоторые языки обходятся только единственным и множественным числом. В языках американских индейцев даже не различается число. За исключением языка сиу, в котором есть множественное число, правда, только для одушевленных существительных. Голубая комната круглая, теплая и спокойная.
По-французски нельзя сказать «теплый». Есть только «горячий» и «тепловатый». Если для этого нет слова, то как же они думают об этом? А если у вас нет соответствующей формы, то вы не сможете сказать, даже имея соответствующее слово. Подумать только — испанцы обозначают пол для любого предмета: собаки, стола, дерева. В венгерском вообще нельзя обозначить пол: он, она и оно обозначаются одним и тем же словом. Ты мой друг, но вы мой король — таково различие в английском елизаветинских времен. А в некоторых восточных языках множество разных местоимений: ты мой друг, ты мой отец, ты мой жрец, ты мой король; ты мой слуга, которого я сожгу завтра утром, если ты не уследишь, а ты — мой король, с политикой которого я совершенно не согласен, ты мой друг, но я разобью тебе голову, если ты скажешь это еще раз... и все это — разные «ты».
Как тебя зовут? — думала она в круглой теплой голубой комнате.
Мысли без названия в голубой комнате: Урсула, Присцилла, Барбара, Мэри, Мона и Батика — Медведь, Старуха, Болтунья, Горчица, Обезьяна и Ягодица. Имя. Имена? Что в имени тебе моем? В каком имени я? На земле отцов моих отцов вначале шло имя отца: Вонг Ридра. А там, откуда родом Молли, я носила бы имя матери. Слова — это названия вещей. Во времена Платона вещи были именами идей — как лучше выразить платоновские идеи? Но действительно ли слова — имена вещей или это семантическое недоразумение?
Слова — это символы целой категории предметов, а имя — это символ единичного объекта. Имя — это его сладостное дыхание, ее внешность и мятое платье, упавшее за простой деревянный ночной столик, «Эй, женщина, иди сюда!», и она шептала, до боли вцепившись в медный поручень: «Меня зовут Ридра!» Индивидуальность — нечто отличающее вещь от окружения и от всех других вещей в этом окружении. Нужно было выделить вещь среди ей подобных — так были изобретены имена. Я изобретена. Я — не круглая, теплая комната.
Я — нечто в этой комнате, я...
Ее веки были полуопущены. Она раскрыла глаза и увидела оплетающую ее паутину-сетку. Повернув голову, попыталась осмотреть комнату.
Нет.
Она не «осматривала комнату».
Она — нечто в чем-то. Первое нечто было крошечным звуком, который возник прямо в сознании, воспринимаясь слухом и обонянием также хорошо, как и зрением. Второе нечто — это три еле различимые фонемы, которые сливались в трезвучие: одна фонема — указатель размера комнаты — примерно двадцать футов диаметром, вторая — обозначение цвета и вероятного материала стен — какой-то голубой металл, а третья — вместилище аффиксов, обозначающих назначение комнаты — какой-то грамматический ярлычок, благодаря которому она вмещала весь жизненный опыт в одно единственное слово. Все эти понятия промелькнули у нее на языке, в ее мозгу быстрее, чем она успела произнести слово «стол». Вавилон-17; она и раньше чувствовала что-то подобное в других языках — раскрытие, расширение, усиление и внезапный рост. Но это, это было так, словно линзой сфокусировали все, что собралось за долгие годы.
Она снова села. Функция?
Для чего предназначена эта комната? Ридра медленно поднялась, нити окутывали ее грудь. Похоже на лечебницу. Она взглянула вниз на... не «паутину», а скорее тройной гласный определитель, каждая часть которого имела свое особое значение и свои связи, общее значение постигалось, когда звучание всех трех гласных доходило до самого низкого тона. Приведя всю триаду к этой точке, она поняла, как распутать паутину. Если бы она не назвала ее на этом новом языке, то это ей не удалось бы. Переход от воспоминаний к знанию произошел, когда она...
Где она была? Отвращение, возбуждение, страх! Она мысленно вернулась к английскому. Думать на Вавилоне-17 было все равно как если бы внезапно увидеть воду на дне колодца, а еще минуту назад ты думал, что впереди ровное место. Голова закружилась, Ридру тошнило.
Все же она заметила, что в комнате еще кто-то есть. Брасс висел в большом гамаке у дальней стены — она видела когти его желтой лапы над краем паутины. В двух меньших гамаках, вероятно находились парни из взвода. Она увидела блестящие черные волосы, голова повернулась в беспокойном сне — Карлос. Ридра не могла увидеть третьего. Ее любопытство уменьшилось, когда она почувствовала прикосновение чьей-то руки в области живота.
Потом исчезла стена.
Ридра старалась определиться, если не во времени и пространстве, то хотя бы в своих возможностях. Когда исчезла стена, она прекратила свои попытки. Она ждала.
Это произошло в верхней части стены, слева от Ридры. Стена засверкала, стала прозрачной, в воздухе сформировалась металлическая дорожка и потянулась к Ридре.
Три человека.
У ближайшего, во главе группы, лицо, как будто грубо высечено из темного камня. Он облачен в скафандр устаревшей конструкции, который автоматически принимает форму тела, но сделан из пористого пластика и похож на старинные громоздкие доспехи. Плащ из черного ворсистого материала скрывал одно плечо и руку. Полосы меха под ремнями предохраняли от ссадин. Единственным вмешательством косметохирургии были искусственные серебряные волосы и размашистые металлические брови. С мочки правого уха свисало толстое серебряное кольцо. Он держал руку на кобуре вибропистолета, переводя взгляд с гамака на гамак.
Вперед вышел второй человек. Стройное фантастическое месиво косметохирургии: немного от гриффона, немного от обезьяны, что-то от морского конька — чешуя, перья и когти покрывали тело, которое, как ей показалось, принадлежало кошке. Он скорчился сбоку от человека с серебряными волосами, упираясь костяшками пальцев в металлический пол.
Когда серебристоволосый поднял руку, чтобы пригладить волосы, чудовище посмотрело вверх.
Ридра ждала, пока они заговорят. Слово уничтожило бы неопределенность: Союз или Вторжение. Ее мозг был готов ухватить любой язык, на котором бы они заговорили, определить их мыслительные способности, их логику, оценить свое преимущество, если оно будет...
Второй немного отодвинулся, и Ридра смогла разглядеть третьего, который держался за их спинами. Более высокий и еще крепче сложенный, чем эти двое, он был одет в одни бриджи и довольно широк в плечах. В его запястья и пятки были вживлены петушиные шпоры — это было в обычае у представителей транспортного «дна». Они имели такое же назначение, как металлический кастет и пиратский флаг столетиями раньше. Голова — наголо обрита, но уже начали пробиваться черным ершиком волосы. Вокруг узловатого бицепса шла полоска розового мяса, похожая на кровавый ушиб или заживший шрам. Эта полоска до того всем надоела в описаниях персонажей некоторых романов несколько лет назад, что теперь уже была отвергнута как банальный штамп. Это было клеймо каторжника из тюремных пещер Титана. Что-то в этом человеке наводило на мысль о неимоверной свирепости, и Ридра отвела взгляд. Но против воли, ее глаза вновь обратились к нему.
Двое, шедшие впереди, повернулись к третьему. Ридра ждала слов, чтобы уловить их, запомнить, определить. Они снова посмотрели на нее, затем ушли в стену. Пандус начал втягиваясь назад.
Ридра приподнялась.
— Подождите, — окликнула она незнакомцев. — Где мы?
Сереброволосый бросил, не оглядываясь:
— Джебел Тарик.
Стена погасла.
Ридра посмотрела на паутину (которая, собственно была чем-то совсем другим на ином языке), потянула одну струну, тронула другую. Натяжение ослабло, петли растянулись, и она спрыгнула на пол. Распрямившись Ридра увидела, что вторым парнем из взвода был Кайл, который работал вместе с Лиззи в секции ремонтов. Начал барахтаться Брасс.
— Полежи спокойно секундочку, — она начала распутывать нити паутины.
— Что он сказал? — заинтересовался Брасс. — Он назвал себя или п'росто п'риказал лежать с'окойно?
Ридра пожала плечами, продолжая возиться с паутиной.
— «Тарик» на староирладском означает «гора». Гора Джебела, может быть.
Паутина распалась, и Брасс сел.
— Как вам это удалось? — спросил он. — Я десять минут здесь б'арахтался б'естолку.
— Расскажу в другой раз. Джебел может быть именем.
Брасс посмотрел на упавшую паутину, почесал когтем за ухом и покачал головой.
— Во всяком случае, они не захватчики, — сказала Ридра.
— Это п'очему?
— Не думаю, чтобы по ту сторону даже слышали про староирландский. Земляне, мигрировавшие туда, были выходцами из Южной и Северной Америки, и это еще до того, как образовалась Америказия, а Пан-Африка проглотила Европу. К тому же, тюремные пещеры Титана находятся внутри Цезаря.
— Ах да, — согласился Брасс. — Хммм, но кто же этот их б'ывший п'итомец?
Она посмотрела на стену, где скрылся пандус. Попытки осознать положение казались такими же безнадежными, как если бы они попробовали проломиться сквозь голубой металл стены.
— Но что же все-таки п'роизошло?
— Мы стартовали без пилота, — сказала Ридра. — Думаю, что тот, кто вел передачи на Вавилоне-17, послал запрос на старт от нашего имени.
— Сомневаюсь, чтобы мы могли стартовать без п'илота. Кто-то же разговаривал с п'омошником п'еред стартом? Если б'ы не б'ыло п'илота, мы б'ы не оказались здесь. Мы б'ы стали грязным п'ятнышком на б'лижайшей звезде.
— Вероятно, тот, кто разбил эти пластины... — Ридра усилием воли заставила себя вернуться к прошлому. — Вероятно, диверсант не хотел убивать нас. ТВ-55 мог легко разложить меня на атомы — я ведь стояла совсем рядом с бароном.
— Интересно, говорит ли этот ш'ион на корабле на Вавилоне-17?
Ридра кивнула.
— Мне это тоже интересно.
Брасс огляделся.
— И это все? Где остальной эки'аж?
— Сэр, мэм?
Они обернулись.
Снова отверстие в стене. Худенькая девушка с зеленой лентой охватывающей каштановые волосы, держала чашу.
— Хозяин сказал, что вы здесь, и я принесла вам это, — глаза ее были большими и темными, ресницы трепетали, как крылья птицы. Она приподняла чашу.
Ридра отметила ее искренность, но уловила и страх перед чужаками.
— Вы очень добры.
Девушка слегка поклонилась и улыбнулась.
— Не бойтесь нас, — сказала Ридра. — Не надо.
Страх ушел, худенькие плечи расслабились.
— Как зовут вашего хозяина? — спросила Ридра.
— Джебел.
Ридра обернулась и кивнула Брассу.
— Значит, мы находимся в «Горе Джебела»? — она взяла протянутую чашу. — Как мы здесь оказались?
— Он выловил ваш корабль из центра Новой-42 Лебедя — как раз перед тем, как ваши стасис-генераторы отказали после прыжка.
Брасс зашипел — это у него означало свист.
— Неудивительно, что мы б'ыли б'ез сознания — летели слишком б'ыстро!
Ридра ощутила тяжесть в желудке.
— Мы летели в сторону Новой. Может быть у нас действительно не было пилота?
Брасс сдернул белую салфетку с чашки.
— Цыплята, Ка'итан.
Они были поджарены и еще горячи.
— Минутку, — прервала его Ридра. — Мне пришла в голову мысль, — она повернулась к девушке и уточнила:
— «Гора Джебела» — это корабль? И мы находимся в нем?
Девушка заложила руки за спину и кивнула.
— И это очень хороший корабль.
— Я уверена, что вы не берете пассажиров. Какой же у вас груз?
Она задала неверный вопрос. Снова страх; не обычный страх перед чужаками, а нечто официальное, всепроникающее.
— У нас нет груза, мэм, — и тут же выпалила:
— Я не должна больше разговаривать с вами. Поговорите с Джебелом.
Она вернулась в стену.
— Брасс, — Ридра задумчиво повернулась к пилоту, — космических пиратов больше не существует, да?
— Б'андитов на транс'ортных кора'лях нет уже семьдесят лет.
— А тогда что же это за корабль?
— Хоть у'ейте, не знаю, — отполированные поверхности его щек исказились в голубом свете. Шелковистые брови нависли над темными дисками глаз. — Вытащили  «Рем'о» из Ле'едя-42? Те'ерь я знаю п'очему эта штука называется «Гора Дже'ела». Она должна б'ыть громадной, как чертовы б'оевые кора'ли.
— Если это и военный корабль, Джебел не похож на звездоплавателя.
— К тому же, он каторжник, а каторжнику за'рещено служить в армии. Как вы думаете, куда мы п'о'али, ка'итан?
Ридра взяла куриную ножку из чаши.
— Надо подождать до разговора с Джебелом.
Кто-то зашевелился в гамаке.
— Надеюсь, что с ребятами все в порядке. — Почему я не спросила у той девушки об остальных членах экипажа? — Она двинулась к гамаку Карлоса. — Как самочувствие? — ласково спросила она. Только сейчас она разглядела защелки, удерживающие паутину.
— Голова, — сказал Карлос, оскалившись. — Как с похмелья.
— Выше голову. Что ты вообще знаешь о похмелье? — трижды щелкнули зажимы.
— Вино, — сказал Карлос, — на приеме... Выпил слишком много... Эй, что случилось?
— Скажу, когда сама узнаю. Вставай, — она наклонила гамак, и Карлос встал на ноги.
Он откинул волосы с глаз.
— А где остальные?
— Кайл здесь. Больше в этой комнате наших нет.
Брасс освобождал Кайла, который уже сидел на краю гамака, протирая заспанные глаза.
— Эй, малыш, — позвал Карлос. — Ты в порядке?
Кайл потянулся, зевнул, пробормотал нечто нечленораздельное. Вдруг он прикусил язык и посмотрел вверх.
Ридра подняла глаза.
Пандус снова выдвигался из стены. На этот раз он дотянулся до пола.
— Пойдете ли вы со мной, Ридра Вонг?
Джебел — сереброволосый с кобурой — стоял в темном отверстии люка.
— Мой экипаж, — спросила Ридра, — с ними все в порядке?
— Они в другом помещении. Если хотите взглянуть на них...
— Они в порядке?
Джебел кивнул.
Ридра потрепала Карлоса по волосам.
— Увидимся позже, — прошептала она.

* * * 

Общий зал был с арочными сводами и балконами, стены тусклые, словно скалы. С них свисали алые и зеленые полотнища со знаками зодиака и изображениями битв. И звезды — сначала она подумала, что звезды просвечивают сквозь свод, но это была только огромная, в сто футов, проекция звездного неба вокруг корабля.
Мужчины и женщины сидели и разговаривали за деревянными столами или прохаживались вдоль стен. В конце зала, вниз опускались широкие ступени, и там находилась стойка, в изобилии уставленная напитками и закусками. Из отверстия появлялись кастрюли, чаны, тарелки, а дальше Ридра увидела белую нишу, в которой мужчины и женщины в передниках готовили обед.
Когда они вошли, все обернулись. Ближайшие в знак приветствия притрагивались пальцами ко лбу. Она прошла вслед за Джебелом на возвышение, где стояли диваны со множеством подушек.
Человек-гриффон быстро поднялся за ними.
— Хозяин, это она?
Джебел повернулся к Ридре, его жесткое лицо смягчилось.
— Это мое развлечение, моя забава, мое освобождение от груза забот, мой громоотвод для гнева, Капитан Вонг. Здесь я сохраняю чувство юмора, хотя все вокруг скажут вам, что я его давно лишился. Эй, Клик, распрями сидения для беседы!
Голова, украшенная перьями, быстро кивнула, черный птичий глаз мигнул, и Клик метнулся к подушечкам. Мгновение спустя Джебел и Ридра опустились на них.
— Джебел, — спросила Ридра, — куда направляется ваш корабль?
— Мы стоим в Зажиме Спецелли, — он скинул накидку со своих бугристых плеч. — А где были вы перед тем, как вас подхватило течение Новой?
— Мы... стартовали с Военных Дворов в Армседже.
Джебел кивнул.
— Вам повезло. Даже корабли-тени не смогли бы вытащить вас из новой, если бы генераторы не выдержали. Для вас это было бы последним разобщением.
— Вы правы, — Ридра почувствовала, как желудок откликается на воспоминания. Потом спросила:
— Корабли-тени?
— Да. Такие, как «Джебел Тарик».
— Боюсь, что я не знаю что такое корабль-тень.
Джебел засмеялся клокочущим резким смехом.
— Надеюсь, что вы с ними больше не столкнетесь!
— Расскажите, — сказала Ридра. — Я слушаю.
— Зажим Спецелли непроницаем для радиоволн. Корабль, даже такой гигантский, как «Тарик», практически невозможно обнаружить на гиперволнах. Он скользит по созвездию Рака, как тень.
— Но эта галактика подконтрольна захватчикам, — сказала Ридра, начиная понимать.
— Зажим — пограничная зона вдоль края Рака. Мы... патрулируем этот район и перехватываем корабли захватчиков... на их территории.
Ридра заметила нерешительность на его лице.
— Но неофициально?
Он снова засмеялся.
— Как же иначе, капитан Вонг? — он снова дернул за пучок перьев на лопатке Клика. Шут вздрогнул. — Даже правительственные боевые корабли не могут получать приказы и инструкции в Зажиме из-за радионепроницаемости.
Поэтому штаб-квартира в Администрации Союза снисходительна к нам. Мы хорошо делаем нашу работу, а они смотрят в другую сторону. Они не могут давать нам приказы, не могут и снабжать нас оружием и продуктами. Поэтому мы вынуждены игнорировать торговые соглашения и конвенции о пленных. Звездоплаватели называют нас грабителями, — он внимательно следил за ее реакцией. — Мы стойкие защитники Союза, капитан Вонг, но... — он поднял голову и крепко сжатым кулаком ударил себя по животу, — но мы голодны, и если не попадается корабль захватчиков... Что ж, мы берем то, что попадается.
— Понимаю, — сказала Ридра. — Значит, и мы захвачены?
Пальцы Джебела разжались на животе.
— Разве я похож на голодного?
Ридра улыбнулась:
— Вы выглядите очень хорошо накормленным.
Он кивнул.
— У нас был хороший месяц. Иначе мы не сидели бы так за одним столом. Теперь вы — наши гости. Сейчас нам не нужна добыча.
— Значит, вы поможете нам восстановить сгоревшие генераторы...
Джебел вновь поднял руку, призывая ее к молчанию.
— ...не сейчас, — повторил он.
Ридра подалась вперед, но тут же откинулась на спинку сиденья.
Джебел приказал Клику:
— Принеси книги, — шут быстро отбежал и открыл шкаф, стоявший между диванами. — Мы ходим по острию ножа, — продолжал Джебел. — Возможно, поэтому и живем хорошо. Мы даже цивилизованны — когда у нас есть на это время. Название вашего корабля заставило меня принять предложение Батчера и выловить вас. Здесь, в пограничных районах, нас редко посещают барды.
Ридра вежливо улыбнулась. Клик вернулся с тремя томами. Черные переплеты с серебренными обрезами. Джебел взял их.
— Моя любимая — вторая. Особенно мне нравится «Изгнанник в тумане». Вы говорите, что никогда не слышали о кораблях-тенях, но все же вам знакомо чувство, когда «густая ночь связывает тебя» — это ваша строка, верно? Но вашу третью книгу я не совсем понял, хотя в ней тоже много интересного и много созвучного нашей жизни. Мы здесь в стороне от главных трасс... — он пожал плечами. — Мы... Во-первых, нам попадают книги из библиотек капитанов захватчиков, во-вторых... что же, иногда гибнут и корабли Союза. Здесь есть надпись, — он раскрыл книгу и прочитал:
— «Джо в его первый полет. В этой книге то, что я сама не могу высказать. С любовью — Лена.» — Он закрыл книгу. — Очень трогательно. А третью книгу я приобрел месяц назад. Я перечитаю ее еще несколько раз, и тогда мы снова поговорим. Я рад случаю, который привел вас ко мне. — Он положил книги на колени. — Давно вышла ваша третья книга?
— Чуть больше года...
— А есть ли четвертая?
Ридра покачала головой.
— Могу ли я спросить, чем вы заняты сейчас?
— Сейчас — ничем. Я написала несколько больших стихотворений, которые мой издатель хотел выпустить отдельным сборником, но я хочу подождать, пока у меня не появится большое произведение, чтобы уравновесить эти.
Джебел кивнул.
— Понимаю. Но ваша сдержанность лишает нас большого удовольствия. Если бы я смог побудить вас писать, я был бы польщен... За едой у нас бывает музыка, комические сценки, поставленные мудрым Кликом. Если вы захотите снабдить их прологом или эпилогом по вашему выбору, то вы найдете весьма благодарную аудиторию, — он протянул ей свою крепкую руку, и Ридра пожала ее.
— Спасибо, Джебел, — сказала она.
— Вам спасибо, — ответил Джебел. — Поскольку вы проявили добрую волю, я освобождаю ваш экипаж. Все его члены не ограничены в передвижениях по «Тарику», как и мои люди, — вдруг выражение его лица изменилось, и Ридра выпустила его руку. — Батчер, — кивнул он, и Ридра обернулась.
Каторжник, который был с ним на пандусе, стоял на ступеньках помоста.
— Что это за пятнышко движется к Ригелю? — спросил Джебел.
— Корабль Союза убегает, захватчик — преследует.
Лицо Джебела окаменело, потом расслабилось. Он махнул рукой.
— Нет, пусть идут своим путем. У нас достаточно добычи. Зачем нервировать наших гостей? Это — Ридра...
Батчер ударил кулаком правой руки в ладонь левой. Люди внизу обернулись. Ридра вздрогнула и впилась глазами в лицо каторжника, пытаясь понять значение его напряженных мускулов.
Джебел заговорил медленным, низким голосом:
— Вы правы. Но у человека только одна голова, так, Капитан Вонг? — он встал. — Извините. Батчер, подведите нас как можно ближе к их траектории. Сколько на это потребуется? Час? Хорошо. Мы немного выждем, а уж потом накажем, — он замолчал и улыбнулся Ридре, — захватчика!
Руки Батчера разжались, и Ридра заметила облегчение (или расслабление) пробежавшее по ним.
— Готовьте «Тарик», а я провожу нашу гостью на наблюдательный пункт.
Ничего не ответив, Батчер двинулся вниз по ступеням. Те, кто сидел ближе, передавали информацию дальше. Мужчины и женщины вставали со своих мест. Кто-то опрокинул рог с выпивкой. Ридра увидела, как девушка, которая обслуживала их в госпитале, подбежала и стала вытирать разлитое вино.

* * * 

Поднявшись по ступеням, она взглянула через балконные перила вниз, на общий зал, теперь уже пустой.
— Идемте, — Джебел вел ее между колоннами к темноте и звездам. — Корабль Союза движется вот в этом направлении, — он указал на голубоватое облачко. — У нас есть оборудование, которое может видеть сквозь этот туман, но боюсь, что наш приятель даже не подозревает, что его преследует захватчик, — он подошел к панели и нажал мерцающий диск. В тумане вспыхнули два пятнышка света. — Красный — это захватчик, — объяснил Джебел. — Синий — корабль Союза. Наши маленькие катера-паучки будут желтыми. Отсюда вы сможете следить за ходом событий. Все наши чувственные индикаторы останутся, как и навигаторы, на «Тарике». Они будут координировать наши действия, следя за тем, чтобы строй не рассыпался. Но в определенных пределах каждый корабль-паук действует самостоятельно. Это настоящее занятие для мужчин.
— Что за корабли, за которыми вы гонитесь? — Ридра удивилась, что слегка архаичное построение речи Джебела начало влиять на нее.
— Корабль Союза — военный транспортник. Захватчик истребитель-перехватчик.
— Далеко до них?
— Попадут в пределы видимости примерно через двадцать минут.
— И вы будете ждать целых шестьдесят минут, прежде чем... наказать захватчика?
Джебел улыбнулся.
— У транспорта нет никаких шансов перед истребителем.
— Я знаю, — она видела, что он ждет ее возражений. И она хотела возразить, но язык был скован крошечными певучими звуками, которые жгли ее гортань, как уголья — Вавилон-17. Эти маленькие звуки дали ей больше, чем целый поток слов на любом другом языке.
— Я никогда не видела звездную битву, — сказала она.
— Я мог бы взять вас с собой, но там слишком опасно. К тому же отсюда за битвой будет наблюдать гораздо удобнее.
Ее охватило возбуждение.
— Я хочу идти с вами, — Ридра надеялась, что он изменит свое решение.
— Оставайтесь здесь, — сказал Джебел. — Со мной отправится Батчер. Вот биошлем, если у вас возникнет желание проследить течения стасиса. — Волна огоньков пробежала по панели. — Извините. Я должен проверить своих людей и осмотреть крейсер, — он слегка поклонился. — Ваш экипаж свободен. Их направят сюда, и вы сможете им все объяснить. Они — мои гости.
Когда Джебел спустился по ступеням, она снова взглянула на сверкающий звездами экран и подумала: какое, должно быть, удивительное кладбище у них на корабле. «Пятьдесят разобщенных для чтения стасиса на корабле “Тарик” и на кораблях-пауках», — на языке басков. Она оглянулась и увидела прозрачные силуэты Глаза, Уха и Носа в конце галереи.
— Я рада вас видеть, — сказала она. — Я не знала, есть ли на «Тарике» аппаратура обслуживания разобщенных.
— Есть! — пришел ответ. — Мы возьмем вас в путешествие по здешнему Подземному Миру, Капитан. Там вас встретят, как госпожу Ада.
Из громкоговорителей раздался голос Джебела:
— Внимание! Стратегия — Сумасшедший Дом! Сумасшедший Дом! Повторяю Сумасшедший Дом! Больные собираются к лицу Цезаря. Психотики готовятся в направлении выхода К. Невротики собираются у выхода Р. Безумцы-преступники готовятся к атаке через выход Т. Отлично, сбросьте свои смирительные рубашки!
Внизу у стофутового экрана появились три группы желтых огоньков — три группы кораблей-пауков, которые должны будут атаковать врага, когда он догонит корабль Союза.
— Невротики наступают! Держите контакты, чтобы избежать мешанины и путаницы!
Средняя группа на мгновение исчезла и появилась уже на экране. Она начала медленно отплывать от корабля. В динамике Ридра слышала пробивавшиеся сквозь статические разряды голоса людей, докладывающих навигаторам на «Тарике»:
— Держите нас на курсе, Киппи, и не стреляйте.
— Разумеется. Ястреб, ты получишь сообщение вовремя!
— Конечно. У меня барахлит прыжковый двигатель.
— Кто тебе разрешил вылетать без ремонта?
— Пожалуйте к нам, леди, и будьте с нами поласковее.
— Эй, Свиная Нога, ты пристроишься выше или ниже?
— Ниже, крепче и быстрее. Не виси на мне.
Из главного громкоговорителя снова зазвучал голос Джебела:
— Охотник и дичь сблизились...
Красный и синий огоньки на экране замигали. На ступенях показались Калли, Рон и Молли.
— Что проис... — начал Калли, но умолк, повинуясь жесту Ридры.
— Этот красный огонек — корабль захватчиков. Мы атакуем его через несколько минут. Мы — это... вон те желтые огоньки внизу, — такое объяснение показалось Ридре вполне достаточным и она замолчала.
— Удачи нам, — коротко сказала Молли.
Через пять минут остался только красный огонек. Сзади когтями по ступеням защелкал Брасс. Джебел объявил:
— Охотник превратился в дичь. Выступают безумцы-преступники!
Группа желтых огоньков слева двинулась вперед.
— Этот захватчик аппетитно выглядит, а, Ястреб?
— Не беспокойся. Он нам еще задаст.
— Дьявол! Мне не нравится трудная работа. Получили мое сообщение?
— Получили. Свиная нога, не перекрывай луч Бороды Леди!
— Хорошо, хорошо, хорошо. Что-то мешает в направлении девять и десять?
— Наконец-то ты высказал трезвую мысль.
— Это случайно. Спираль уже не выглядит так, как прежде?
— Невротики движутся с манией величия! Предводительствует Наполеон. Замыкает — Иисус Христос. — Двинулись вперед корабли справа, как бриллиантовое ожерелье. — Проявляйте глубокую депрессию, некоммуникабельность вкупе с подавленной враждебностью.
За спиной Ридра услышала молодые голоса. Это помощник вел взвод.
Подойдя ближе, парни замолчали, завороженные мраком ночной битвы.
— Начинается первый психотический эпизод!
Разрезая темноту, желтые огоньки ринулись вперед. Захватчик, похоже, заметил их, потому что начал поспешно отступать, но большой корабль не может убежать от пауков, не нырнув в гиперстасис. А для этого захватчику не хватало времени. Три группы желтых огней подбирались все ближе и ближе.
Через три минуты захватчик прекратил отступление, и на экране вырос веер красных огоньков: захватчик выпустил свою группу защитных крейсеров, которые тут же разбились на три стандартные атакующие группы.
— Жизненная цепь разъединилась, — комментировал Джебел. — Не падать духом!
— Пусть эти ребята попробуют добраться до нас!
— Помни, Киппи: ниже, быстрее и внезапнее!
— Если мы заставили их защищаться — мы победили!
— Подготовиться к преодолению вражеской защиты! Все готовы? Применить назначенное лечение!
Но расположение крейсеров захватчиков не было защитным. Треть их расходилась веером в горизонтальной плоскости, вторая группа раскидывала сеть под углом в шестьдесят градусов, третья — повернула еще на шестьдесят, так что они образовали непроницаемую решетку перед кораблем-носителем.
— Внимание! Противник усилил защитную сеть!
— Это что-то новенькое!
— Мы пройдем насквозь! Плевал я на их сеть!
В одном из микрофонов что-то треснуло, зашипело, и все перекрыл вой несущей волны, который медленно перешел в шепот статических разрядов.
— Черт побери, они обстреляли Свиную Ногу!
— Вы видите, что с ним? Как он?..
— Применить активную терапию справа! Действовать решительней! Центр усиливает давление! Слева держаться на прежних позициях!
Ридра увидела, как желтые огоньки перемешались с красными, которые упорно продолжали вить свою защитную сеть, свою паутину...
Паутина!  Четкая картина всплыла в ее мозгу, связав все линии. Эта сеть была аналогична той, которая опутывала ее в госпитале несколько часов назад, правда, с некоторыми изменениями, так как теперь перед ней были не нити, а траектории кораблей. Но та же закономерность! Ридра схватила с панели микрофон:
— Джебел!
Слова заскользили вперед и назад от постдентальных согласных через лабиальные обратно к фрикативным палатальным, образуя закружившиеся в ее мозгу звуки. Ридра повернулась к стоявшим рядом навигаторам:
— Калли, Молли, Рон, дайте мне координаты места схватки!
— А? — откликнулся Калли. — Хорошо.
Он начал пристраивать шкалу стеллариметра на ладони. Как медленно, подумала Ридра. Все их движения такие замедленные! Она уже знала, что нужно сделать и следила за изменением обстановки.
— Ридра Вонг, Джебел занят, — послышался сердитый голос Батчера.
Калли проговорил над ее левым плечом:
— Координаты: 3-Б, 41-Ф и 9-К. Правда быстро, а?
Казалось, она просила об этом час назад.
— Батчер, вы засекли эти координаты? А теперь смотрите, через... двадцать семь секунд крейсер противника пройдет через точку... — она указала три координаты. — Ударьте его вашим ближайшим невротиком. — Ожидая ответа, она уже видела, куда следует нанести очередной удар. — Через сорок секунд, ведите счет... восемь, девять, десять... крейсер захватчиков пройдет... — еще координаты. — Ударьте по нему ближайшим... А первый корабль подбили?
— Да, Капитан Вонг!
Ридра облегченно вздохнула. Батчер слушался ее; она дала координаты еще трех кораблей в «паутине».
— Сейчас же ударьте по ним, и сеть рассыплется!
Когда она опустила микрофон, послышался голос Джебела:
— Переход к общей терапии!
Желтые корабли-пауки вновь ринулись во тьму. В узлах сети захватчика зияли дыры. Сначала один, затем другой — красные крейсера стали отступать, сеть разваливалась на глазах.
Желтые огоньки преследовали их, пока вибролучи не поймали в створ корабль захватчиков.
Рэт подпрыгнул, схватившись за плечи Карлоса и Флопа.
— Мы победили! — закричал инженер. — Мы победили!
Парни обменивались впечатлениями. Ридра почувствовала какое-то отчуждение — они так медленно разговаривали, им требовалось так много времени, чтобы высказать то, что может быть выражено несколькими простыми...
— Вы в п'орядке, Ка'итан? — Брасс обнял ее за плечи пушистой лапой.
Она хотела заговорить, но из горла вырвался только хрип. Она упала ему на лапы.
К ним кинулся помощник.
— Что случилось? — встревожено спросил он.
— Зззззз... — она поняла, что не сможет сказать этого на Вавилоне-17. Язык ее с трудом возвращался к английскому. — Заболела, — выговорила она. — Боже, меня подташнивает.
Головокружение прошло.
— Может, вам лучше лечь? — спросил помощник.
Она покачала головой. Напряжение в плечах и спине отступало, унося с собой тошноту.
— Нет. Теперь мне лучше. Я просто слишком переволновалась.
— П'осидите минутку, — сказал Брасс, пытаясь усадить ее. Но она снова поднялась.
— Мне в самом деле лучше, — Ридра сделала глубокий вдох и высвободилась из-под лап Брасса. — Видите? Мне просто нужно пройтись, и тогда станет еще лучше.
Все еще неуверенно ступая, она пошла к выходу. Добравшись до самого конца галереи, почувствовала, что к ней возвращаются силы, дыхание выравнивается. В шести направлениях расходились полутемные коридоры. Ридра остановилась, не зная дороги, и услышав шум, обернулась.
Несколько членов команды «Тарика» шли по коридору. Среди них был Батчер. Он улыбнулся, заметив ее замешательство, и указал направо. Ей не хотелось говорить, она просто улыбнулась ему в ответ и коснулась лба в знак приветствия. Ее поразила улыбка Батчера. В ней была гордость за их совместный успех и удовольствие от того, что он может ей помочь. И все. И не было насмешки над заблудившейся незнакомкой. Ридру это не обидело бы, но то, что насмешки не было — очаровывало. Это гармонировало с его угловатой жесткостью, которую она подметила раньше, и с его звериной грацией.
Достигнув общего зала, она все еще улыбалась.

Глава 2 

Она наклонилась над перилами мостика и смотрела вниз, на суету в огромном грузовом доке корабля.
— Помощник, отправьте ребят вниз, к лебедкам. Джебел сказал, что сейчас ему может понадобиться помощь.
Помощник повел взвод к главному лифту, опускающемуся в глубины «Тарика».
— ...отлично, когда окажетесь внизу, подойдите к человеку в красном и попросите дать вам работу. Да, работу. Не надо на меня так смотреть. Кайл, привяжись. Здесь глубина двести пятьдесят футов и несколько твердовато для твоей головы, если вздумаешь падать. Эй, вы, двое, прекратите! Спускайтесь вниз и будьте осторожнее...
Ридра наблюдала за работой машин: запасы органики — и с корабля Союза и с захватчика — перегружались разоруженными экипажами, которые так же помогали демонтировать оба корабля и их крейсеры; вдоль всего дока тянулись ряды тюков и ящиков.
— С крейсерами мы разделались быстро. Боюсь, что и «Рембо» подвергнется той же участи. Не хотите ли чего-нибудь забрать оттуда, прежде, чем мы начнем работу, Капитан?
Ридра обернулась, услышав голос Джебела.
— Мне хотелось бы захватить свои записи. Я оставлю здесь взвод, а офицеров возьму с собой.
— Хорошо, — Джебел облокотился на перила рядом с ней. — Как только мы закончим здесь, я пошлю рабочую команду. Может, вы захотите вынести что-нибудь большое.
— Но... — начала она. — А, понимаю! Вам нужно горючее.
Джебел кивнул.
— И запчасти к стасис-генераторам, а также детали для наших «пауков». Но мы не тронем «Рембо», пока вы не возьмете все, что посчитаете нужным.
— Спасибо. Вы очень добры.
— Я поражен, — Джебел сменил тему разговора, — вашим методом разрушения защитной сети противника. Их построение обычно доставляло нам немало неприятностей. Батчер доложил, что вы разрушили ее менее, чем за пять минут, и мы потеряли всего одного «паука». Это рекорд! Я не знал, что вы не только поэт, но и гений стратегии. У вас, оказывается, множество талантов! Счастье, что Батчер услышал вашу команду. Я бы в тот момент не смог переключиться. И если бы результаты не были столь впечатляющими, я бы наказал Батчера. Но никогда еще его решения не приносили мне ничего, кроме выгоды.
Он посмотрел вниз.
На подвижной платформе, в центре дока, экскаторжник наблюдал за ходом демонтажа.
— Интересный человек, — сказала Ридра. — За что он был осужден?
— Я никогда об этом не спрашивал, — ответил Джебел, поднимая голову. — А сам он никогда не рассказывал. На «Тарике» вообще много интересных людей. А уединение и тайна необходимы в столь малом пространстве. О, да. Через месяц вы поймете, какая она маленькая — наша Гора.
— Простите, я забылась, — извинилась Ридра. — Я не должна была спрашивать.
Передняя секция разрезанного крейсера захватчиков двигалась по конвейеру в тоннеле двадцати футов шириной. Вокруг толпились рабочие с пробойниками и лазерными резакими. Кран подхватил гладкий корпус и начал медленно поворачивать.
Рабочий, стоявший у деформированной переборки корабля, внезапно закричал и быстро отскочил в сторону. Его инструменты звякнули об пол.
Входной люк скользнул в сторону, и фигурка в серебряном комбинезоне прыгнула с высоты двадцати пяти футов на ленту конвейера, проскочила между двумя выступами, спрыгнула на пол и побежала. Капюшон слетел с головы, открыв длинные, до плеч, каштановые волосы, которые развевались, когда бегущий резко менял курс, огибая грязные лужи. Человек двигался быстро, но как-то неуклюже. Ридра вдруг поняла, что это не просто убегающий толстый захватчик, а беременная женщина на седьмом месяце. Механик замахнулся на нее гаечным ключом, но женщина извернулась, и удар пришелся по бедру. Она побежала по открытому месту между горами сваленного оборудования.
И тут воздух прорезал свист вибропистолета: женщина остановилась и, когда свист повторился, грузно осела на пол. Повалилась на бок, нога дернулась, раз, потом еще раз.
Батчер на платформе прятал в кобуру свой вибропистолет.
— В этом не было необходимости, — сказал Джебел с неожиданной мягкостью.
— Разве вы не могли... — и казалось, продолжения не нужно. На лице Джебела отразилось сожаление, но это не было сожалением по поводу двойной смерти внизу на палубе. Это была досада джентльмена, пойманного за неблаговидным занятием. И тут Ридра поняла, что сама ее жизнь зависит от того, поддастся ли она спазмам в желудке. Она почувствовала, что он хочет сказать, и сказала это вместо него:
— Они используют беременных женщин на боевых кораблях. У них обостренные реакции...
Она ожидала, что Джебел расслабиться, и он расслабился.
Из небольшого лифта вышел Батчер. Он подошел к ним, нервно ударяя кулаком по бедру.
— Должны все облучать перед тем, как тащить сюда. Не желают ничего слушать! Уже второй случай за два последних месяца! — он нахмурился.
Внизу команда «Тарика» и взвод Ридры столпились над телом.
— Батчер, вы вызвали любопытство Капитана Вонг, — голос Джебела был мягок. — Капитан спрашивал, что вы за человек, а я не смог ответить. Может, вы сами объясните, почему...
— Джебел! — сказала Ридра. Ее глаза наткнулись на мрачную улыбку Батчера. — Я хочу сейчас же отправиться на свой корабль и осмотреть его перед демонтажом.
Джебел облегченно выдохнул воздух, который задержал в легких, когда свистел вибропистолет:
— Конечно.

* * * 

— Нет, не чудовище, Брасс, — она раскрыла дверь капитанской каюты «Рембо» и вошла внутрь. — Всего лишь применяющийся к обстоятельствам человек. В точности как... — и она многое успела сказать ему, пока украшенный клыками рот Брасса не скривился в улыбке. Он покачал головой.
— Говорите со мной п'о-английски, Ка'итан. Я не п'онимаю вас.
Она взяла с подставки словарь и положила его на стопку карточек.
— Простите, — сказала она. — Этот язык захватывает. Когда изучишь его, все кажется таким логичным и понятным. Возьмите эти записи. Их обязательно нужно сохранить!
— А что это? — Брасс протянул лапу.
— Транскрипция последних переговоров на Вавилоне-17 в Военных Дворах, как раз перед нашим взлетом.
Она надела катушку на валик и стала прослушивать.
Мелодичный поток слов полился через комнату и захватил ее, а через десять-пятнадцать секунд она начала понимать суть происшедшего. Заговор уничтожения ТВ-55 возник перед ней с болезненной ясностью. Попадались отрывки, которых она не понимала, и тогда она билась о стену непонимания.
Она как бы плыла в мощном психическом потоке. Не понимая, теряя нить, она трясла головой, слепла и глохла. Потом понимание возвращалось.
— Капитан Вонг!
Это был Рон. Она повернулась к нему. Голова гудела.
— Капитан Вонг, я не хотел бы вас беспокоить.
— Ничего, — сказала она. — Что случилось?
— Я нашел это в каюте пилота! — Он держал в руке маленькую катушку с лентой.
Брасс все еще стоял у двери:
— Откуда она взялась в моей части корабля?
Лицо Рона напряглось.
— Я только что прослушал ее вместе с помощником. Это запрос Капитана Вонг — или кого там еще — на взлет, а также распоряжение помощнику на старт!
— Понятно, — сказала Ридра. Она взяла катушку, осмотрела ее и нахмурилась. — Но эта катушка из моей каюты! Я взяла такие трехчастотные катушки из университета. Все остальные на корабле — четырехчастотные. И запись сделана здесь.
— Значит, — сказал Брасс, — кто-то пробрался сюда в ваше отсутствие.
— Когда меня нет, эта каюта заперта так тщательно, что даже разобщенная муха не смогла бы пробраться в щель под дверью, — она покачала головой. — Мне это очень не нравится. Не знаю, какой сюрприз нас ждет в следующий раз. Но, — она ударила кулаком по столу, — во всяком случае, я знаю теперь, что делать с Вавилоном-17!
— Что же? — спросил Брасс.
В дверях стоял неслышно подошедший помощник, внимательно глядя через украшенное цветком плечо Рона.
Ридра посмотрела на экипаж. Что лучше — неуверенность в себе или недоверие?
— Я не могу сказать вам этого сейчас. Но это очень просто, — она подошла к двери. — Я хотела было вам сказать, но после всего случившегося, это будет глупо.

* * * 

— Но мне нужно поговорить с Джебелом!
Клик взъерошил свои перья и пожал плечами.
— Леди, на этой горе я уважаю ваши желания превыше всего, кроме, разумеется, желаний Джебела. А сейчас Джебел желает, чтобы его не беспокоили. Он обдумывает цели «Тарика» на следующий временной цикл. Он должен тщательно учесть все течения, даже массу звезд вокруг нас. Это трудная задача, и...
— Тогда, где Батчер? Я спрошу у него, хотя предпочла бы разговаривать непосредственно с Джебелом.
Шут взмахнул зеленой лапой.
— Он в биологической лаборатории. Пройдите через зал и поднимитесь на первом лифте до двенадцатого уровня.
— Спасибо, — она двинулась по ступеням в общий зал.
Поднявшись на лифте, Ридра оказалась перед большой радужной дверью и нажала входной опознавательный диск. Створки раздвинулись, и на нее яростным потоком хлынул зеленый свет.
Круглая голова и могучие бугристые плечи Батчера вырисовались на фоне булькающего бассейна, в котором плавала крошечная фигурка. Пена окутывала ее, маленькие ноги непроизвольно подергивались, жидкие младенческие волосы развевались в крошечных водоворотах.
Батчер обернулся, увидел Ридру и сказал:
— Умер! — он ожесточенно кивнул на тельце в бассейне. — Еще пять минут назад он жил! Семь с половиной месяцев! Он должен был выжить! Он был достаточно развит, — кулаком правой руки Батчер ударил в ладонь левой, как делал это в общем зале. Он ткнул пальцем в операционный стол, где под белой простынью лежало тело женщины. — Сильные повреждения внутренних органов. Много аноминальных некрозов. — Он снова повернулся к младенцу. И все же он должен был жить!
Он выключил свет в бассейне, и выделение пузырей прекратилось. Батчер отошел от лабораторного стола.
— Что угодно леди?
— Джебел разрабатывает курс «Тарика» на следующие месяцы. Не могли бы вы спросить его... — она умолкла. Затем спросила:
— Почему?
Мускулы Рона, подумала она, живые шнуры, которые передают команды. У этого человека мышцы сдерживали его внутренний мир. Но что-то внутри вновь и вновь прорывалось наружу.
— Почему? — повторила она. — Почему вы пытались спасти ребенка?
Лицо его исказилось, левая ладонь легла на клеймо каторжника на бицепсе правой, как будто рана начала жечь. Потом он отдернул руку.
— Мертв. Ничего хорошего больше. Что угодно, леди?
То, что прорывалось наружу из его груди, трепеща за щитом мускулов, снова отступило внутрь. Отступила и Ридра.
— Я хочу знать, сможет ли Джебел доставить меня в штаб-квартиру Администрации Союза. Я должна передать важную информацию, касающуюся Вторжения. Мой пилот сообщил, что Зажим Спецелли тянется на десять гиперстатических единиц. Корабль-паук сможет преодолеть одну единицу, так что «Тарик» сможет все время оставаться в зоне радиотени. Если Джебел доставит меня в штаб-квартиру, я гарантирую ему покровительство и благополучное возвращение в самую отдаленную область Зажима.
Он посмотрел на нее.
— Вниз по Языку Дракона?
— Да. Брасс сказал мне, что так называют ближний край Зажима.
— Гарантируете покровительство?
— Да. Я покажу вам мои бумаги. Они подписаны генералом Форестором командующим Вооруженными Силами Союза. Если вы...
Он махнул рукой, чтобы она замолчала.
— Джебел! — Батчер нажал кнопку стенного интеркома. Разговор велся направленно, поэтому Ридра не могла слышать ответ.
— Направьте «Тарик» вниз по Языку Дракона в первом цикле.
Последовал вопрос или возражение.
— Направляйтесь вниз по Языку, и все будет хорошо.
Батчер кивнул в ответ на еле различимый шепот и сказал:
— Умер, — он выключил интерком и повернулся к Ридре:
— Все в порядке. Джебел направит «Тарик» к штаб-квартире.
Ее недоверие сменилось изумлением. И тут же она поняла, что изумилась еще раньше — когда он принял ее план разгрома вражеской сети, но тогда Вавилон-17 не позволил ей отвлечься.
— Что ж, спасибо, — начала она, — но вы даже не спросили меня... — она решила высказать это иначе.
Но Батчер заговорил первым.
— Знаем, что корабль должен был быть уничтожен — и он уничтожен, — Батчер ударил себя кулаком в грудь. — Теперь идти вниз по Языку Дракона, «Тарик» идет по Языку Дракона.
Он снова ударил себя в грудь.
Ридра хотела было задать еще один вопрос, но, поглядев на мертвый зародыш в темной жидкости, проглотила слова и только сказала:
— Спасибо, Батчер.
Выйдя в радужную дверь, она задумалась над его словами, стараясь найти хоть какое-нибудь объяснение его действиям. Даже эта грубая манера его речи...
Его слова! 
Догадка сверкнула в ее мозгу, и она побежала по коридору.

Глава 3 

— Брасс, он не может сказать «я»! — она в возбуждении перегнулась через стол.
Пилот сомкнул когти вокруг своего питьевого рога. Деревянные столики в общем зале накрывались для ужина.
— Я, мне, мое, мой... Думаю, что он этого не может выговорить! Или подумать! Интересно, из какого ада он выбрался.
— Вы знаете язык, в котором не б'ыло б'ы слова для выражения «я»?
— Я могу припомнить несколько, где это местоимение используется не часто, но ни одного, где бы не было даже такой концепции, хотя бы сказывающейся в глагольных окончаниях!
— И что же это значит?
— Странный человек со странным образом мыслей. Не знаю почему, но он хорошо ко мне относится и даже служит посредником между мной и Джебелом. Мне хочется его понять...
Она огляделась. Общий зал был поглощен приготовлениями. Девушка, которая приносила им цыплят, глядела на нее во все глаза, отраженный в них испуг смешивался с любопытством. Потом интерес погас, и девушка пошла за ложками к шкафу у стены.
Ридра задумалась: что случится, если она переведет свое восприятие движений людей, игру мускулов на Вавилон-17? Она уже понимала, что это не просто язык, что это гибкая матрица для аналитических размышлений, где то или иное слово имеет огромную емкость по сравнению с обычным языком. Что он сделает с выражением человеческого лица? Может быть, дрожание ресниц или движение пальца будет описано математически. Или, возможно... Пока она думала, ее мозг плавно погружался в компактные дебри Вавилона-17. И Ридра закрыла глаза, прислушиваясь к голосам.
Очерчивая и подталкивая друг друга, переплетаясь, эти голоса зазвучали в ее голове столь явственно, что она смогла установить владельцев витающих вокруг мыслей. Так, убитый горем юноша, входящий в зал — это брат Свиной Ноги, а девушка, прислуживавшая им, влюблена в мертвого юношу из сектора разобщенных. И он появляется во всех ее снах...
То, что она сидела в общем зале, который постепенно заполнялся людьми, составляло малую часть ее сознания.
...зубастый зверь в одном человеке, тихий омут — в другом. А вот знакомая волна юношеского смущения — это идет взвод с «Рембо», парни тузят друг друга, а ведет взвод сосредоточенный помощник. А дальше, под возбуждением, голодом, любовью — страх!  Он звенел в зале, вспыхивая красными факелами, и она поискала глазами Джебела или Батчера, поскольку в этом страхе были их имена, но не нашла их. А тощий человек по имени Джеффри Корд, в чьем мозгу сосредоточился страх, искрится и брызжет мыслями: «убить ножом, который я спрятал в сапоге, занять самое высокое положение на “Тарике” — и мысли людей вокруг него — просто ожидание радости от приближения ужина и представления, которое мудрый Клик покажет сегодня вечером. Мысли участников пантомимы были заняты своей игрой, они отчужденно смотрели на зрителей, перед которыми час спустя они будут выступать. Пожилой навигатор торопился дать девушке, которая будет изображать в пьесе Любовь, серебряную пряжку, которую он сам выплавил и отполировал, чтобы узнать, будет ли она играть в любовь с ним...
Ридра села на свое место, ей принесли графин и хлеб. Она видела это и улыбнулась, но она, кроме этого, видела еще очень многое. Люди вокруг нее пили, ели, веселились или грустили, а официанты бегали от стола к стойке, где дымились бифштексы.
...Но через все это ее мозг вернулся к страху Джеффри Корда: «я должен действовать сегодня вечером, когда кончится представление», и, неспособная сосредоточиться на чем-либо, кроме этой его мысли, она следила, как он дергается и ерзает, пробивается к передним рядам перед началом пантомимы, как будто хочет лучше рассмотреть сцену, мысленно скользит вдоль стола к тому месту, где сидит Джебел, вонзает кинжал ему между ребер, а в лезвии желобок полный яда, и высасывает гипнонаркотик из высверленного зуба, а когда его захватывают в плен, то думают, что он под гипнотическим контролем, и он рассказывает им дикую историю, выученную под гипнозом в персонафиксе, что он был под контролем Батчера; потом он ухитряется остаться наедине с Батчером, вводит ему в вену тот самый наркотик, который спрятан у него во рту, и делает огромного каторжника беспомощным, и, когда Батчер становится капитаном «Тарика», Джеффри Корд назначается первым помощником, как теперь Батчер у Джебела, а когда «Тарик» Джебела становится «Тариком» Батчера, то Джеффри контролирует Батчера так, как, он подозревает, Батчер сейчас контролирует Джебела, и настает царство жестокости, и всех чужаков выбросят из «Тарика» в вакуум, а сам корабль станет захватывать любые корабли — Захватчиков, Союза, Теневые корабли... Ридра с трудом оторвалась от мыслей Джеффри, разыскала Джебела и Батчера и увидела, что они не гипнотики, но что они и не подозревают о предательстве, и ее собственный страх удвоился. Ее страх происходил от его страха — он проникал в нее, как в губку, заполняя поры, и он давил и сжимал ее волю...
Она видела так много, помимо того, что говорил маленький шут на сцене: «Перед вечерним представлением я хочу попросить нашу гостью, капитана Вонг, сказать несколько слов или что-нибудь прочитать для нас». И она поняла, что она должна использовать любой шанс, чтобы остановить убийцу. Осознание этого моментально прогнало остальные мысли, но потом возникли и другие соображения: она не может допустить, чтобы Корд помешал ее возвращению в штаб-квартиру. И поэтому она встала и пошла к сцене в конце зала, ощущая в мозгу Корда смертоносное лезвие, и собираясь сломать это лезвие...
...и она достигла возвышения рядом с этим великолепным зверем Кликом и поднялась, слыша голоса, гремевшие в тишине зала, и она бросала слова пращей своего вибрирующего голоса, так что они повисали в зале, она видела их и видела его взгляд; ритмы, которые были просто сложны для ушей остальных в зале, для него были болезненным, ибо соответствовали процессам в его теле, потрясали и разрушали его...

— Прекрасно, Корд, 
Но все же, 
Чтобы хозяином громады этой стать, 
Одной лишь трусости шакальей мало, 
Иль брюха полного убийства 
По самые дрожащие коленки. 
Раскрой свои глаза, взгляни вокруг, 
Попробуй силу осознать и власть. 
Рубиновые кляксы честолюбия 
Забрызгали твой мозг, 
В удушье страшном породившем смерть. 
И сам себя ты называешь жертвой, 
Когда твой разум опьянит 
Тобой же созданное гадостное пойло, 
Наполненной кровью и обманом. 
Уж пальцы тянутся к коварному ножу, 
Упрятанному в кожаные ножны, 
Но зря ты веришь в безопасность! 
Разум обманут твой гипнозом — но не я. 
Я вижу где ты прячешь длинный нож, 
И зуб, заполненный наркотиком как ядом. 
Я оплела тебя своим стихом. 
Ты слушаешь и повинуешься... 
Убийца! 
Прочь... 

...И она была удивлена, что он продержался так долго.
Она смотрела прямо на Джеффри Корда. А Джеффри Корд смотрел на нее. И тут он пронзительно закричал.
Крик взорвал тишину. Она думала на Вавилоне-17 и подбирала английские слова, но теперь снова стала думать по-английски.
Джеффри Корд дернул головой, его темные волосы рассыпались, он оттолкнул стол и побежал к ней. Отравленный кинжал, который она видела только в его мыслях, теперь был извлечен и направлен ей в живот.
Ридра отпрыгнула, ударила Корда по запястью, когда тот наносил удар, промахнулась, но попала в лицо. Корд упал навзничь и покатился по полу.
Золото, серебро, янтарь: Брасс несся из своего угла зала, сереброволосый Джебел — из другого, плащ его развевался. Но Батчер уже был рядом — между нею и поднимающимся Кордом.
— В чем дело? — спросил Джебел.
Корд опирался на одно колено, все еще держа в руке кинжал. Его черные глаза перебегали от черного ствола одного вибропистолета к другому. Он словно окаменел.
— Мне не нравятся нападения на моих гостей!
— Этот нож предназначался для вас, Джебел! — тяжело дыша сказала Ридра. — Проверьте записи персонафикса «Тарика». Он хотел убить вас, взять под гипнотический контроль Батчера и захватить «Тарик».
— О! — сказал Джебел. — Один из этих! — он повернулся к Батчеру. — Пришло время еще одного — уже шесть месяцев никого не было. Благодарю вас, Капитан Вонг.
Батчер сделал шаг вперед и вынул нож из руки Корда, у которого, казалось, жили только глаза. Ридра слышала в тишине лишь дыхание Корда, пока Батчер, держа нож за лезвие, осматривал его. Лезвие в тяжелых пальцах Батчера казалось совсем маленьким. Рукоять, семь дюймов орехового дерева.
Свободной рукой Батчер схватил Корда за черные волосы. Затем, не особенно торопясь, погрузил нож по гарду в его правый глаз, рукоятью вперед.
Крик перешел в хрип. Слабеющие руки упали вдоль тела. Сидевшие вблизи вскочили.
Сердце Ридры подпрыгнуло в груди и гулко застучало о ребра.
— Но вы даже не проверили... Может, я ошиблась... А, может, здесь было еще что-то... — язык ее запнулся в беспомощном протесте. Сердце едва не остановилось.
Батчер, вытирая окровавленные руки, холодно взглянул на нее.
— Он двигался с ножом на «Тарике» к Джебелу и Леди, и он умер!
Кулак правой руки ударил по ладони левой.
— Мисс Вонг, — сказал Джебел. — То, что я видел, не оставляет никаких сомнений в том, что Корд был действительно опасен. И у вас, я думаю, нет таких сомнений. Вы для нас оказались очень полезны! Я чрезвычайно признателен вам. Надеюсь, наше путешествие вниз по Языку Дракона пройдет благополучно. Батчер сказал мне, что это ваша просьба.
— Спасибо, но...
Сердце ее снова бешено заколотилось. Она попыталась подцепить на крюк этого «но» хоть какую-нибудь фразу, но не смогла. Она почувствовала головокружение и пошатнулась, Батчер подхватил ее в красные ладони.

* * * 

Снова круглая голубая теплая комната. Но теперь она была одна и смогла обдумать то, что произошло в общем зале. Это было совсем не то, что она несколько раз пыталась описать Моки. Это было то, о чем ей неоднократно твердил Моки — телепатия! Но, очевидно, эта телепатия была связана с ее прежними способностями и была просто новым способом мышления — она открывала новые миры для восприятия и действия. Но тогда почему она больна? Ридра вспомнила, что время замедлялось, когда она думала на Вавилоне-17, вспомнила, что ускорялись ее мыслительные процессы. Очевидно, ускорялись и психические процессы, а тело не успевало за ними.
Записи с «Рэмбо» говорили, что следующая попытка диверсии будет предпринята в штаб-квартире Администрации Союза. Ридра хотела прибыть туда с языком, словарем и грамматикой, передать им все и удалиться. Она уже была готова оставить поиски таинственного источника передач. Но нет, что-то ее держало, что-то оставалось, и это что-то нужно было еще услышать и сказать...
Чувствуя головокружение и тошноту, Ридра оперлась на окровавленные пальцы и попыталась встать. Бесчувственная жестокость Батчера, подкрепленная чем-то неизвестным, но действенным, была ужасной, но человеческой. Даже запятнанный кровью, Батчер казался все же безопаснее, чем мир, скорректированный удивительным языком. Что можно сказать человеку, который не умеет говорить «я»? Что он может сказать ей? Вот Джебел, его грубость, его жестокость вполне вмещались в границы цивилизованности. Но это кровавое скотство — оно очаровало ее!

Глава 4 

Ридра поднялась с гамака, на этот раз не расстегивая путы. Уже около часа она чувствовала себя лучше, но продолжала лежать, размышляя. Пандус скользнул к ее ногам.
Когда стена госпиталя закрылась за ней, Ридра прошла в коридор.
Навстречу ей полился воздушный поток. Полупрозрачные брюки касались ее голых ступней. Линии выреза черной шелковой кофты свободно лежали на плечах.
Она хорошо отдохнула в ночной период «Тарика». В боевых условиях время сна строго регламентировалось, но во время перелетов были часы, когда вся команда «Тарика» спала.
Вместо того, чтобы двинуться в общий зал, Ридра свернула в незнакомый тоннель, спускавшийся вниз. Белый свет, струящийся с пола, через пятьдесят футов сменился янтарным, потом оранжевым. Она остановилась и посмотрела вперед — там оранжевый свет переходил в красный, затем в голубой.
Стены раздвинулись, потолок ушел вверх и исчез из виду. От смены цветов перед ее глазами закружились какие-то воздушные цветные пятна.
Ридра обернулась, чтобы сориентироваться в этом радужном тумане, и увидела темный силуэт человека.
— Батчер?
Он направился к ней, и Ридре показалось, что чем ближе он подходит, тем сильнее изменяются черты его лица в голубом свете. Батчер остановился, кивнул.
— Я почувствовала себя лучше и решила погулять, — объяснила Ридра. Что это такое?
— Это помещения разобщенных.
— Я должна была догадаться, — они пошли рядом. — Вы тоже прогуливаетесь?
Он покачал тяжелой головой.
— Чужой корабль проходит вблизи «Тарика», и Джебел хочет послушать донесения чувствователей.
— Союзник или захватчик?
Батчер пожал плечами.
— Знаем только, что это негуманоидный корабль.
В семи исследованных галактиках с начала межзвездных полетов было обнаружено девять разумных рас. Три из них определенно поддерживали Союз.
Четыре приняли сторону Захватчика. А вот с двумя связь так и не была установлена.
Они так далеко зашли в сектор разобщенных, что все вокруг казалось нематериальным. Стены струились синим туманом, беспрестанно текущим и изменяющимся, эхо разносило всевозможные звуки, рождающиеся при обмене энергией Лишенных Тела; то тут, то там сверкали вспышки, и перед глазами Ридры, как бы подразнивая, возникали образы полузнакомых призраков, появлялись и тут же исчезали.
— Далеко ли мы направляемся? — спросила она, готовая следовать за ним куда угодно. И все же краешком мозга успела подумать: «Если он не знает слова „я“, то как же он поймет слово „мы“?
Батчер ответил:
— Скоро, — повернул к ней голову, взглянул ей в глаза своими глубокими темными глазами и спросил:
— Почему?
Тон его голоса был настолько отличен от того, к которому Ридра успела привыкнуть, и настолько не соответствовал обстановке, что она растерялась, перебирая в памяти свои и его слова, пытаясь вспомнить, что же она такое сделала.
Он повторил:
— Почему?
— Что «почему», Батчер?
— Почему спасение Джебела от Корда?
В этом вопросе не было осуждения, только любопытство.
— Потому что он мне нравится, кроме того он мне нужен, чтобы доставить меня в штаб-квартиру. К тому же, мне было приятно, что я... она запнулась. — Вы знаете, кто это «я»?
Он покачал головой.
— Откуда вы, Батчер? На какой планете вы родились?
Он пожал плечами.
— Голова, — сказал он, спустя мгновение. — Сказали, что что-то не в порядке с головой.
— Кто?
— Доктора.
Голубой туман проплывал между ними.
— Доктора на Титане?
Батчер кивнул.
— Тогда почему же вас поместили в тюрьму, а не в госпиталь?
— Мозг не болен, — сказали они. Эта вот рука, — он поднял левую руку, — убила четверых за три дня. Эта рука, — он поднял правую руку, — убила семерых. Разрушила четыре здания термитом. Нога, — он шлепнул себя по левой ноге, — пнула в голову охранника в телехронном банке. Там очень много денег, слишком много, чтобы унести. Унести можно было только четыреста тысяч кредитов. Немного.
— Вы ограбили банк телехрона на четыреста тысяч кредитов?
— Три дня, одиннадцать человек, четыре здания — все за четыреста тысяч кредитов. Но Титан... — лицо его дернулось. — Там было совсем не весело.
— Я слышала. А долго они не могли вас поймать?
— Шесть месяцев.
Ридра присвистнула.
— Снимаю перед вами шляпу: так долго продержаться после ограбления... и у вас достаточно знаний, чтобы сделать сложное кесарево сечение и извлечь плод живым! В этой голове кое-что есть!
— Доктора сказали — мозг не глупый.
— Послушайте, мы с вами разговариваем — мы будем с вами много и долго говорить, но сначала я должна вас научить... — она запнулась. — Я должна кое-чему вас научить.
— Чему же?
— Насчет «вы» и «я». Вы слышите эти слова по сто раз на день. Разве вы никогда не задумывались, что они означают?
— Зачем? Большинство вещей понятно и без них.
— Ну, тогда давайте говорить на том языке, с которым вы выросли.
— Нет.
— Почему же? Я хочу установить, не знаком ли мне этот язык.
— Доктора сказали, что что-то не в порядке с мозгом.
— Хорошо. Но что же не в порядке?
— Афазия, алексия, амнезия.
— Да, это осложняет дело, — она нахмурилась. — Это произошло до или после ограбления банка?
— До.
Она постаралась привести в порядок информацию, которую только что получила.
— С вами что-то произошло, и вы утратили память, способность говорить, читать, и первое, что вы сделали после этого — ограбили телехронный банк... А какой именно?
— На Реа-4.
— А, небольшой. Но все же... Вы оставались на свободе шесть месяцев. Есть ли у вас хоть малейшее представление о том, кем вы были до утраты памяти?
Батчер пожал плечами.
— Наверняка было проверено, не работаете ли вы на кого-нибудь под гипнозом. Вы не помните на каком языке говорили раньше? Ну что ж, ваши речевые образы должны основываться на вашем прежнем языке, или вы узнали бы о «я» и «вы», просто услышав новые слова.
— Почему эти звуки должны что-нибудь обозначать?
— Вы задаете вопрос, на который я не могу ответить, потому что вы не знаете значения этих слов!
— Нет, — недовольство исказило его голос. — Нет. Существует ответ. Слова ответа должны быть простыми — вот и все.
— Батчер, существуют определенные понятия, обозначаемые словами. Если вы не знаете слова, вы не сможете уразуметь понятия. А если у вас нет понимания, то нет и ответа.
— Слово «вы» трижды, так? Все еще ничего неясного, значит «вы» не имеет значения.
Она вздохнула.
— Это потому, что я использовала это слово фактически, по обычаю, без опоры на его реальный смысл — просто как речевой оборот. Послушайте, я задала вам вопрос, на который вы не смогли ответить.
Батчер нахмурился.
— Понимаете, вы можете уловить смысл этих слов, вдумываясь в то, что я говорю. Лучший способ изучить язык — слушать его. Так слушайте. Когда вы, — она указала на него, — говорите мне, — она указала на себя. «Знать, какие корабли должны быть уничтожены, и они уничтожены. Теперь идти вниз по Языку Дракона», вы дважды ударили кулаком, — она коснулась его левой руки, — себя в грудь, — она поднесла его кулак к груди. — Кулак пытался сказать что-то... А если бы вы использовали слово «я», вам не нужно было бы ударять себя в грудь. Вы хотели сказать вот что: «Вы знали, какие корабли нужно уничтожить, и я их уничтожил. Вы хотите идти вниз по Языку Дракона, и я поведу “Тарик” вниз по Языку Дракона».
Батчер снова нахмурился.
— Да, кулак что-то говорит.
— Разве вы не видите, что иногда вы хотите что-то сказать, но не имеете слова, обозначающего вашу идею? Вначале было слово. Пока что-то не названо, оно не существует. Но это существование необходимо мозгу, иначе вы не били бы себя в грудь или кулаком в ладонь. Мозг жаждет этого слова. И позвольте мне научить вас.
Он нахмурился еще сильнее.
Теперь туман между ними рассеялся. В сверкающей звездами тьме двигалось что-то призрачное и мерцающее. Чувственный приемник, к которому подошли Ридра и Батчер, преобразовывал полученный сигнал в зрительные образы.
— Вот, — сказал Батчер. — Чужой корабль.
— Он с Кайрибии-4, — сказала Ридра, — они дружественны Союзу.
Батчер удивился, что Ридра с первого взгляда узнала корабль.
— Очень странный звездолет.
— Забавно выглядит, верно?
— Джебел не знает, откуда он, — Батчер покачал головой.
— Я их не видела с детства. Мы доставляли делегатов с Кайрибии в Суд Внешних Миров. Моя мать была там переводчицей, — она оперлась на перила и посмотрела на корабль. — И не подумаешь, что такое неуклюжее сооружение может совершать полеты в гиперстасисе. Но они летают, и еще как.
— У них есть это слово — «я»?
— Фактически, у них три формы этого слова: я-ниже-температуры-шесть-градусов-по-стоградусной-шкале, я-между-шестью-и-девяносто-тремя-градусами, и я-выше-девяносто-трех-градусов.
Батчер выглядел удивленным.
— Это связано с их процессом воспроизводства, — объяснила Ридра. Когда температура ниже шести градусов, они стерильны. Совокупляться они могут при температуре между шестью и девяносто тремя градусами, но зачать могут только при температуре выше девяносто трех градусов.
Кайрибийский корабль еле заметно для глаз перемещался по экрану.
— Может быть, вам будет понятнее, если я скажу вам вот что: в галактиках известно девять разумных рас. Все они распространены так же широко, как и мы, все — технически развиты, у всех сложная экономика. Семь из них втянуты в ту же войну, что и мы, и все же мы очень редко встречаемся с ними. Настолько редко, что даже такой опытный астронавт, как Джебел, проходя рядом с одним из них, не смог опознать его. Хотите знать, почему?
— Почему?
— Потому что совместимые факторы коммуникации очень слабы. Возьмите этих кайрибинцев, у которых достаточно знаний, чтобы их яйцеобразные корабли несли их от звезды к звезде. У них нет слов «дом», «жилье», «жилище». Возьмем предложение: «Мы должны защищать свои семьи и дома».
Когда готовили договор между нами и Кайрибией в Суде Внешних Миров, я помню, что понадобилось сорок пять минут, чтобы сказать эту фразу по кайрибийски. Вся их культура основана на смене температур. Наше счастье, что они знали, что такое семья: кроме людей, они — единственные, кто имеет семьи. Но, что касается «дома», то наши переводчики кончили следующим описанием: «...Помещение, которое создает температурное различие с внешним окружением на такое количество градусов, которое делает возможным существование организма с температурой тела в девяносто восемь и шесть десятых градуса; это же помещение способно понизить температуру в жаркий сезон и повысить ее в холодный; это помещение, где имеются условия для сохранения от порчи органических веществ, используемых в пищу, а также для нагрева их до температуры кипящей воды, чтобы сделать их вкус более соответствующим для обитающих в этом помещении, которые, благодаря смене миллионов жарких и холодных сезонов, приспособились к резким изменениям температуры...» и так далее. В конце концов нам удалось дать им некоторое представление об идее «дома» и о том, почему его надо защищать. Когда им объяснили принципиальное устройство кондиционеров и центрального отопления, дело пошло лучше... И я вспоминаю еще один случай... В Суде Внешних Миров была огромная фабрика по переработке солнечной энергии. Один кайрибианец может пройти по этой фабрике и затем описать ее другому, который никогда не видел ее, таким образом, чтобы второй сумел создать ее точную копию, включая даже цвет стен, — так и вышло, потому что они решили, что мы изобрели нечто стоящее, и хотели сами попробовать. И в этом описании была указана каждая деталь, все ее размеры. И все это было описано в девяти словах. В девяти маленьких словах.
Батчер покачал головой.
— Нет. Устройство для консервации солнечной энергии слишком сложно. Эти руки разбирали одно не так давно. Очень большое. Нет...
— Да, Батчер, девять слов. По-английски это потребовало бы нескольких томов, полных описаний, чертежей и схем. Они же использовали для этого девять слов.
— Невозможно.
— Тем не менее, это так, — она указала на кайрибийский корабль. — Вот он летит, — она следила, как напряженно работает его мысль. — Правильные слова, — продолжила Ридра, — экономят время и облегчают дело.
Немного погодя он спросил:
— Что такое «я»?
Она улыбнулась.
— Прежде всего, это очень важно. Гораздо важнее, чем что-либо другое. Мозг действует, пока «я» остается живым. Потому что мозг есть часть «я». Книга есть, корабль есть, Джебел есть, Вселенная есть, но, как вы могли заметить, я — есть.
Батчер кивнул.
— Да. Но я есть что?
Над экраном, закрывая звезды и кайрибийский корабль, сгустился корабль.
— На это вопрос можете ответить только вы.
— «Вы», должно быть, тоже очень важно, — пробормотал Батчер, — потому что мозг заметил, что вы — есть.
— Прекрасно!
Неожиданно он коснулся рукой ее щеки. Петушиная шпора легонько задела ее нижнюю губу.
— Вы и я, — сказал Батчер. Он заглянул ей в лицо. — Никого больше здесь нет. Только вы и я. Но кто есть кто?
Она кивнула, щека потерлась о его пальцы.
— Вы получили идею, — его грудь холодила; рука была теплой. Она накрыла его ладонь своею. — Иногда вы пугаете меня.
— Я и меня, — сказал Батчер. — Только морфологическая разница, да? Мозг понимает что было раньше. Почему вы пугаете меня иногда?
— Пугаюсь. Морфологическая коррекция... Вы пугаете меня, потому что грабите банки и втыкаете нож в глаза людям, Батчер!
— Почему вы пугаетесь я?.. Коррекция, меня?
— Потому что это нечто такое, чего я никогда не делала, не хочу и не могу сделать. А вы мне нравитесь, мне нравятся и ваши руки на моих щеках, поэтому, если вы вдруг решите всадить мне в глаз нож, то что же...
— О, вы никогда не всадите нож в мой глаз! — сказал Батчер. — Я не должен бояться!
— Вы можете изменить свой мозг.
— Вы не хотите, — он пристально посмотрел на нее. — Я на самом деле не думаю, что вы хотите убить меня. Вы знаете это. Я знаю это. Это что-то другое. Почему я не говорю вам еще другого, что испугало бы меня? Может вы видите что-то такое, что хотите понять? Мозг не глупый.
Его рука скользнула на ее шею, в его озадаченных глазах была забота.
Она уже видела это выражение в тот момент, когда он отвернулся от мертвого зародыша в биологической лаборатории.
— Однажды... — медленно начала она. — Ну, это была птица...
— Птицы пугают меня?
— Нет. Но эта птица испугала. Я была ребенком. Вы ведь не помните себя ребенком? Для большинства людей многое из того, чем они становятся, когда взрослеют, закладывается с детства.
— И у меня тоже?
— Да. И у меня тоже. Мой доктор приготовил эту птицу мне в подарок. Это был говорящий скворец, он умел говорить. Но птица не понимала того, что говорит, она просто повторяла, как магнитофон. А я этого не знала...
Много раз я узнавала, что люди хотят сказать мне, еще до того, как они раскрывали рот. Я не понимала этого раньше, но здесь, на «Тарике», я осознала, что это похоже на телепатию... Ну, эту птицу дрессировали, кормя ее земляными червями, когда она повторяла все правильно. Вы знаете, какими большими бывают земляные черви?
— Такими? — он развел руки.
— Верно. А некоторые даже на несколько дюймов больше. А сам скворец длиной восемь-девять дюймов. Иными словами, земляной червь может достигать почти длины скворца. Птицу научили говорить: «Здравствуй, Ридра, какой хороший день, как я счастлива». Но для ее мозга это означало только грубую комбинацию зрительных и вкусовых ощущений, которые приблизительно можно было перевести так: «Приближается еще один земляной червь». Поэтому, когда я вошла в оранжерею и поздоровалась с птицей, а та ответила: «Здравствуй, Ридра, какой хороший день, как я счастлива», я не могла не понять, что она лжет. Приближался еще один земляной червь, я могла видеть его и обонять, и он был размером в мой рост. И предполагалось, что я его съем... У меня была истерика. Я никогда не говорила об этом доктору, потому что до сих пор не могла точно выразить, что произошло. Но даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую отвращение.
Батчер кивнул.
— Покинув Реа с деньгами, вы в конечном счете оказались замурованным в пещере, в ледяном аду Диса. На вас нападали черви двенадцати футов длиной. Они дырявили скалы кислотной слизью, которой смазана их шкура. Вы обжигались, но убивали их. Вы изготовили электрическую сеть из миниатюрного аккумулятора. Вы убивали их, вы уже не боялись. Единственная причина, по которой вы их не ели, заключалась в том, что кислота делала их мясо ядовитым. И вы ничего не ели три дня.
— Я? То есть... вы?
— Вы не боитесь вещей, которых боюсь я. Я не боюсь вещей, которых боитесь вы. Хорошо, не правда ли?
— Да.
Он снова мягко приблизил свое лицо к ее лицу, потом отклонился, дожидаясь ее ответа.
— Чего вы боитесь? — спросила она.
Он покачал головой в смущении.
— Ребенок. Ребенок, который умер, — сказал он. — Мозг боится, боится за вас, что вы будете одни.
— Боится, что вы будете одиноки, Батчер?
Он кивнул.
— Одиночество — это плохо!
Она тоже кивнула. Батчер продолжил.
— Мозг знает это. Долгое время он не знал, но потом научился. Вы были одиноки на Реа, даже со всеми деньгами. Еще более одиноким вы были на Дисе. И на Титане, даже с другими заключенными — вы всегда были одиноки. Никто не понимал вас, когда вы говорили. А вы не понимали их. Может потому, что они все время говорили «я» и «вы», а вы только теперь начали понимать, как это важно.
— Вы хотели спасти ребенка и вырастить его так... чтобы он говорил на том же языке, что и вы? Или, во всяком случае, говорил по-английски так же, как и вы?
— Тогда оба не были бы одиноки.
— Понимаю.
— Он умер, — сказал Батчер. Потом улыбнулся. — Но теперь вы уже не так одиноки. Я научил вас понимать других. Вы не глупы и обучаетесь быстро, — он положил руки ей на плечи и тяжело заговорил:
— Я нравлюсь вам. Даже когда я впервые появился на «Тарике», что-то было во мне такое, что вам понравилось. Я видел, что вы делали вещи, которые, по моему мнению, были плохими, но я нравился вам. Я сказал вам, как разрушить защитную сеть захватчиков, и вы разрушили ее для меня. Я сказал вам, что хочу отправиться к концу Языка Дракона, и вы организовали полет туда. Вы делаете все, что я попрошу. Очень важно, чтобы я знал это.
— Спасибо, Батчер, — сказала она.
— Если вы когда-нибудь ограбите другой банк, вы отдадите мне все деньги.
Ридра рассмеялась.
— Спасибо. Никто еще не хотел сделать этого для меня. Но надеюсь, вы не будете грабить...
— Вы убьете всякого, кто попытается мне вредить, убьете много ужаснее, чем убивали раньше!
— Но вы не должны...
— Вы убьете всех на «Тарике», если они попытаются разлучить нас и оставить в одиночестве!
— О, Батчер... — она отвернулась от него и прижала кулак к губам. — Плохой из меня учитель! Я сразу не поняла...
Удивленный и сдавленный голос:
— Я не понимаю вас, я думаю...
Она снова повернулась к нему.
— Но это — я, Батчер! Я не поняла вас! Пожалуйста, поверьте мне. Вам нужно еще немного научиться.
— Вы верите мне, — кратко ответил он.
— Тогда слушайте. Мы встретились на полпути. Я еще не окончательно научила вас относительно «я» и «вы». Мы создали свой особый язык и говорим на нем.
— Но...
— Послушайте: всякий раз, как в последние десять минут вы говорили «вы», вам следовало сказать «я». Всякий раз, как вы говорили «я», вы имели в виду «вы».
Он опустил глаза, потом снова посмотрел на нее, не отвечая.
— То, что я говорю о себе, как «я», вам нужно говорить «вы». И, наоборот, понимаете?
— Значит, это разные слова для одного и того же? Они неразличимы?
— Нет, только... Хотя, да. Они означают один и тот же тип отношений. В некотором роде это одно и тоже.
— Тогда вы и я — одно и то же.
Рискуя все запутать, она кивнула.
— Я подозревал это. Но вы, — он указал на нее, — научили меня, — он указал на себя.
— И поэтому вы не должны больше убивать людей. Во всяком случае, сначала нужно чертовски крепко подумать, прежде чем это сделать. Когда вы говорите с Джебелом, я и вы существуем. Когда вы глядите на корабль или на экран, я и вы по-прежнему здесь.
— Мозг должен обдумать это.
— Вы должны думать об этом не только мозгом. Это большее.
— Если должен, значит, буду, — он снова коснулся ее лица. — Потому что вы научили меня. Потому что со мной вы не должны ничего бояться. Я только что научился и могу допустить ошибки, но я понял, что убивать людей, не подумав об этом много раз, будет ошибкой, верно? Теперь я правильно употребляю слова?
Она кивнула.
— Я не буду делать ошибок с вами. Это было бы слишком ужасно. Я буду делать как можно меньше ошибок. А однажды я научусь окончательно, — он улыбнулся. — Будем, правда, надеяться, что никто не будет делать ошибок со мной. Мне жаль, если они будут их делать, потому что я, вероятно, буду с ними тоже делать ошибки и мало думать при этом.
— На сегодня достаточно, — сказала Ридра. Она взяла его за руку. — Я рада, что я и вы вместе, Батчер!
Он обхватил ее рукой за талию, и она прижалась к его плечу.
— Спасибо, — прошептал он. — Я благодарен вам, спасибо.
— Вы теплый, — сказала она, уткнувшись в его плечо. — Давайте постоим еще немного.
Он замер, Ридра взглянула на него сквозь голубоватый туман и похолодела.
— Что это, Батчер?
Он взял ее лицо в свои ладони и наклонил свою голову, пока его волосы не коснулись ее лба.
— Батчер, вспомните, я говорила вам, что понимаю, о чем думают люди! Я чувствую что-то плохое. Вы говорите, чтобы я не боялась вас, но вы меня пугаете!
Она заглянула в его лицо. На глазах Батчера выступили слезы.
— Послушайте, что-то в вас пугает меня. Скажите, что это?
— Не могу, — хрипло сказал он. — Не могу. Не могу сказать вам, — и единственное, что она немедленно поняла: то, что он смог постичь своим новым сознанием было ужасным. Она видела его душевную борьбу и боролась сама.
— Может, я смогу помочь вам, Батчер? Существует способ проникнуть в мозг и отыскать там...
Он отпрянул от нее.
— Вы не должны! Вы не должны делать со мной этого! Пожалуйста.
— Батчер, я... я не буду, — она была смущена, и это смущение причиняло ей боль. — Батчер, я не буду! — она заикалась, как робкий влюбленный юноша.
— Я... — начал он, тяжело дыша, но постепенно смягчаясь. — Я был один и не был «я» долгое время. Мне нужно еще немного побыть одному.
— Я... понимаю, — подозрение, вначале очень смутное, сформировалось у нее в мозгу. Когда он отступил, подозрение почти перешло в уверенность. — Батчер! Вы читаете мои мысли?
Он выглядел удивленным.
— Нет. Я даже не понимаю, как вы можете читать мои.
— Хорошо... Я подумала, что вы прочитали какие-то мои мысли и испугались меня.
Он покачал головой.
— Отлично. Черт возьми, я вовсе не хочу, чтобы кто-то копался у меня в голове!
— Я скажу вам сейчас, — сказал он, снова подходя к ней. — Я и вы одно и то же, но я и вы очень различны. Я видел много такого, о чем вы не знаете. Вы тоже видели такое, о чем я и не подозреваю. Вы сделали меня не одиноким. В моем мозгу есть многое о боли, о бегстве, о борьбе, и, даже когда я был на Титане, о победе. Если вы в опасности, в настоящей опасности, и кто-то может с вами сделать ошибку, смотрите в его мозг. Читайте его мысли, если это необходимо. Я прошу вас только немного подождать, пока вы не сделали еще одной вещи.
— Я подожду, Батчер, — сказал она.
Он протянул руку:
— Идем.
Она взяла протянутую руку.
— Нет необходимости анализировать течения стасиса, если чужой корабль дружествен к Союзу. Мы еще немного побудем вместе.
Она шла за ним, прижавшись к его плечу.
— Друг или враг? — сказала она, когда они проходили через сумерки, тяжелые от привидений. — Все это Вторжение временами кажется мне таким бессмысленным. Здесь, на «Джебел Тарик», вы избегаете подобных вопросов. Я завидую вам.
— Вы направляетесь в штаб-квартиру Администрации из-за Вторжения, да?
— Да. Но не удивляйтесь, если я вернусь обратно, — она снова взглянула вверх. — Есть еще одна причина, по которой мне хотелось бы во всем разобраться... Захватчики убили моих родителей, а второй запрет чуть не убил меня. У моих навигаторов первую жену убили захватчики. Рон все еще размышляет, насколько прав был Военный Двор. Никто не любит Вторжение, но оно продолжается. Оно настолько велико, что я никогда реально не думала о том, чтобы охватить его одной мыслью. Странно видеть все человечество в этой страшной разрушительной борьбе... Может, мне не стоит лететь в штаб-квартиру, может, мне следовало просить Джебела повернуть назад и двинуться в самые пустынные части Зажима.
— Захватчики, — сказал Батчер, — причинили вред многим людям: вам, мне... Да, мне тоже.
— Как?
— Болезнь мозга я говорил вам. Это сделали захватчики.
— Не может быть!
Батчер пожал плечами.
— Первое, что я вспомнил, это побег из Нуэва-нуэва Йорка.
— Это огромный порт пограничной туманности Рака?
— Да.
— Захватчики взяли вас в плен?
Он кивнул.
— Да, и что-то сделали. Может быть, эксперимент, может быть, пытка, — он пожал плечами. — Не в этом дело. Я не могу вспомнить. Но, когда я сбежал, я сбежал ни с чем: без памяти, без голоса, без слов, без имени.
— Возможно, вы были военным или каким-нибудь важным лицом до того, как они вас схватили...
Он наклонился и прижал свою щеку к ее губам, чтобы заставить ее замолчать. Выпрямившись, он печально улыбнулся.
— Есть вещи, которых мозг не знает, но о которых может догадываться. Я всегда был вором, убийцей, грабителем. И я не был я. Захватчики поймали меня однажды. Я бежал. Союз поймал меня позже на Титане. Я бежал...
— Вы бежали  с Титана?
Он кивнул.
— Меня, вероятно, поймали бы снова: так всегда бывает с преступниками во Вселенной. И, может быть, я снова бежал бы, — он пожал плечами. — Может, в следующий раз меня уже не поймали бы... Я не был я, но теперь у меня есть причина оставаться свободным. Меня не должны поймать снова. Есть причина.
— Какая, Батчер?
— Потому, что я — есмь, — мягко сказал он, — а вы — суть.

Глава 5 

— Вы закончили свой словарь? — спросил Брасс.
— Закончила, еще вчера. Стихотворение, — она закрыла блокнот. — Сегодня мы уже должны быть на кончике Языка Дракона. Батчер сказал мне сегодня утром, что кайрибийский корабль будет сопровождать нас несколько дней. Брасс, у вас есть какая-нибудь идея насчет того, что они...
Из динамика оглушительно проревел голос Джебела:
— Подготовить «Тарик» к немедленной обороне! Повторяю, к немедленной обороне!
— Что, черт возьми, происходит? — спросила Ридра. Общий зал вокруг них уже кипел в бурной деятельности. — Брасс, соберите экипаж и отправляйтесь с ним к выходу.
— К тому, от которого отчаливают корабли-пауки?
— Да, — Ридра встала.
— Мы вмешаемся, капитан?
— Если потребуется, — Ридра поспешила через зал.

* * * 

Она отыскала Батчера у выхода. Боевые расчеты «Тарика» спешили по коридорам.
— Что происходит? Напали кайрибианцы?
Он покачал головой.
— Захватчик в двенадцати градусах от Галактического Центра.
— Так близко к Администрации Союза?
— Да. И если «Тарик» не нападет первым, он погиб. Их корабль больше «Тарика», и «Тарик направляется прямо на них.
— Джебел хочет атаковать?
— Да.
— Тогда вперед!
— Вы хотите идти со мной?
— Я ведь понимаю кое-что в стратегии, вспомните.
— «Тарик» в опасности, — сказал Батчер. — Будет большое сражение, вы таких еще не видели.
— Тем больше оснований использовать мой талант. Разве у вас на борту полный экипаж?
— Да. Но мы используем навигаторов и чувствователей для дистанционного управления.
— Возьмите мой экипаж — возможно, нам потребуется на ходу менять стратегию. Лишние люди всегда пригодятся. Джебел отправится с вами?
— Нет.
Из-за угла показался помощник в сопровождении Брасса, навигаторов, разобщенных и взвода. Батчер перевел взгляд с них на Ридру.
— Хорошо. Идемте.
Она поцеловала его в плечо, потому что не смогла дотянуться до щеки.
Батчер открыл выход:
— Отряд, сюда.
Аллегра, ставя ногу на лестницу, вцепилась в рукав Ридры:
— Мы будем сражаться, капитан? — на ее веснушчатом лице играла возбужденная улыбка.
— Есть такой шанс. Испугались?
— Да, — сказала Аллегра, по-прежнему улыбаясь, и нырнула в темный тоннель, Ридра и Батчер последовали за ней.
— У них не будет недоразумений с оборудованием, если они случайно выйдут на зоны слежения «Тарика»? — спросила Ридра.
— Корабль-паук на десять футов короче «Рембо». В секторе разобщенных немного тесновато, но в целом конструкция аналогичная.
В голове Ридры пронеслось на языке басков: «Мы проверили аппаратуру. Все в порядке».
— Единственное отличие — капитанская каюта, — продолжал Батчер. — В ней находится управление системой огня... Мы собираемся совершать ошибки?
— Сейчас думать некогда, — ответила Ридра. — Мы будем, как черти, драться за «Тарик». Но я должна иметь возможность вовремя убраться оттуда. Мне во что бы то ни стало необходимо вернуться в штаб-квартиру Администрации Союза.
— Джебел хотел бы знать, будут ли кайрибианцы сражаться на нашей стороне. Они по-прежнему парят в секторе Т.
— Они вероятно, ограничатся наблюдением, если их непосредственно не атакуют. Тогда они сумеют позаботиться о себе. Но вряд ли они присоединятся к нам.
— Плохо, — сказал Батчер. — Нам очень, очень нужна помощь.

* * * 

— Стратегия-Мастерская! Стратегия-Мастерская! — донесся из динамика голос Джебела. — Повторяю, стратегия-Мастерская!
Там, где в ее каюте висели языковые карты, по стене распростерся экран внешнего обзора. Там, где у нее находился стол, тут размещался пульт управления бомбосбрасывателями и вибропушками.
— Страшное, нецивилизованное оружие, — заметила Ридра, усаживаясь в надувное кресло. — Но дьявольски эффективное, если умело с ним обращаться.
— Что? — Батчер устраивался рядом с ней.
— Я неудачно процитировала хозяина арсенала в Армседже.
Батчер кивнул.
— Проверьте свой экипаж. А я проверю готовность систем корабля.
Она включила интерком.
— Брасс, вы на месте?
— Да.
— Глаз, Ухо, Нос?
— Здесь очень пыльно, капитан. Когда они в последний раз подметали кладбище?
— Пыль нам не помешает. Как приборы?
— О, все в порядке.
— Навигаторы?
— Мы на месте. Молли учит Калли дзю-до. Но я вызову их, если надо.
— Будьте внимательны.
Батчер наклонился, взъерошил ей волосы и рассмеялся.
— Они мне нравятся, — сказала Ридра. — Надеюсь, не подведут. Но один из них — предатель. Он дважды пытался меня убрать. Я не должна давать ему третий шанс... Но, в то же время, кажется, только так и можно его поймать.
Снова ожил встроенный динамик — Джебел отдавал распоряжения:
— Плотники собираются в двадцати трех градусах от Галактического центра. Пильщики — у выхода К. Ножовки должны быть готовы у выхода Р. Квершлаги — у выхода Т.
Эжекторы с щелканьем открылись. Каюта погрузилась в полумрак, а на экране вспыхнули звезды и туманности. Контрольный щит осветился разноцветными огоньками. Начались переговоры кораблей-пауков с «Тариком».
— Хорошее предстоит дело! Ты его видишь, Ихосафат?
— Он прямо передо мной. Какой большой!
— Будем надеяться, что он нас еще не видит...
— Сверла, пилы и токарные станки, проверьте, все ли ваши детали смазаны, остры ли ваши лезвия?..
— Это нам, — сказал Батчер. Руки его замелькали над контрольным пультом.
— Что это за три шарика от пинг-понга, закутанные в комариную сеть?
— Джебел говорит, что это кайрибианский корабль.
— Он не меньше нашего...
— Электроинструменты начинают операцию. Ручные ее закончат...
— Ноль, — прошептал Батчер.
Ридра почувствовала толчок ускорителей, звезды на экране закружились, и через несколько секунд они уже парили в открытом космосе. На экране четко вырисовался корабль захватчиков — огромный силуэт с тупым носом.
— Какой отвратительный! — сказала Ридра.
— «Тарик» выглядит почти также, только немного поменьше... Если мы прорвемся к штаб-квартире, то нам необычайно повезет. Нет ли возможности привлечь кайрибианский корабль? Джебел будет атаковать захватчика и постарается разрушить по максимуму. А потом атаку начнут они, и если мы не получим помощи, то... — и Ридра во тьме услышала удар кулака в ладонь.
— А разве нельзя сбросить на них большую и нецивилизованную атомную бомбу?
— У них есть дефлекторы, которые взорвут ее еще на борту «Тарика».
— Понятно... Хорошо, что я взяла с собой экипаж. Мы можем попытаться уйти в штаб-квартиру...
— Если они пропустят нас, — угрюмо сказал Батчер. — Ну, так как там с вашей стратегией?
— Еще не знаю — ведь атака пока не началась. У меня есть метод, но за частое его использование приходится дорого расплачиваться, — она вспомнила свое болезненное состояние после случая с Джефри Кордом.
Пока Джебел отдавал распоряжения, экипажи болтали с «Тариком» и между собой, а корабли-пауки все дальше улетали в ночь.
Все началось так неожиданно, что Ридра чуть не пропустила. Пять шил скользнули в сотне ярдов от захватчика. Они одновременно полоснули по эжекторам выходов, и красные сполохи забегали по черному борту.
Потребовалось всего четыре с половиной секунды, чтобы оставшиеся двадцать семь эжекторов раскрылись — первые защитные крейсеры открыли огонь. Но Ридра уже переключилась на Вавилон-17.
В своем замедленном времени она увидела, что «Тарик» нуждается в немедленной помощи. И слово о помощи уже содержало ответ об источнике этой помощи.
— Меняем стратегию, Батчер. Следуйте за мной с десятью кораблями. Мой экипаж начинает! — как медленно английские слова слетают с языка! И столь же медленный ответ Батчера:
— Киппи, посадите пилы на хвост и отставьте их там!
А Ридра уже успела схватить микрофон и продиктовать в рубку траекторию.
Брасс швырнул их под прямым углом к течению, и через мгновение она увидела за кормой «пилы». Крутой поворот — и они оказались в тылу первого слоя крейсеров захватчика.
— Поджарь их, Батчер!
Рука Батчера легла на пульт.
— Гнать их к «Тарику»?
— Черт возьми, огонь!
Батчер выстрелил, и «пилы» последовали его примеру.
Через десять секунд стало ясно, что Ридра была права. «Тарик» парил в сторону К, а впереди маячил несуразный корабль кайрибианцев, неуклюжий и какой-то растрепанный. Кайрибийцы поддерживали Союз, и, по крайней мере, один из захватчиков знал это, потому что выстрелил в дикое сооружение, висевшее в небе. Ридра видела, как орудия захватчика кашлянули зеленым пламенем, но оно уже не достигло кайрибийанцев. Крейсер захватчика превратился в дым, сразу же потемневший и рассеявшийся. Та же участь постигла и второй крейсер, третий, еще и еще...
— Прочь отсюда, Брасс! — и они резко свернули вверх и вправо.
— Что это?.. — начал Батчер.
— Тепловой луч. Кайрибиане не используют его, пока на них не нападают. И поэтому мы организовали нападение, — она уже снова думала по-английски, ожидая головокружения и тошноты, но возбуждение отгоняло болезнь.
— Батчер! — это Джебел. — Что вы делаете?
— Подействовало, не так ли?
— Да. Но вы оставили дыру в нашей защите в десять миль длиной!
— Скажите ему, что мы заткнем ее через минуту, как только подставим кайрибианцам другую группу, — вмешалась Ридра. Джебел, очевидно, услышал ее.
— А что мы будем делать в эти шестьдесят секунд, юная леди?
— Драться как черти!
Следующая партия неприятельских крейсеров исчезла в тепловом луче кайрибианцев. Динамик прокричал:
— Эй, Батчер, они вас окружают!
— Они поняли, в чем дело.
— Батчер, шестеро у тебя на хвосте. Сбрось их побыстрее.
— Я могу легко уйти от них, Капитан, — послышался голос Брасса. — Они же в луче своего корабля-матки. А я могу действовать в полной свободе.
— Надо повторить маневр еще раз, и тогда преимущество будет на нашей стороне!
— Попробуем разорвать эту цепь, — Батчер придвинул к себе микрофон. Пилы рассеиваются и тормозят крейсер сзади!
— Исполняем. Держитесь, парни!
— Эй, Батчер, один не поддается!
Вмешался Джебел:
— Спасибо за возврат моих пил, но к вам кто-то приклеился и рвется в рукопашную.
Ридра вопросительно взглянула на Батчера.
— Герои, — прохрипел он с отвращением. — Они попытаются сблизиться с нами и взять на абордаж...
— Это с моими-то парнями! Брасс, поворачивайте и тараньте их или подойдите как можно ближе, чтобы они подумали, что мы спятили.
— Можно сломать ребра...
Корабль подпрыгнул, и Ридра почувствовала, как привязные ремни впиваются в тело. Юношеский голос в интеркоме:
— Внимание!
Крейсер захватчика на экране скользнул в сторону.
— Подходящая возможность, если они попытаются схватиться, — сказал Батчер. — Они не знают, что у нас на борту полный экипаж. У них самих не больше двух...
— Внимание, Капитан!
Крейсер захватчика заполнил экран. Послышался звон брони. Батчер, расстегивая ремни, улыбнулся:
— Теперь — рукопашная! А вы куда?
— С вами!
— У вас есть вибропистолет? — он прилепил к поясу кобуру.
— Конечно, — она откинула полу своей накидки. — А вот это ванадиевая проволока шести дюймов длины. Страшная вещь...
— Идем! — он передвинул рычаг гравиполя вниз. Поле стабилизировалось для схватки на одном «же».
— Зачем это?
Они уже были в коридоре.
— Сражаться в скафандрах неудобно. А поле сохранит вокруг обоих кораблей пригодную для дыхания атмосферу примерно на двадцать футов над поверхностью, да и немного тепла — тоже... более или менее...
— Насколько менее? — она вслед за ним скользнула в лифт.
— Примерно десять градусов ниже нуля.
Теперь на нем не было даже брюк, в которых он был на кладбище. Только кобура с вибропистолетом.
— Думаю, мы не пробудем здесь долго, и вам не понадобится костюм...
— Гарантирую вам, что те, кто окажется здесь, умрут через минуту, и вовсе не от перепада давления, голос его звучал глухо — они скользнули в тесный проход. — Если не знаете, что делать, стойте в стороне, — он наклонился и потерся о ее щеку своей щекой. — Но вы и я — мы знаем.
Ловким движением он откинул люк. Их обдало холодом, но Ридра не обратила внимания — ускоренный метаболизм, который сопровождал Вавилон-17, окружал ее щитом физической нечувствительности.
Что-то просвистело головами. Ридра и Батчер одновременно пригнулись.
Разорвалась граната, и вспышка осветила напряженное лицо Батчера. Он прижался к порогу и прыгнул в темноту.
Ридра последовала за ним, поддерживаемая эффектом Вавилона-17.
Какая-то тень метнулась за десятифутовый корпус шлюпки-аутригера, и Ридра выстрелила; медленные движения противника позволили ей тщательно прицелиться. Она не стала смотреть на результат выстрела, а поспешила за Батчером.
Вражеский корабль затмевал свет звезд. Яркая спираль Галактики подсвечивала его сбоку, нанося на корпус угольно-черные тени. Ридра прыгнула на обшивку крейсера захватчиков. На мгновение стало холоднее. Она опустилась на колени, прячась за посадочными кронштейнами от второй гранаты. Противник еще не знал, что Ридра и Батчер на обшивке. Это хорошо.
Она выстрелила. Со стороны Батчера тоже сверкнула вспышка.
В темноте, внизу двигались какие-то фигуры. И тут виброзалп ударил в броню в метре от головы Ридры. Стреляли из их собственного корабля, и она потратила почти четверть секунды на мысль о том, что шпион, которого она боялась, присоединился к захватчикам... Да нет, просто тактика захватчика заключалась в том, чтобы, не покидая свой корабль, расстрелять их в люке.
Это им не удалось, и они предприняли вылазку. Кажется, они прячутся за ограждением люка. Ридра выстрелила, целясь чуть выше обреза створок.
Батчер из своего укрытия тоже открыл огонь.
Обод люка раскалился и начал светиться от непрерывных залпов, и тут откуда-то снизу раздался знакомый голос:
— Все в порядке, Батчер! Мы взяли их, Капитан!
Ридра увидела Брасса, который уже включил освещение люка и стоял в его свете у корпуса. Из своего убежища вышел Батчер с опущенным пистолетом.
Подсветка снизу еще больше искажала дьявольскую внешность Брасса, придавая ему кровожадность. В добавок, в каждой лапе его вяло шевелилось по темной фигуре.
— Этот — действительно мой, — он потряс правой лапой. — Он пытался пробраться обратно в корабль, потому я и наступил ему на голову, — пилот бросил безжизненное тело на плиты броневой защиты. — Не знаю, как вы, парни, а я замерз. А вообще-то я вышел сюда из-за Чертенка. Он послал меня передать, что как только вы закончите, он подаст вам горячий кофе и добавит в него хорошую порцию ирландского виски. Или вы предпочитаете горячий ром с маслом? Пошли, пошли. Мы победили!
В лифте мозг Ридры начал возвращаться к английскому, и ее стал пробирать озноб. Иней на волосах Батчера начал таять и превращаться в крупные капли.
— Эй, — сказала она, когда они вышли в коридор. — Если вы здесь, Брасс, то кто же сидит у приборов?
— Киппи. Мы снова в луче «Тарика».
— Ром, — сказал Батчер. — Не горячий и без масла — просто ром.
— Человек, любезный моему сердцу! — кивнул Брасс. Одной рукой он обнял Батчера, другой — Ридру. Вроде бы дружеский жест, но она поняла, что он поддерживает — почти несет — их.
Корабль дернулся и зазвенел. Брасс взглянул на потолок.
— Расцепились, — он привел их в капитанскую каюту и подвел к креслам.
Когда они почти упали в них, он сказал в интерком:
— Эй, дьявол, иди сюда и прихвати выпивку! Они заслужили ее!
— Брасс! — она схватила его за руку, когда он повернулся, чтобы выйти. — Можете вы доставить нас отсюда в штаб-квартиру Администрации?
Он почесал за ухом.
— Мы на самом кончике Языка. И я знаю эту часть Зажима только по карте. Но чувствователи говорят мне, что мы в самом начале течения Наталь-бета. Оно проходит через Зажим. По нему мы можем добраться до Атлас-ран, а оттуда — до дверей Администрации. Восемнадцать-двадцать часов полета.
— Тогда летим! — она посмотрела на Батчера. Он не возражал.
— Хорошая мысль, — сказал Брасс. — П'очти п'оловина «Тарика»... лишились тел.
— Захватчики победили?
— Нет. Кайрибианнцы, наконец, поняли, что происходит, и поджарили большой корабль. Ну, схватка и кончилась. Но еще до этого «Тарик» получил в корпусе дыру, достаточную, чтобы пропустить трех «пауков». Киппи сказал мне, что все оставшиеся в живых заперты в целой части корабля, но у них нет топлива.
— А что с Джебелом? — спросил Батчер.
— Мертв, — ответил Брасс.
Чертенок просунул свою белую голову в дверь.
— А вот и я.
Брасс взял бутылку и стаканы. Щелкнул и ожил стенной динамик:
— Батчер, мы видели, как вы схватились с крейсером захватчиков. Как у вас дела?
Батчер наклонился вперед и взял микрофон.
— Батчер жив, шеф.
— Мало кому еще так повезло... Капитан Вонг, я надеюсь, вы посвятите мне элегию?
— Джебел! — она села рядом с Батчером. — Мы немедленно отправляемся в штаб-квартиру Администрации за помощью.
— Как вам будет угодно, капитан. У нас тут немного тесно.
— Мы отправляемся.
Брасс был уже у двери.
— Помощник, парни в порядке?
— Бодры и здоровы. Капитан, вы никому не разрешали проносить на борт шутиху?
— Что-то не припомню.
— Это все, что я хотел знать. Ратт, ко мне!..
Ридра рассмеялась.
— Навигаторы?
— Готовы, — ответил Рон.
Где-то на заднем плане пробивался голос Молли:
— Вилитака, кулала, милале милее...
— Перестаньте, — сказала Ридра, — мы стартуем!
— Молли учит нас стихотворению на суахили, — объяснил Рон.
— О!.. Чувствователи?
— Ап-чхи! Я всегда говорил, Капитан, что нужно держать кладбище в чистоте. Однажды и вам оно может понадобиться. Джебел этого не учитывает... Но мы готовы.
— Пусть помощник пошлет вниз одного из парней со шваброй, Брасс.
— Все уже убрано, Капитан.
С мягким урчанием включились стасисгенераторы. Ридра откинулась на спинку кресла и, впервые за долгое время, расслабилась.
— Я не думала, что мы выберемся отсюда! — она повернулась к Батчеру, который жадно смотрел на нее. — Вы знаете, я нервная, как кошка, и чувствую себя не очень хорошо... О, дьявол, этот старт!.. — болезненность, которую она так долго отгоняла от себя, начала овладевать ее телом. — Я чувствую себя так, как будто меня раздирают на кусочки! Знаете, когда во всем сомневаешься, когда кажется, что чувства обманывают тебя... — даже дыхание причиняло ей боль.
— Я есмь, — мягко сказал он. — А вы суть.
— Не позволяйте мне сомневаться в этом, Батчер! Я и об этом начала задумываться... В моем экипаже есть шпион. Я ведь говорила вам об этом? Может, это Брасс, и он швырнет нас в другую Новую? — болезненность начала переходить в истерику. Она выхватила бутылку из рук Батчера. — Не пейте это! Д... д... дьявол — он может отравить нас! — она медленно встала с кресла. Все было охвачено красным туманом. — Или один из мертвых! Как... как я мо... могу... сражаться с призраком? — она боролась с тошнотой. С болью пришел страх. Она уже не могла ясно разглядеть лицо Батчера. — У... убить... убить нас! — прошептала она. — Ни вы... ни я...
Батчер медленно проговорил:
— Если вы будете с опасности, посмотрите в мой мозг и используйте то, что вам понадобится.
Но в ее мозгу бесконечно крутилась только одна картина: однажды она, Муэлс и Фобо ввязались в драку на Танторе. Она получила удар в челюсть и отлетела назад. И тут кто-то схватил зеркало с прилавка и швырнул в нее.
Ее собственное испуганное лицо с криком летело на нее и ударилось о протянутые руки... И когда она посмотрела в лицо Батчера, сквозь боль и Вавилон-17, это снова случилось с нею...

Часть четвертая 
Батчер 

Чтоб наконец в самом себе проснуться, 
Он повернуться захотел внутри себя. 
Но провода вцепились мертвой хваткой 
В глаза. Дробя суставы, языком 
Давясь, он начал просыпаться. 
Мы проснемся, когда сумеем повернуться до конца. 
Пронзенный током, выгнут позвоночник — 
Он законтачен крепко с потолком. 
Еще чуть-чуть... В созвездии разрядов, 
Из цепи вырывая позвонки 
И к полюсу стремительно взлетая, 
Двойник врезается со звоном в потолок. 
Цепь разомкнулась. Слезы высыхают, 
Шипя, на том, что прежде было сердцем 
И вырвано отныне из груди — 
Из груды опаленного металла. 
Вот медленно с тяжелым стуком на пол 
Легли осколки ребер, плеч и бедер. 
Они проснулись. 
Мы проснемся, 
Когда сумеем повернуться до конца 
Захлебываясь кровью, из утробы 
Своей он вырвался на мокрый пол, 
Рождаясь. 
М. Х. «Темный двойник»

Глава 1 

— Мы только что миновали зажим, Ка'итан. П'о этому п'оводу можем вып'ить?
Голос Ридры:
— Нет.
— Как вы себя чувствуете? Мне кажется уже все в п'орядке.
Голос Ридры:
— Голова цела. Руки-ноги на месте.
— Ха? Эй, Б'атчер, п'о-моему она разучилась говорить?
Голос Батчера:
— Нет.
— Оба вы кажетесь чертовски веселыми! Не п'рислать ли п'омощника, что'ы он взглянул на вас?
Голос Батчера:
— Нет.
— Отлично. Мы вошли в спокойную область и я могу выключиться на несколько часов. Что скажете?
Голос Батчера:
— А что сказать?
— Хотя бы «спасибо». Вы же знаете, что я парю здесь на хвосте.
Голос Ридры:
— Спасибо.
— Приходите в себя. Оставляю вас одних. Да, простите, если прервал что-нибудь.

Глава 2 

Батчер, я не знала! Я не могла знать!
И эхом в их мозгах пронесся крик: Не могла... Не могла. Этот свет...
Я говорила Брассу, говорила ему, что вы должны говорить на языке без слова «я», и сказала, что не знаю такого языка; но один такой был, совершенно ясно — Вавилон-17!..
Конгруэнтные синапсы гармонично двигались, до тех пор пока не возник образ, и она вывела его из себя, увидела его...
...Отбывая заключение в одиночной камере на Титане, он шпорой царапал на зеленой стене поверх непристойностей, написанных за два столетия заключенными, карту, которую обнаружат после его побега и которая уведет преследователей в противоположном направлении; она видела его камеру — четыре фута пространства, — где он был три месяца, пока его собственные шесть с половиной футов не были истощены от голода до сто одного фунта и где он медленно умирал в цепях голода.
На тройной веревке из слов она выбралась из тюрьмы: голод, лестница, столб; умирать, отличить, брать; цепи, изменения, шанс...
Он взял свой выигрыш у кассира и был уже готов двинуться к выходу по опустевшему ковру «Казино Космика», когда черный крупье преградил ему путь, со странной улыбкой глядя на его мешок, туго набитый купюрами.
— Не хотите ли попытаться еще, сэр? Могу предложить такое, что наверняка заинтересует игрока вашего класса. — Его проводили к магнитной трехмерной шахматной доске с глазированными керамическими фигурками.
— Вы играете против нашего компьютера. При каждой потерянной фигуре ставите тысячу кредитов. Если выигрываете фигуру, получаете столько же. Шах дает или отнимает у вас пять тысяч. Мат дает выигравшему тысячу ставок...
Это была игра, чтобы выровнять его чрезмерный выигрыш.
— Пойду домой и возьму деньги, — обратился он к крупье.
Тот улыбнулся и ответил:
— Дом настаивает, чтобы вы играли.
Она следила, очарованная, как Батчер пожал плечами, повернулся к доске и... в семь ходов дал компьютеру «детский мат». Они молча выдали ему миллион кредитов — и трижды пытались убить его, пока он добрался до выхода из казино. Им это не удалось, но этот спорт был даже лучше игры.
Наблюдая за его действиями и реакциями в этой ситуации, ее мозг бился внутри него, изгибаясь от боли или удовольствия, которые испытывал он, от чуждых эмоций, ибо они были лишены «я» — невыразительные, механические, соблазнительные, мифические. Батчер... 
Она пыталась прервать безудержное кружение.
«...если вы все время понимали Вавилон-17, — бушевало в ее мозгу, почему вы использовал и его для игры, для ограбления банка, а днем позже вы утратили все и даже не сделали попытки вернуть что-нибудь себе?»
— Себе? Там не было «я».
Она снова вошла в его мысли и повела его за собой по извивам памяти.
— Свет... вы делаете! Вы делаете! — кричал он в ужасе.
— Батчер, — спросила она, более привыкшая к эмоциональным водопадам слов, чем он, — на что похож мой мозг в вашем мозгу?
— Яркое, яркое движение! — вопил он в аналитической точности Вавилона-17, грубый как камень, чтобы выразить многочисленные образы, рисунки, их сочетание, и смещение, и разделение...
— Это значит быть поэтом, — объяснила она, моментально приводя в порядок мысленные течения. — Но поэт по-гречески значит создатель  или строитель. 
— Вот он! Этот рисунок. Ахххх! — такой яркий-яркий!
— Такая простая семантическая связь? — она была удивлена.
— Но греки были поэтами три тысячи лет назад, а вы — современный поэт. Вы соединяете слова на больших расстояниях, и их праздник слепит меня! Ваши мысли сплошной огонь, даже тени я не могу схватить. Они звучат как нежная мелодия, которая потрясает меня.
— Это потому, что вас никто и ничто не потрясало раньше. Но я польщена.
— Вы так велики внутри меня! Я вижу рисунок: преступное и артистическое сознание встречаются в одном мозгу с языком, как с нитью, между ними...
— Да, я начала думать о чем-то вроде...
— Летят мысли, имена Бодлер... Аххх!.. и Вийон.
— Это древние французские по...
— Слишком ярко! Слишком ярко! «Я» во мне недостаточно сильно, чтобы выдержать это. Ридра, когда я смотрю на ночь и звезды, то это всего лишь пассивный акт, но вы придаете всему такую окраску — даже звезды у вас окружены еще более яркими радугами!
— То, что вы воспринимаете, меняет вас, Батчер. Но это вам надо.
— Я должен... свет! В вас я вижу зеркало, в нем смешиваются картины, они вращаются и меняются!
— Мои стихи! — это было замешательство от внезапной наготы.
Определения «я» точные и величественные.
Она подумала:
— Вы зажигаете мои слова значениями, которые только мелькают для меня. Что меня окружает? Что такое я, окруженный вами?
Она видела его, совершающего грабеж, убийство, наносящего увечья, поскольку семантическая важность различия мой  и твой  была разрушена в столкновении синапсов.
— Батчер, я слышала, как оно звучало в ваших мускулах — это одиночество, которое заставило вас убедить Джебела извлечь наш «Рембо», просто чтобы иметь кого-нибудь рядом с вами, кто мог бы говорить на вашем аналитическом языке. По такой же причине вы старались спасти ребенка, — шептала она.
Образы замкнулись в ее мозгу.
Длинная трава шелестела у плотины. Луна Аленно освещала дивный вечер.
Плейнмобиль гудел, подрагивая мощным мотором. В нетерпении он коснулся рулевого колеса концом левой шпоры. Лилл извивалась около него, смеясь.
— Вы знаете, Батчер, если бы мистер Биг узнал, что вы направились сюда со мной в такую романтическую ночь, он был бы очень сердит. Вы действительно хотите взять меня с собой в Париж, когда закончите здесь свои дела?
Невыразимая теплота смешивалась в нем с нетерпение. Ее влажное плечо под его рукой, ее губы красны. Она собрала свои волосы цвета шампанского высоко над ухом. Ее тело возле него переливалось волнующими движениями, когда она поворачивала к нему лицо.
— Если вы обманите меня насчет Парижа, я скажу мистеру Бигу. Если бы я была умной девушкой, я подождала бы, пока вы возьмете меня туда, прежде чем позволить нам... подружиться, — дыхание ее благоухало в знойной ночи.
Он положил ей на плечо вторую руку.
— Батчер, заберите меня из этого горячего мертвого мира. Болота, пещеры, дождь! Мистер Биг пугает меня, Батчер! Возьмите меня от него в Париж! Только не надо притворяться. Я очень хочу уйти с вами, — она едва слышно хихикнула. — Я думаю, я... я вовсе не умная, после всего...
Он прижался ртом к ее губам — и сломал ей шею резким ударом ладони.
Она упала, глаза по-прежнему были открыты. Гиподермическая ампула, которую она собиралась вонзить ему в плечо, выпала из ее руки, покатилась и замерла у педали газа. Он отнес девушку на плотину и вернулся, до бедер вымазанный тиной. Усевшись он нащупал кнопку рации.
— Все кончено, мистер Биг.
— Хорошо. Я все слышал. Утром можете получить деньги. Очень опрометчиво было с ее стороны пытаться мешать мне из-за этих пятидесяти тысяч.
Плейнмобиль двинулся, теплый ветерок высушил тину на его руках, высокая трава расступалась со свистом перед лыжами.
— Батчер!..
— Но это мое, Рида.
— Я знаю. Но я...
— И я собирался добраться до мистера Бига двумя неделями позже.
— Куда вы обещали взять его?
— В игровые пещеры Миноса... И однажды я затаился...
...Хотя это его тело, прижалось к земле под зеленым светом Крета, дыша широко открытым ртом, чтоб не выдать себя никаким другим звуком, это было ее ожидание, ее страх, подавляемый в себе. Грузчик в своем красном комбинезоне остановился и вытер пот носовым платком. Быстрый шаг вперед, хлопок по плечу. Грузчик, удивленный, обернулся, и сильные руки сжались на его горле, шпора вспорола ему живот, и внутренности расплескались по платформе, а затем бежать под оглушительный вой тревожной сирены, прыгать через мешки с песком, сорвать цепь и швырнуть ее в изумленное лицо охранника, который обернулся и стоял с нелепо растопыренными руками...
— Проломил вход и убежал, — сказал он ей. — Маскировка подействовала, и охранники не смогли выследить меня в лавовых полях...
— Откройтесь мне, Батчер. Откройте мне все про побег.
— Это больно, поможет ли? Я не знаю...
— Но в вашем мозгу нет слов. Только Вавилон-17, как мозговой шум компьютера, занятого чисто синоптическим анализом.
— Да, теперь вы начинаете понимать...
...он дрожал в ревущих пещерах Диса, где был замурован девять месяцев, ел пищу любимого пса Лонни, потом самого Лонни; замерз, пытаясь преодолеть горы льда, пока внезапно планетоид не вышел из тени Циклопа, и сверкающая Церера загорелась в небе, так что через сорок минут талая вода в пещере доходила ему до пояса. Когда он, наконец, вытащил свои прыжковые сани, вода была горячей, а он — скользким от пота. Он на максимальной скорости прошел две мили до полосы сумерек, установив автопилот за мгновение до того, как, оглушенный жарой, потерял сознание. Это случилось за десять минут до наступления Божественных сумерек.
— Потерянного во тьме вашей утраченной памяти я должна найти вас, Батчер. Кем вы были до Нуэва-нуэва Йорка?
И он с нежностью повернулся к ней.
— Вы испуганы, Ридра? Как раньше...
— Нет, не как раньше. Вы научили меня кое-чему, и это изменило всю картину моего мира, изменило меня. Я думаю, что боялась раньше потому, что не могла делать то, что делали вы, Батчер. — Белое пламя стало голубым и дрожащим. — Но я боялась, потому что могла делать все это по собственным причинам, а не по вашему отсутствия причин, потому что я есмь, а вы суть.
Я много больше теперь, чем раньше думала о себе, Батчер, и не знаю, благодарить ли вас или проклинать за то, что вы показали мне.
А что-то внутри кричало, заикалось и стихало. Она повернулась в молчании взятом у него, и в этом молчании повисло ожидание, что он заговорит сам, впервые.
— Посмотрите на себя, Ридра.
Отраженная в нем, она увидела в себе растущий свет, тьму без слов, только шум — нарастающий! И выкрикнула имя и форму. Сломанные пластины на корабле!
— Батчер, эти ленты могли быть сделаны на моей консоли только в моем присутствии! Конечно!..
— Ридра, мы сможем контролировать их, если сможем их назвать!
— Как, сейчас? Мы сначала должны назвать себя. А вы не знаете, кто вы!
— Ваши слова, Ридра. Сможем ли мы как-нибудь использовать ваши слова, чтобы узнать — кто я?
— Не мои слова, Батчер. Но, может быть, ваши, может Вавилон-17.
— Нет...
— Я есмь, — прошептала она, — верьте мне, Батчер, а вы — суть.

Глава 3 

— Штаб-квартира, капитан. Взгляните через чувственный шлем. Эти радиосети очень похожи на фейерверк, а разобщенные сказали, что они пахнут, как яичница с ветчиной. Эй, спасибо, что вымели пыль. Когда я был жив, у меня была склонность к сенной лихорадке...
Голос Ридры:
— Экипаж высаживается с Капитаном и Батчером. Экипаж берет их с собой к генералу Форестеру, вместе, и не позволит, чтобы их разлучили.
Голос Батчера:
— В каюте капитана на столе лежит катушка с записью грамматики Вавилона-17. Помощник отправит катушку, причем немедленно, доктору Маркусу Т'мварба на Землю специальной почтой. Затем он предупредит доктора Т'мварбу по стелларофону, что катушка послано, в какое время и какого ее содержание.
— Брасс, помошник! Здесь что-то неладно! — голос Рона перекрыл сигнал Капитана. — Вы слышали, что они когда-нибудь так разговаривали? Эй, Капитан Вонг, в чем дело?...

Часть пятая 
Маркус Т'мварба 

Старея, я становлюсь, как Ноябрь. 
Беспомощным грузом годов к настоящему. 
Погруженный в кристальные мечты 
Я прохожу под застывшей белой линией деревьев, 
И сухие листья рассыпаются в прах от моих тихих шагов. 
Этот звук вызывает во мне слово «страх». 
Он и ветра дыханье — вот все, что я слышу сейчас. 
И я воздух холодный пытаю: 
«Есть ли слово что даст мне свободу?» 
«Изменение» — ветер шепнул, и добавило солнце: «Запомни». 
М. Х. «Электра»

Глава 1 

Катушка с записью, строгий приказ генерала Форестера — и через тридцать секунд разъяренный доктор Т'мварба достиг кабинета Даниэля Д. Эпплби.
Эпплби возился с плоским ящиком, когда шум снаружи заставил поднять его голову.
— Майкл, — сказал он в интерком. — Что это?
— Какой-то сумасшедший, утверждающий, что он психиатр.
— Я не сумасшедший! — громко сказал доктор Т'мварба. — Но я знаю, сколько требуется времени для доставки пакета из штаб-квартиры Администрации Союза на Землю! Он должен был достигнуть моей двери еще с утренней почтой, а это значит, что его задержали, и это сделали вы. Впустите меня.
Дверь распахнулась, и он вошел.
Майкл сзади вытягивал шею.
— Дан, прошу прощения. Я позову...
Доктор Т'мвамба указал на стол и сказал:
— Это мое. Отдайте.
— Не беспокойтесь, Майкл, — сказал таможенник, и дверь закрылась. Добрый день, доктор Т'мвамба. Присядьте пожалуйста. Это адресовано вам, не так ли? И не удивляйтесь, что я знаю вас. Я руковожу отделом безопасности и интеграции психоиндексов, и у нас все в отделе знают ваши блестящие работы по дифференциации шизоидов. Рад с вами познакомиться.
— Почему я не могу получить свой пакет?
— Одну минутку, я узнаю, — пока он брал со стола листок, Т'мвамба схватил коробку с записью и сунул в карман.
— Теперь вы можете объяснить.
Чиновник раскрыл бумагу.
— «Не исключено, — он читал, прижимая колено к столу, чтобы скрыть нарастающую злость, — что вы получите... гм, сможете получить ленту, если сегодня же вечером вылетите в штаб-квартиру Администрации на „Полуночном Ястребе“ и захватите ленту с собой. Ваш билет заказан, искренне благодарю за сотрудничество. Генерал К. Дж. Форестер».
— Зачем?
— Здесь не сказано. Боюсь, доктор, что пока вы не дадите согласия, я не смогу выдать вам посылку. И мы будем вынуждены отослать ее назад.
— У вас есть хоть малейшее представление о том, чего они хотят?
Чиновник пожал плечами:
— От кого посылка?
— Вероятно, от Ридры Вонг.
— Вонг? — чиновник встал. — Поэтесса Ридра Вонг? Вы тоже знакомы с ней?
— Я ее консультант по психиатрии с двенадцати лет. А кто вы?
— Я Даниэл Д. Эпплби. Если бы я знал, что вы друг Ридры, я сам навестил бы вас, — он едва удерживался, чтобы не впасть в фамильярность. — Если вы отправляетесь на «Ястребе» то у вас будет масса времени до отлета.
А я сегодня рано заканчиваю работу. Я хочу сходить в одно место... ну, в транспортный город. Почему вы сразу не сказали, что знали ее раньше? Я иду в одно хорошее местечко. Неплохая еда и хорошая выпивка... Вы следите за борьбой? Большинство людей считает ее незаконной, но посмотрим, что вы скажете, когда ее увидите! Сегодня вечером сражаются Рубин и Питон. Если только вы решитесь последовать за мной, я уверен, вы будете очарованы. Я успею доставить вас на «Ястреб» вовремя.
— Думаю, что мне знакомо это место.
— Спуск в подвал, где под потолком висит большой шар, в котором происходят схватки, верно?.. — в возбуждении он наклонился вперед. — В сущности, впервые меня привела туда Ридра.
Доктор Т'мварба заулыбался.
Таможенник ударил ладонью по столу.
— Мы отлично проведем время! Просто отлично, — он прищурил глаза. — Даже можем взять одну из этих... — он трижды щелкнул пальцами, — из сектора Разобщенных? Это, вообще-то, тоже незаконно, но давайте сходим туда вечером...
— Идемте, — засмеялся доктор. — Ужин и выпивка — лучшая мысль за весь день! Я умираю с голода и уже четыре месяца не видел хорошей схватки.

* * * 

— Никогда не бывал здесь раньше, — сказал таможенник, когда они вышли из монорельса. — Хотел сделать заказ, но мне сказали, что это ни к чему: просто приходите и все — мы открыты до шести.
Они пересекли улицу и миновали газетный киоск, у которого потрепанные и небритые грузчики просматривали бюллетень предстоящей борьбы. Три звездоплавателя в зеленых мундирах брели по тротуару, взявшись за руки.
— Вы знаете, — говорил таможенник, — я долго боролся с собой — мне хотелось это сделать с самого первого вечера. Но все странное и непривычное не годилось для нашего отдела. И тогда я сказал себе, что сделаю что-нибудь простенькое, что можно прикрыть мундиром на службе. Вот мы и пришли.
Он распахнул двери «Пластиплазм Плюс» (Приложения, Надписи и Исправления Тела).
— Вы знаете, я всегда хотел спросить у какого-нибудь специалиста: нет ли в таком стремлении чего-нибудь патологичного?
— Вовсе нет.
Девушка с голубыми глазами, губами, волосами и крыльями сказала:
— Входите. Не желаете ли сначала ознакомиться с нашим каталогом?
— О, я отлично знаю, что мне нужно! — заверил ее таможенник. — Сюда?
— Совершенно верно.
— Психологически очень важно, — сказал доктор Т'мварба, — чувствовать власть над своим телом, знать, что вы можете изменить его, сменить форму.
Шестимесячная диета или программа наращивания мышц может дать такое же чувство удовлетворения. То же самое делают с вами новый нос, подбородок, чешуя или перья.
Они оказались в комнате с операционными столами.
— Чем могу быть полезен? — с улыбкой спросил косметохирург-полинезиец в голубом халате. — Ложитесь сюда.
— Я только жду, — отказался доктор Т'мварба.
— По вашему каталогу номер 5463, — заявил таможенник. — Я хочу это сюда, — и он шлепнул левой рукой по своему правому предплечью.
— О, да! Мне это тоже нравится. Минутку, — хирург открыл крышку стола. Сверкнули инструменты.
Он отошел к дальней стенке, где за стеклянными дверями холодильной установки виднелись покрытые инеем пластиковые формы. Вернулся хирург с подносом, полным различных деталей. Единственной различимой деталью была передняя половинка миниатюрного дракона с бриллиантовыми глазами, сверкающими чешуйками и светящимися крыльями — в длину он был чуть меньше двух дюймов.
— Мы подсоединим его к вашей нервной системе, и вы сможете заставить его свистеть, шипеть, хлопать крыльями и пускать искры, хотя для ассимиляции может потребоваться несколько дней. Не удивляйтесь, если вначале он будет только рычать — причина все та же, как и при пересадке обычных органов... Снимите, пожалуйста, куртку.
Таможенник начал раздеваться.
— Мы блокируем чувствительность вашего плеча... Вот так — это нисколько не больно, верно? О, это местный наркоз — мы должны все проделать чисто. Теперь сделаем продольный разрез... если вам это неприятно, лучше не смотрите, разговаривайте со своим другом. Это займет всего несколько минут... О, не обращайте внимания, это всего лишь некоторая активизация резервов вашего организма для быстрейшего приживления... Еще разок... Отлично. Это ваш плечевой сустав. Я знаю: странно видеть собственную руку без него. Сейчас на его место мы поставим прозрачную пластиплазмовую клетку. Действует почти также, как плечевой сустав, соединяясь с теми же мускулами. Смотрите: здесь желобки для ваших артерий... Подвигайте подбородком, пожалуйста... Если хотите наблюдать, смотрите в зеркало... Теперь завернем края... Повязка должна сохраняться несколько дней, пока клетка не срастется с телом. Если не будете делать резких движений, все пойдет нормально... А теперь я присоединю этого зверька к вашим нервам. Будет больно...
— Ммммм! — таможенник привстал.
— Сидите, сидите! Все в порядке... Вот этим маленьким ключом открывается клетка. Вы научите его выходить и проделывать разные фокусы, но не будьте нетерпеливым — на это потребуется некоторое время... А сейчас я возвращаю чувствительность вашей руке... — хирург соединил электроды и таможенник присвистнул.
— Да, немного жжет. Так будет примерно с час. Если появится краснота или воспаление, пожалуйста, сразу же придите к нам. Все, что проходит через эту дверь, тщательно стерилизуется, но раз в пять лет обязательно кто-нибудь да пронесет инфекцию... Можете надеть куртку...
Когда они шли по улице, таможенник бережно придерживал плечо.
— Вы знаете, они клянутся, что не будет никакой разницы, — его лицо скривилось. — У меня немеют пальцы. Как вы думаете, он не повредил мне нерв?
— Сомневаюсь, — сказал Т'мварба. — Вы поменьше вертитесь, сползет повязка. Пойдемте поедим.
Таможенник ощупывал плечо.
— Странно получить здесь дыру в три дюйма и по-прежнему действовать рукой.

* * * 

— Итак, — сказал доктор Т'мварба, склоняясь над кружкой. — Ридра вначале привела вас в Транспортный город?
— Да. Она набирала экипаж для правительственной экспедиции. Я должен был только одобрить индексы. Но в тот вечер кое-что случилось.
— Что же именно?
— Я видел самых диких, самых странных людей в своей жизни. Они думают по-другому, действуют по-другому и даже любят по-другому. И они заставили меня смеяться и сердиться, и чувствовать себя безмерно счастливым, и бесконечно грустным, и даже слегка влюбленным, — он взглянул сферу под сводом. — И больше они уже не казались мне дикими и странными.
— У вас установились отношения в тот вечер?
— Наверное, слишком самонадеянно было бы назвать ее по имени... Но я чувствую, что она... она — мой друг. Я — одинокий человек... в городе одиноких людей, и если находишь место, где... где тебя принимают, то приходишь туда снова и снова, чтобы все повторилось.
— И повторялось?
Дэниэл Д. Эпплби посмотрел вниз и начал расстегивать куртку.
— Давайте поедим, — он бросил куртку на спинку стула и посмотрел на клетку с драконом в своем плече. — Вы приходите снова и снова... — он неуверенно взял куртку в руки, подержал несколько мгновений и решительно бросил назад на спинку стула. — Доктор Т'мварба, вы хоть чуть-чуть догадываетесь, зачем нас просят явиться в штаб-квартиру Администрации?
— Я уверен, что это касается Ридры и этой катушки с записью.
— Вы сказали, что вы ее врач. Надеюсь, этот вызов не связан с вашей профессией. Будет ужасно, если с ней что-нибудь случилось. Я этого не переживу. Она так много сказала мне за один вечер, и так просто, — он засмеялся и провел пальцами по краю клетки. Дракон внутри зашевелился. — И при этом она почти не смотрела на меня, даже не замечала.
— Надеюсь, с ней все в порядке, — сказал доктор Т'мварба. — Ей лучше быть в порядке.

Глава 2 

Перед посадкой «Полуночного ястреба» он попросил капитана связать его с контрольной службой полетов.
— Я хочу знать когда прибыл «Рембо».
— Минутку, сэр... Он вообще не прибыл. По крайней мере последние шесть месяцев о нем ничего не слышно. Потребуется некоторое время, чтобы проверить полные списки...
— Не надо. Прошло всего несколько дней. Вы уверены, что капитан Ридра Вонг не швартовалась недавно?
— Вонг? Она прибыла вчера, но не на «Рэмбо». Это был боевой корабль без опознавательных знаков. Произошла некоторая путаница, поскольку серийный номер с его двигателя был стерт... Возможно, он был украден...
— Капитан Вонг чувствовала себя хорошо, когда сошла в порту?
— Она, по-видимому, передала командование... — голос замолчал.
— Ну?
— Простите, сэр. Эти сведения не подлежат разглашению. Я не сразу заметил пометку... Я не могу вам дать дальнейшие разъяснения. Их разрешено давать только официальным лицам.
— Я доктор Маркус Т'мварба, — сказал доктор, сомневаясь, подействует ли это.
— О, здесь есть запись, касающаяся вас, доктор. Но в списке допущенных вас нет.
— Так что же мне делать?
— Есть распоряжение немедленно направить вас к генералу Форестеру.

* * * 

Час спустя он уже входил в кабинет генерала.
— Что случилось с Ридрой?
— Где запись?
— Если Ридра хотела, чтобы именно я получил ее, то у нее были для этого какие-то причины. Если бы она хотела отдать ее вам, она бы так и сделала. Поверьте, вам не получить запись, пока я ее сам не отдам.
— Я ожидал от вас большего желания сотрудничать, доктор.
— Я хочу сотрудничать. Я здесь, генерал Форестер, по вашему вызову. Но пока я не буду точно знать, что происходит, вы ничего от меня не добьетесь.
— Сугубо гражданское отношение, — сказал генерал, подходя к столу. — В последнее время с этим все чаще и чаще приходится сталкиваться. Не знаю, нравится ли мне это, — звездоплаватель в зеленом мундире сел на край стола, задумчиво ощупывая звезды на воротнике. — За долгое время мисс Вонг была первым человеком, которому я не смог сказать: сделай то, сделай это и будь проклят, если спросишь о последствиях. В первый раз, когда я говорил с ней о Вавилоне-17, я ожидал, что просто передам ей записки, а она вернет мне текст уже на английском. Она же спокойно сказала мне: нет, вы должны рассказать мне все. Вначале это вызвало во мне раздражение — мне уже много лет никто не говорил: ты должен, — его руки опустились, как бы защищая себя. (Защищая? Это Ридра научила меня истолковывать движения? — удивился на мгновение Т'мварба.) — Так легко оказаться запертым в своем кусочке мира.
Когда голос прорывает этот мир — это важно. Ридра Вонг... — генерал замолчал, и выражение его лица заставило доктора Т'мварбу похолодеть.
— Что с ней, генерал? Она больна?
— Не знаю, — ответил генерал. — В соседнем помещении находятся... женщина и мужчина. Я не могу сказать вам, является ли эта женщина Ридрой Вонг. Это, определенно не тот человек, с которым я однажды на Земле говорил о Вавилоне-17.
Но Т'мварба уже распахивал дверь.
Двое посмотрели на него. Мужчина был массивно-грациозен, с янтарными волосами. Каторжник, как понял доктор по клейму на плече. Женщина...
Доктор уперся кулаками в бока.
— Отлично, и что же тебе сказать?
Она сказала:
— Нет понимания.
Частота дыхания, манера складывать руки, наклон плеч — детали, смысл и важность которых она тысячи раз демонстрировала ему: он понял их чрезвычайную важность. На мгновение он захотел, чтобы Ридра никогда не учила его, потому что все эти детали исчезли, и отсутствие их было хуже шрамов и уродств. Он начал голосом, который обычно предназначался только для нее, которым он ругал и хвалил ее:
— Я хотел сказать: если это шутка, сердечко мое, то я тебя отшлепаю, — но закончил голосом для чужих, голосом для продавцов. Т'мварба почувствовал себя неуверенно. — Если вы не Ридра Вонг, тогда кто же?
Она сказала:
— Нет понимания вопроса. Генерал Форестер, этот человек — доктор Маркус Т'мварба?
— Да, это он.
— Послушайте, — доктор Т'мварба повернулся к генералу, — я уверен, что вы сверяли отпечатки пальцев, уровень метаболизма, сетчатку глаза и другие методы идентификации...
— Это тело Ридры Вонг, доктор.
— Ладно. Гипноз, экспериментальное внушение, пересадка коры... Вы знаете другие способы пересадки мозга в чужое тело?
— Да. Семнадцать. Но у Ридры нет признаков ни одного из них, — генерал сделал шаг к двери. — Она ясно дала понять, что хочет поговорить с вами наедине. Я буду поблизости, — и он закрыл дверь.
Женщина мигнула и сказала:
— Сообщение от Ридры Вонг, дословная передача без понимания смысла, — внезапно ее лицо приобрело знакомое выражение и оживленность. Сцепив руки, она слегка наклонилась вперед. — Моки, я рада, что ты здесь, я долго не продержусь... Слушай: Вавилон-17 более или менее подобен оноффу, алголу или фортрану. Я действительно обладаю даром телепатии, но научилась держать это свойство под контролем. Я... мы приняли меры по поводу попыток диверсий с Вавилоном-17. Но мы пленники, и если ты хочешь освободить нас, забудь обо мне. Используй то, что в конце записи. И обязательно узнай, кто он такой! — она указала на Батчера.
Окаменелость вернулась на ее лицо. Это изменение заставило доктора затаить дыхание. Он потряс головой и рванулся в кабинет генерала.
— Кто этот уголовник? — спросил он.
— Мы как раз это устанавливаем. Надеюсь, рапорт скоро будет лежать на моем столе... А вот и он, — генерал повернулся к вспыхнувшему экрану. Так... Не скажете ли мне, что такое онофф, алгол, фортран?
— Для уверенности подслушивали в замочную скважину, — хмыкнул Т'мварба и сел в надувное кресло у стола. — Это древние, двадцатого столетия, языки, которые использовались для программирования компьютеров и использовались только для работы с машинами. Онофф — простейший из них. Он все сводил к комбинации двух слов: да и нет, или к двоичной нумерации. Остальные посложнее.
Генерал кивнул, заканчивая расшифровку сообщения.
— Этот парень прибыл с Ридрой на украденном корабле-пауке. Экипаж крайне огорчился и запротестовал, когда мы попытались развести их по разным помещениям, — он пожал плечами. — Это что-то психическое, и мы не стали настаивать — оставили их вместе.
— А где экипаж? Не может ли он помочь нам?
— Экипаж? Это все равно, что говорить с героями ваших детских кошмаров. Транспортники... Кто говорит с подобными людьми?
— Ридра это умела, — сказал доктор Т'мварба. — И я хотел бы попробовать.
— Как хотите. Мы держим их в штаб-квартире, — он снова взглянул на сообщение. — Странно. Здесь перечисление событий его жизни за последние пять лет. Начал с мелкого воровства, тюремное заключение, постепенно перешел к более крупным делам. Ограбление банка... — генерал покусал губу и добавил с некоторым уважением. — Он провел два года в тюремных пещерах Титана, бежал. Да, этот парень кое-чего стоит! Исчез в Зажиме Спецелли, где либо погиб, либо завербовался на теневой корабль... Но вот что странно — до декабря шестьдесят первого похоже, что он вообще не существовал. Обычно его называют Батчер...
Вдруг генерал лихорадочно стал рыться в ящике своего стола. Наконец, он извлек оттуда папку и положил перед собой.
— Крето, Земля, Минос, Каллисто, — читал он, — Алеппо, Олимпия, Парадиз, Дис! — он стукнул кулаком по столу.
— Что это? Маршрут Батчера до того как он попал на Титан?
— Похоже, что так. Но кроме того, именно в этих местах происходили диверсии, которые начались с декабря шестьдесят первого! Мы только недавно связали их с Вавилоном-17. Мы работали над последним «несчастным случаем», а потом подняли материалы о предыдущих и везде обнаружили сообщения о радиоперехватах. Как вы думаете, мисс Вонг привезла нам диверсанта?
— Возможно, только это не Ридра.
— Ну что ж, я думал, что вы так и скажете.
— По аналогичным причинам я уверен, что этот мужчина не Батчер.
— Тогда кто же?
— Пока не знаю. Но его личность во что бы то ни стало необходимо установить, — он встал. — Где я смогу увидеться с экипажем Ридры?

Глава 3 

— Хорошенькое место! — сказал Калли, когда они вышли из лифта на верхнем этаже башни Союза.
— Хорошее, — согласилась Молли.
Официант в белом фраке подошел к ним по ковру из виверры, искоса взглянул на Брасса и спросил:
— Они с вами, доктор Т'мварба?
— Да. Для нас заказана ниша у окна. Принесите все прямо туда.
Официант кивнул и отвел доктора и членов экипажа Ридры к высокому арочному окну, выходящему на площадь Союза. Несколько человек обернулись, провожая их взглядами.
— Штаб-квартира Администрации Союза может быть очень приятным местом, — сказал доктор Т'мварба с улыбкой.
— Если есть деньги, — добавил Рон. Он откинул голову, рассматривая сине-черный потолок, огоньки там складывались в созвездия, видимые с Риммика. — Я читал о таких местах, но никогда не думал, что сам когда-нибудь сюда попаду.
— Да, я хотел бы привести сюда парней, — проворчал помощник. — А то они думают, что лучше приема у барона ничего не бывает.
В алькове официант отодвинул для Молли кресло.
— Барон Вер Дорко с Военного Двора?
— Да, — сказал Калли. — Жареный барашек, отличные вина, великолепные фазаны! И никто их не попробовал, — он покачал головой.
— Одна из досадных привычек аристократии, — со смехом сказал Т'мварба. — Но аристократов осталось немного, большинству хватает ума отбросить свои титулы.
— Последний хозяин оружия в Амседже, — сказал помощник.
— Я читал сообщение о его смерти. Ридра была там?
— Мы все были. Дикий был вечер!
— Но что же там произошло?
Брасс покачал головой.
— Ну... Капитан отправился раньше...
Когда он кончил рассказывать о происшествии, доктор Т'мварба откинулся в кресло.
— В газетах этого не было, — сказал он. — А что это за ТВ-55?
Брасс пожал плечами, но тут послышался щелчок, и в ухе доктора ожил микрофон связи с разобщенными.
— Это человеческое существо, которое с рождения находится под контролем, — сказал Глаз. — Я был с капитаном Вонг, когда барон демонстрировал его.
Доктор Т'мварба кивнул.
— Можете вы еще что-нибудь рассказать?
Помощник, пытавшийся устроиться в кресле поудобней, теперь лег животом на край стола.
— Зачем?
Остальные молча ждали. Помощник продолжал:
— Зачем мы рассказываем ему это? Он отправится назад и выдаст все военным.
— Верно, — сказал Т'мварба. — Я расскажу им все, что может помочь Ридре.
Рон резко отставил от себя стакан.
— Военные не могут относиться к нам хорошо, док, — объяснил он.
— Они не повели бы нас в такой ресторан, — Калли заткнул салфетку за цирконовое ожерелье, которое надел ради такого случая. Официант поставил на стол блюдо с жареным картофелем и шницелями.
Молли удивленно разглядывала длинный красный стручок.
— Кетчуп, — объяснил доктор Т'мварба.
— О! — сказала Молли и отложила его.
— Сюда следовало бы привести Чертенка, — помощник откинулся на спинку кресла и взглянул на доктора. — Он мастер готовить пищу из суррогатов, а здесь настоящая еда. После этого, готов поклясться, он выбежал бы из камбуза, как будто его там укусили.
Брасс спросил:
— Что случилось с Капитаном?
— Не знаю. Но если вы расскажите мне все, что знаете, у меня будет больше возможностей что-либо предпринять.
— А мы не хотим, чтобы вы что-нибудь делали для нее. На корабле был шпион. Мы все знаем об этом. Он дважды пытался уничтожить корабль. Думаю, что именно он отвечает за то, что произошло с Капитаном и с Батчером.
— Мы все так думаем, — подтвердил помощник.
— Этого вы и не хотели говорить военным?
Брас кивнул.
— Если бы не Батчер, — снова щелкнул микрофон, — мы бы вернулись в нормальное пространство в центре Новой. Батчер убедил Джебела выловить нас и взять на борт.
— Так, — доктор Т'мварба обвел сидящих за столом. — Один из вас шпион?
— Может, это кто-то из парней, — сказал помощник. — Он не обязательно находится за этим столом.
— Если так, — сказал доктор Т'мварба, — то все равно я буду говорить с вами. Генерал Форестер ничего не добился. Но Ридра нуждается в помощи. Это очень просто.
Брасс прервал затянувшееся молчание.
— В схватке с захватчиками я потерял корабль, весь взвод парней и половину офицеров. Я хорошо дрался и был хорошим пилотом для любого капитана-транспортника, хотя та схватка с захватчиками могла сделать меня человеком, приносящим несчастья. Капитан Вонг не из нашего мира. Но откуда бы она ни пришла, она просто сказала: «Мне понравилась ваша работа и я нанимаю вас». Я ей благодарен.
— Она так много знает, — сказал Калли. — И это самый увлекательный полет, в котором я когда-либо участвовал. Она проламывалась сквозь миры и брала нас с собой. Когда в последний раз меня приглашали на обед к барону? А на следующий день я обедал с пиратами. И вот я здесь. Я хочу ей помочь.
— Калли слишком прислушивается к своему животу, — прервал его Рон. — Капитан Вонг заставляет думать, док. Она заставила меня думать о Молли и Калли. Вы знаете, она была в тройке с Муэлом Араплайдом — тем парнем, что написал «Имперскую Звезду»? Должно быть, знаете, раз вы ее доктор... Во всяком случае, начинаешь думать, что, может быть, люди, живущие в других мирах, как сказал Калли, люди, которые пишут книги и делают оружие — эти люди реальны. Если вы верите в них, вам легче поверить и в себя. И если тот, кто сделал это с вами, нуждается в помощи, то вы не раздумывая бросаетесь на помощь.
— Доктор, — сказала Молли. — Я была мертва. Она оживила меня. Что я должна сделать?
— Вы должны рассказать мне все, что знаете о Батчере.
— О Батчере? — спросил Брасс. Остальные тоже были поражены. — Почему о нем? Да мы и не знаем ничего, только то, что он был в дружеских отношениях с Капитаном.
— Вы три недели были с ним на одном корабле. Расскажите все, что вы видели.
Они молча переглянулись.
— Есть ли хоть какие-нибудь сведения о том, откуда он?
— Титан, — сказал Калли. — Знак на руке.
— Нет. До Титана. По крайней мере, на пять лет раньше?.. Проблема в том, что этого не знает и сам Батчер.
Они опять ошеломленно переглянулись. Брасс сказал:
— Его язык. Ридра мне говорила, что изначально Батчер говорил на языке, в котором нет слова «я».
Вновь щелкнул микрофон Лишенных Тела:
— Она научила его говорить «я» и «вы». Они гуляли вечером по кладбищу, а мы парили над ними...
— «Я», — сказал Т'мварба. — В этом что-то есть. Интересно. Мне казалось, что я знаю о Ридре все. Но оказывается, я знаю так мало...
Снова ожил микрофон.
— Вы знаете о говорящем скворце?
Т'мварба изумился.
— Разумеется. Я же был там.
Послышался смех.
— Но она никогда не говорила вам, чего она испугалась.
— Это была истерика, вызванная предыдущим потрясением...
Привидение засмеялось вновь.
— Червяк, доктор Т'мварба! Она вовсе не боялась птицы. Она испугалась телепатического впечатления об огромном земляном черве, ползущем на нее, испугалась картины, которую воображала птица.
— Она сказала это вам... И никогда не говорила мне, — с горечью произнес доктор.
— Миры, — повторил призрак. — Миры существуют у вас пред глазами, а вы их не замечаете. Эта комната может быть полна фантомами, но вы этого не увидите. Даже экипаж не знает того, что мы сейчас вам сказали. Но капитан Вонг никогда не пользовалась микрофонами. Она нашла способ разговаривать с нами без приборов. Она прорвалась сквозь миры и соединилась с нами. И оба мира стали от этого богаче.
— Но все же кто-то в мире — моем или вашем — должен мне сказать, откуда пришел Батчер... — вдруг он засмеялся. Все удивленно уставились на него. — Червь! «Где-то в раю теперь червь, червь...» — это из ее раннего стихотворения. А мне никогда не приходило в голову.

Глава 4 

— Мне полагается радоваться? — поинтересовался доктор Т'мварба.
— Вам полагается быть заинтересованным, — ответил генерал Форестер.
— Вы посмотрели на гиперстатическую карту и обнаружили, что, несмотря на то, что все диверсии за последние годы происходили в обычном пространстве, все они лежат на крейсерской дистанции от Зажима Спецелли, на расстоянии одного прыжка. Вы также обнаружили, что пока Батчер был на Титане, диверсий не было. Иными словами, вы установили высокую вероятность того, что именно Батчер отвечает за все это. Но мне не хочется радоваться.
— Почему?
— Потому, что он слишком важная персона.
— Важная?
— Да, важная... для Ридры. Экипаж сказал мне об этом.
— Он? — затем пришло понимание. — Он?  О нет... не может быть. Нет. Грабежи, диверсии, убийства... Я хочу сказать, что он...
— Вы не знаете, кто он, — доктор встал с кресла. — Вы дадите мне возможность проверить одну идею? Она должна сработать.
— Я все еще не понимаю чего вы хотите.
Доктор Т'мварба вздохнул.
— Прежде всего я хочу поместить Ридру, Батчера и нас с вами в самую глубокую, самую недоступную, самую охраняемую темницу штаб-квартиры Администрации.
— Но у нас нет темн...
— Не обманывайте меня, — спокойно сказал Т'мварба. — Вспомните, вы ведь ведете войну.
Генерал нахмурился.
— Зачем вся эта секретность?
— Потому что этот парень многого стоит. Если бы рядом со мной были все Вооруженные Силы Союза, я был бы спокойнее. Тогда я бы знал, что у нас есть шанс.

* * * 

Ридру посадили в одном углу тюремной камеры, Батчера — в другом. Оба были привязаны пластиковыми ремнями к наглухо привинченным к стенам сиденьям. Доктор Т'мварба следил за тем, как из камеры выкатывают оборудование.
— Никаких темниц, никаких пыточных камер, а, генерал? — он взглянул на кровавое пятно, которое стирали с пола у его ног, и покачал головой. Было бы хорошо, если бы камеру промыли кислотой и продезинфицировали...
— У вас есть все необходимое, доктор? — спросил генерал, не обращая внимания на его замечания. — Если вы изменили свои намерения, то через пятнадцать минут здесь будет множество специалистов.
— Здесь мало места, — сказал Т'мварба. — Я получил девять специалистов в компактном виде, — он положил руку на компьютер.
— Вы говорили, — сказал генерал, — что необходима максимальная безопасность. Я могу собрать здесь двести пятьдесят мастеров айкидо.
— У меня черный пояс по айкидо, генерал, и думаю, что вдвоем мы справимся.
Генерал поднял брови.
— Я сам занимаюсь каратэ, айкидо я никогда не понимал. А у вас черный пояс?
— И у Ридры тоже. Я не знаю, что может Батчер, поэтому предпочел крепко привязать их.
— Хорошо, — генерал дотронулся до дверного косяка. Металлическая плита медленно опустилась. — В нашем распоряжении пять минут. — Плита коснулась пола, и щель между ней и порогом исчезла. — Края сварены. Мы в центре двенадцати слоев защиты, причем все они непреодолимы. Никто не знает даже расположения этого места, включая и меня.
— После лабиринтов, через которые мы прошли, я тоже не знаю, — сказал Т'мварба.
— На случай, если кто-нибудь захочет засечь нас, мы автоматически перемещаемся каждые пятнадцать секунд... Он не вырвется отсюда, — генерал указал на Батчера.
— Я скорее хотел бы быть уверенным, что никто не ворвется сюда.
— Начинайте.
— У Батчера амнезия, если верить докторам на Титане. Это значит, что его сознание занимает только часть его мозга, а все, что происходило до шестьдесят первого года, блокировано. Вот эта штука, — он надел на голову Батчера металлический шлем, — создаст серию «неприятностей» в его сознании, и оно будет вынуждено прорваться из изоляции в остальную часть мозга.
— А что если между этим участком коры и мозгом просто нет связи?
— Если будет в полной мере неприятно, то установятся новые связи.
— При той жизни, которую он вел, — заметил генерал, — мне трудно представить себе, что ему может быть неприятно.
— Онофф, алгол, фортран, — сказал доктор Т'мварба, — обычно создают ситуацию «змея в мозге». Однако с мозгом, который не знает слова «я», тактика страха не подействует.
— Тогда что же?
— Онофф, алгол и фортран. С помощью парикмахера и того факта, что сегодня среда.
— Доктор Т'мварба, я не изучал ваш психоиндекс...
— Я знаю, что делаю. Ни один из этих языков для компьютера не знает слова «я». Это делает невозможным такие предложения, как «Я не могу решить эту проблему», или «Я не понимаю», или «Я не хочу напрасно тратить свое время». Генерал, в маленьком городке на испанской стороне Пиренеев есть лишь один цирюльник. Цирюльник бреет всех мужчин в городе, которые не бреются сами. Кто же бреет цирюльника?
Генерал нахмурился.
— Вы не верите мне? Но, генерал, я всегда говорю правду. За исключением среды. По средам любое мое утверждение — ложь.
— Но сегодня среда! — воскликнул генерал, начиная выходить из себя.
— Как убедительно! Ну, ну, генерал, успокойтесь, а то у вас посинело лицо.
— Я абсолютно спокоен!
— Ну, ну... Отвечайте только да или нет: прекратите ли вы бить свою жену?
— Будь я проклят, если смогу ответить на такой вопрос!..
— Ну, ладно. Пока вы думаете о жене и о среде, скажите, кто же бреет цирюльника?
Генерал резко рассмеялся.
— Парадоксы! Вы хотите начинить его парадоксами, чтобы он боролся с ними?
— Если так поступить с компьютером, то он просто перегорит, как только столкнется с парадоксом, если только его не запрограммировали на отключение.
— Предположим, что он решится на разобщение?
— Разве это меня остановит, — доктор указал на другую машину. — И для этого у меня есть средство.
— Но как вы узнаете, какие парадоксы ему подсунуть? Те, что вы сказали мне...
— Их — нет. Помимо всего прочего они существуют только в английском и еще нескольких аналитических языках. Парадоксы существуют в лингвистической манифестации языка, которым они выражены. В парадоксе об испанском цирюльнике слово «все» и заключает в себе противоречие. То же самое и в других парадоксах. Лента, которую послала мне Ридра, содержит грамматику и словарь Вавилона-17. Удивительно! Это наиболее аналитический из всех существующих языков. Но это одновременно означает и огромное количество парадоксов, поистине изумительных парадоксов! Ридра заполнила конец ленты наиболее остроумными из них. Мозг, ограниченный Вавилоном-17, эти парадоксы сожгут или...
— Или заставят установить связи с другими частями мозга! Понимаю. Ну, начинайте!
— А я уже начал две минуты назад.
Генерал посмотрел на Батчера.
— Но я ничего не вижу.
— И еще минуту ничего не увидите, — доктор манипулировал какими-то рычагами и переключателями. — Система парадоксов, которую я вбиваю ему в мозг, сначала должна прорваться через внешнюю оболочку его коры.
Внезапно рот Батчера открылся, обнажив зубы.
— Начинается, — сказал доктор.
— А что происходит с мисс Вонг?
Лицо Ридры тоже было искажено.
— Я надеялся, что этого не случится, — вздохнул доктор Т'мварба. — Но... Они в телепатическом контакте.
Стул Батчера затрещал. Ремень, крепивший его голову к спинке, ослаб, и великан ударился затылком о металл.
Ридра закричала от боли. Ее испуганные глаза открылись и уставились на доктора.
— О, Моки, как больно!
Один из ремней, удерживавших руки Батчера, лопнул со звоном. Взлетел огромный кулак.
Доктор Т'мварба поспешно нажал какую-то кнопку. Белый свет сменился желтым, Батчер расслабился.
— Он лишился... — начал было генерал, но остановился — Батчер тяжело дышал.
— Выпусти меня отсюда, Моки, — донесся голос Ридры.
Доктор Т'мварба нажал другую кнопку, и ремни, стягивающие ее тело с треском раскрылись. Ридра вскочила и побежала к Батчеру.
— Его тоже?
Она кивнула.
Доктор снова нажал кнопку и Батчер упал на руки Ридры. Под его тяжестью она опустилась на пол и начала делать ему массаж.
Генерал Форестер держал их под прицелом своего вибропистолета.
— Итак, кто же он и откуда?
Батчер снова начал заваливаться, но успел ухватиться руками за спинку стула, удержался и тяжело приподнялся.
— Най... — начал он. — Я... я... Найлз Вер Дорко, — голос его утратил жесткость. Он стал немного выше и был окрашен легким аристократическим акцентом. — Армседж. Я родился в Армседже... И я... я убил своего отца!
Дверная пластина скользнула в сторону. Завоняло дымом и горячим металлом.
— Что это там за запах? — спросил генерал Форестер. — Этого не может быть!
— Я предполагал, — уверенно сказал доктор Т'мварба, — что половина защитных слоев этой камеры будет прорвана. Еще несколько минут — и у нас вообще бы не было шансов.
Послышался шум, и перепачканный сажей астронавт остановился, пошатываясь, у двери.
— Генерал Форестер, с вами все в порядке? Внешняя стена взорвана, каким-то образом вскрыты радиозамки на двойных дверях! И керамические стены пробиты почти до середины! Похоже на лазер...
Генерал заметно побледнел.
— Кто пытался пробиться сюда?
Батчер стал на ноги, держась за плечо Ридры.
— Несколько наиболее остроумных моделей моего отца, включая ТВ-55. Здесь, в штаб-квартире Администрации, их должно быть не менее шести, и довольно высокоэффективных. Но теперь о них можно не беспокоиться.
— Я успокоюсь только тогда, — размеренно сказал генерал Форрестер, — когда мне все объяснят.

* * * 

— Нет, мой отец не был предателем, генерал. Он просто хотел сделать меня наиболее эффективным секретным агентом Союза. Но оружие — это не инструмент, а скорее знание, как его использовать. И у захватчиков есть это знание. Это Вавилон-17.
— Хорошо. Вы можете быть Найлзом Вер Дорко. Но это еще больше запутывает дело.
— Я не хочу, чтобы он много говорил, — сказал доктор Т'мварба. — Потрясения, испытанные нервной системой...
— Я в порядке, доктор. У меня сильный организм. Мои рефлексы намного превосходят нормальные, и теперь я контролирую свою нервную систему до мизинца на ноге. Мой отец все делал основательно.
Генерал Форестер положил ноги на стол.
— Лучше пусть говорит. Ибо, если через пять минут я все не пойму, то всех вас кое-куда отправлю.
— Мой отец только начал работу над усовершенствованным шпионом, когда ему пришла в голову эта мысль. Он придал мне наиболее совершенную человеческую форму, какую только мог создать. Затем послал меня на территорию захватчиков, надеясь, что там я сам внесу максимум смятения. И я причинил им немало вреда, прежде чем они схватили меня... Отец продолжал совершенствовать своих шпионов, и вскоре они намного превосходили меня. Я, например, не продержусь против ТВ-55 более пяти минут. Но из-за... я думаю, это семейная гордость... Он хотел сохранить контроль над всей операцией в своей семье. Каждый шпион Армседжа может получать команды заранее установленным кодом. В мой спинной мозг вживлен гиперстасисный трансмиттер, больше частью электропластиплазмовый. И я сохранял контроль над всеми шпионами, независимо от их сложности. В течение нескольких лет тысячи шпионов внедрялись на территорию захватчиков. До того, как я попал в плен мы составляли внушительную силу.
— Но почему вас не убили? — спросил генерал. — Или они решили обратить всю эту армию шпионов против нас?
— Они открыли, что я — оружие Союза. Но в определенных условиях гиперстасисный трансмиттер уничтожается в моем теле. Потом, правда требуется не менее трех недель, чтобы вырастить новый. И они так и не узнали, что я контролирую остальных. Но они испробовали на мне свое секретное оружие — Вавилон-17. Они вызвали у меня амнезию, оставили безо всяких коммуникативных способностей, кроме Вавилона-17, потом позволили мне бежать из Нуэва-нуэва Йорка обратно на территорию Союза. Я не получил никаких инструкций относительно диверсий. Власть, которой я обладал, связь с остальными шпионами, пробуждалась очень медленно и довольно болезненно.
И вся моя жизнь стала преступлением, маскирующим диверсии. Как и почему этого я не знаю.
— Думаю, я могу объяснить это, генерал, — сказала Ридра. — Вы можете запрограммировать компьютер так, чтобы он делал ошибки, и вы сделаете это, не перепутывая связи, а манипулируя языком, на котором вы научили компьютер думать. Отсутствие «я» предотвращало всякую самокритику и самосохранение. В сущности, оно прерывало любую осведомленность о символах и символических процессах — а именно таким образом мы различаем реальность и отображение реальности...
— Шимпанзе, — прервал ее доктор Т'мварба, — достаточно координированы, чтобы научиться водить автомобиль, и достаточно разумны, чтобы различить красный и зеленый цвет. Но, научившись, они все же не станут свободными, потому что когда горит зеленый свет, они поведут автомобиль прямо на кирпичную стену, а когда корит красный, они остановятся посреди перекрестка, даже если на них в следующее мгновение налетит грузовик. У них нет символических процессов. Для них красный значит «стой», зеленый — «иди». То, что это не сами действия, а их символы, они не знают.
— Итак, — продолжала Ридра, — Вавилон-17 — это язык, содержащий для Батчера долговременную программу превращения в преступника и диверсанта.
Если вы лишите кого-нибудь памяти и оставите его в чужой стране, сохранив ему только названия инструментов и узлов машин, не удивляйтесь, если он станет механиком. Манипулируя его словарем, вы легко можете превратить его в моряка или художника. Вавилон-17 — это точный аналитический язык, который снабжает вас техническими знаниями в любой ситуации, в которой вы окажетесь.
— Вы хотите сказать, что этот язык даже вас мог обратить против Союза? — спросил генерал.
— Начнем с того, — сказала Ридра, — что слово, обозначающее на Вавилоне-17 слово «Союз», может быть переведено на английский как «тот, который захватывает». Теперь понимаете? И все программы подчинены этому слову. Когда мыслишь на Вавилоне-17, становится совершенно логичным постараться уничтожить собственный корабль, а потом при помощи самогипноза заблокировать этот факт, чтобы не суметь раскрыть собственные действия и остановить себя.
— Вот ваш шпион! — воскликнул доктор Т'мварба.
Ридра кивнула.
— Вавилон-17 программирует действия личности, усиливая их самогипнозом, при этом все, что продумано на этом языке, кажется правильным, поскольку на других языках оно выражено очень грубо и неуклюже. Запрограммированная личность, во-первых, должна стремиться любой ценой уничтожить Союз, а, во-вторых, оставаться скрытой от остальной части сознания. Это и произошло с нами.
— Но почему Вавилон-17 не полностью подчинил вас? — спросил доктор Т'мварба.
— Он не рассчитан на мой талант, Моки, — ответила Ридра. — Я уже анализировала эту проблему на Вавилоне-17. Все очень просто. Человеческая нервная система производит радиошумы. Но, чтобы уловить эти шумы нужна антенна с поверхностью во много тысяч квадратных миль. В сущности, единственное устройство, способное на это, нервная система другого человека. Лишь несколько человек, подобных мне, лучше других контролируют ее. Я контролирую испускаемые мной радиошумы, и мне не составило труда просто несколько исказить их.
— И что же я должен делать со шпионами, которых вы скрываете в своих головах? Подвергнуть вас лоботомии?
— Нет, — сказала Ридра. — Исправляя свой компьютер, вы же не рвете половину его проводов? Вы исправляете язык, вводите отсутствующие элементы и компенсируете двусмысленности.
— Мы ввели главные отсутствующие элементы, — сказал Батчер. — Еще на кладбище «Тарика». Мы на пути к остальным людям.
Генерал медленно встал.
— Что-то чересчур все просто, — он покачал головой. — Т'мварба, где лента?
— У меня в кармане, где и пролежала все время, — сказал доктор Т'мварба, доставая катушку с записью.
— Я отправлю это криптографам, мы все тщательно проверим, — он подошел к двери. — Ах, да, я вынужден вас запереть...
Он вышел, и трое оставшихся посмотрели друг на друга.

Глава 5 

— ...Да, конечно, я должен был предвидеть, что тот, кто сумел наполовину проникнуть в нашу наиболее защищенную камеру и саботировать военные операции в целом рукаве Галактики, сможет сбежать из моего запертого кабинета... Я думаю... Я знаю, что вас не беспокоит, что я думаю, но они... Нет, мне не приходило в голову, что они похитят корабль.
Да, я... Нет. Конечно, я не уверен... Да, это один из самых больших наших боевых звездолетов. Но они улетели... Нет, они не нападали на наши... У меня нет никаких сведений, кроме оставленной ими записки... Да, конечно, я ее вам прочту... Именно это я и хочу все время сделать...

Глава 6 

Ридра вышла в рубку боевого корабля «Хронос». Когда она опустила на пол свой чемоданчик, Батчер оторвался от контрольного пульта.
— Как дела внизу?
— Есть какие-нибудь проблемы с новым оборудованием? — спросила Ридра.
Парень из взвода навострил уши.
— Не знаю, Капитан. Это наша судьба, все время бежать.
— Мы должны вернуться в Зажим и передать корабль Джебелу и его людям на «Тарике». Брасс говорит, что он сможет это сделать, если вы, парни, будете хорошо справляться со своими обязанностями.
— Мы постараемся. Но поступает так много приказов. Сейчас я должен бежать вниз.
— Пойдешь вниз через минутку, — сказала Ридра. — Предположим, я сделаю тебя квипукмайокуном?
— Кем-кем?
— Это человек, который читает все поступающие приказы и интерпретирует их. Твои далекие предки были индейцами, верно?
— Да. Семинолы.
Ридра пожала плечами.
— Квипукмайокуна — это на языке майя. Немного отличается. Они отдавали приказы, завязывая узелки на веревке, мы используем перфокарты. Беги и хорошо следи за полетом.
Рэт дотронулся до лба и убежал.
— Как вы думаете, что генерал сделает с вашей запиской? — спросил Батчер.
— Это уже не важно. Она сгладит впечатление в верхах. Они поразмыслят над ней и над теми возможностями, которые она перед ними открывает, а мы тем временем будем делать свое дело. У нас есть исправленный Вавилон-17 назовем его Вавилон-18 — это наиболее могущественное мыслимое оружие.
— Плюс моя армия убийц, — сказал Батчер. — Думаю, мы справимся в шесть месяцев. И твое счастье, что эти припадки болезни не ускорили метаболизм. Мне это кажется несколько странным. Ты должна была бы погибнуть, не успев овладеть Вавилоном-17. Так было рассчитано.
— Им не повезло, потому что они напали именно на меня... Что ж, как только мы кончим с Джебелом, оставим на столе командующего захватчиками Мейлоу в Нуэва-нуэва Йорке записку. «Эту войну следует закончить в шесть месяцев», — процитировала она. — Лучшее предложение из всех, когда-либо написанных мной. Но сейчас нам предстоит как следует поработать.
— У нас есть инструмент, которого больше нет ни у кого, — сказал Батчер. Он подошел и сел рядом с ней. — А с хорошим инструментом дело пойдет гораздо легче. А что мы будем делать потом?
— Думаю, я напишу поэму. А, может, роман. Мне есть что сказать.
— Но я все еще преступник. Покрывать плохие дела хорошими — лингвистическая ошибка, которая уже не раз причиняла неприятности людям. Особенно, если хорошие дела еще в будущем. Я по-прежнему несу ответственность за множество убийств.
— Весь механизм суда, предназначенный для устрашения, тоже лингвистическая ошибка. Если тебя это так беспокоит, возвращайся, отдайся им в руки, пусть судят... Но лучше бы ты занялся своим делом. И пусть этим делом буду я.
— Конечно. Но кто сказал, что твой суд будет легче?
Ридра засмеялась. Она остановилась перед ним, взяла его за руки, положила их на свое смеющееся лицо.
— Но я же буду и твоим защитником! А ты уже должен знать, что даже без Вавилона-17 я сумею уговорить кого угодно.

Сэмюэль Дилэни. Имперская звезда (перевод М. Кондратьев) 

Задавшись идеей 
До Атлантиды, добраться, 
Ты, разумеется, выяснил — 
В этом году лишь 
Корабль Дураков туда отплывает, 
И страшной силы штормы, 
Предсказаны. — стало быть, 
Следует быть готовым 
Вести себя столь нелепо, 
Чтобы одним из 
Парней прослыть, 
По меньшей мере любя 
Спиртное, скачки, шумные игры. 
У. X. Оден

…правда — это точка зрения на вещи. 
Марсель Пруст

I 

У него были: светлая коса по пояс; тело, смуглое и стройное, совсем как у кошки, говорили они, когда он в полудреме сворачивался калачиком у гаснущего костра Полевого Смотрителя в Новом Цикле; окарина; черные перчатки и черные сапожки, при помощи которых он мог взбираться на стены и ползать по потолкам; серые глаза, слишком большие для маленькой мрачной физиономии; латунные когти на левой руке, которыми он к тому времени уже успел убить трех диких кепардов, прокравшихся через пролом в силовой изгороди во время его стражи в Новом Цикле (а однажды в драке с Билли Джеймсом — простой потасовке, когда один удар вдруг вышел слишком быстрым и жестким, обращая дружескую стычку в настоящую — он убил парня, но это случилось два года назад, когда ему было только шестнадцать, а теперь ему не нравилось об этом вспоминать); восемнадцать лет суровой жизни в пещерах спутника под названием Рис, работы на подземных полях, пока Рис крутился возле гигантского красного солнца Тау Кита; склонность бродить вдали от Родных Пещер и смотреть на звезды, которая доставляла ему неприятности по меньшей мере четыре раза за один только прошлый месяц, а за последние четырнадцать лет обеспечила ему кличку «Комета Джо»; дядюшка по имени Клеменс, которого он терпеть не мог.
И впоследствии, когда он потерял все, кроме (чудесным образом) окарины, он подумал про все эти вещи — что они для него значили, в какой мере определили его юность и как скверно подготовили его ко взрослой жизни.
Однако прежде чем начал терять, он приобрел две вещи, которые, наряду с окариной, хранил до самого конца. Одной был дьяволов котенок по кличке Дьяк. Другой был я. Я — Самоцвет. У меня мультиплексное сознание, а это означает, что я вижу вещи с разных точек зрения. Это есть функция ряда обертонов в гармоническом узоре моей внутренней структуры. Посему большую часть этой истории я изложу с точки зрения, именуемой в литературных кругах всеведущим наблюдателем.

* * * 

Малиновая Тау Кита метила синяками западные утесы. Шина, громадная, как солнечный Юпитер, казалась черным изгибом поперек четверти горизонта, а белый карлик Глаз серебрил восточные скалы. Комета Джо, мотая пшеничного цвета волосами, брел позади двух своих теней, одной длинной и серой, другой ржавой и приземистой. Голова его была обращена назад, и в суматохе окрашенного старым вином вечера он глазел на первые звезды. В длиннопалой правой рукой с обгрызенными, как у всякого парнишки, ногтями он держал окарину. Он знал, что ему придется вернуться, придется выползти из ночи в лучистый кокон Родной Пещеры. Ему следует уважительно относиться к дядюшке Клеменсу, нельзя ему ввязываться в драки с другими парнями на Полевой Страже; столько всего ему нельзя…
Звук. Камень и не-камень в соударении…
Он резко пригнулся, и его когтистая левая кисть, смертоносное орудие тощей левой руки, взлетела, защищая лицо. Кепарды бьют по глазам. Но это был не кепард. Он опустил когти.
Дьяволов котенок с шипением выбрался из расщелины, балансируя на пяти из восьми своих лап. Он был в фут длиной, имел три рога и глаза того же цвета, что и у Джо. Затем он захихикал, а так дьяволовы котята поступают, когда не на шутку расстроены — к примеру, когда теряют своих родителей — дьяволовых котов и кошек, которые пятидесяти футов в длину и совершенно безвредны, если только случайно на тебя не наступят.
— Чо там ище? — спросил Комета Джо. — У тя чо, пап с мам свалили?
Дьяволов котенок снова захихикал.
— Да чо там такое? — настаивал Джо.
Котенок оглянулся через левое плечо и зашипел.
— А ну глянем, — кивнул Комета Джо. — Пашли, киска. — Хмурясь, он устремился вперед, движения его голого тела по скалам были столь же грациозны, сколь груба была его речь. Джо спрыгнул со скального выступа на осыпающуюся красную землю, желтые волосы в полувзлете туманом окутали его плечи, затем опять упали на глаза. Джо откинул их назад. Котенок потерся о его лодыжку, снова захихикал, затем скакнул за валун.
Джо последовал за ним — и тут же отпрянул обратно к твердому камню. Когти его левой руки и костяшки правой заскребли по граниту. Он мигом вспотел. Крупная вена на горле яростно забилась, а мошонка сжалась как черносливина.
Зеленый склон пенился и горел словно бы в гейзере на два фута выше самого Джо. В пылающей мешанине метались две твари, которых он видеть не мог, зато он мог их почуять — как они корчатся, безмолвно вопят и в страшных мучениях умирают.
Одна из этих тварей отчаянно пыталась вырваться на свободу.
Дьяволов котенок, безразличный к адскому страданию внутри гейзера, гоголем прошелся к его основанию, высокомерно сплюнул, затем таким же гоголем вернулся обратно.
Когда Джо отважился сделать вдох, тварь наконец вырвалась.
Дымясь, заковыляла вперед. Подняла серые глаза. Ветерок подхватил длинные, пшеничного цвета волосы и сдул их с плеч, пока она, какой-то недолгий момент, с отчетливо кошачьей грацией двигалась вперед. Затем она упала ничком.
Что-то более глубокое, нежели страх, заставило Комету Джо потянуться и ухватить простертые к нему руки. Только когда Комета Джо опустился на колени и фигура стала задыхаться у него на руках, он понял, что это его двойник.
Изумление взорвалось у него в голове, и одной из вырвавшихся при этом на свободу вещей стал язык:
— Ты кто?
— Ты должен доставить… — начала фигура, затем закашлялась, и на мгновение черты ее лица потеряли ясность:
— …доставить, — повторила она.
— Чо? Чо? — Джо был озадачен и напуган.
— …доставить на Имперскую звезду сообщение, — фигура изъяснялась на ясном, четком интерлинге внепланетников. — Ты должен доставить на Имперскую звезду сообщение!
— А чо сказать?
— Просто доберись туда и скажи… — Фигура снова закашлялась. — Просто доберись туда, сколько бы времени на это ни ушло.
— Да чо сказать, када даберусь? — уперся Джо. Тут он подумал обо всем том, что уже следовало спросить: — А ты откеда? И куда? Чо такое?
Пораженная внезапной судорогой, фигура выгнула спину и соскользнула с рук Кометы Джо. Парнишка потянулся раскрыть твари рот, чтобы она не проглотила язык, но прежде чем он ее коснулся, она… растаяла.
Она пузырилась и испускала пар, пенилась и дымилась.
Более крупный феномен теперь утих, стал всего лишь лужицей, растекающейся по сорнякам. Дьяволов котенок подошел к краю, понюхал, затем лапой что-то оттуда выловил. Лужица ненадолго застыла, после чего начала быстро испаряться. Переместив находку в рот, котенок, стремительно моргая, подошел и выложил ее Джо на колени, а затем уселся помыть пушистую розовую грудку.
Джо опустил глаза. Многоцветная, многогранная, мультиплексная, находка была мной. Я — Самоцвет.

II 

Ох, и долго же мы путешествовали — Норн, Ки, Марбика и я сам, — прежде чем все так внезапно и катастрофично закончилось. Я их, конечно, предупредил, когда наш первоначальный корабль вышел из строя, и мы взяли органиформный крейсер от созвездия Золотой Рыбы. Пока мы оставались в сравнительно пыльном регионе Магеллановых облаков, все шло прекрасно, однако стоило нам достичь более пустого пространства Родной Спирали, как капсулообразующему механизму стало не на чем катализироваться.
Мы намеревались облететь созвездие Кита и направиться к Имперской звезде с грузом новостей хороших и скверных, с хроникой успехов и поражений. Но мы потеряли оболочку, и органиформа, будто дикая амеба, плюхнулась на спутник Рис. Такая нагрузка стала фатальной. Ки погиб сразу по приземлении. Марбика распался на тысячи дебильных компонентов, которые боролись и гибли в питательном студне, где все мы были подвешены.
Мы с Норном провели быстрое совещание. А кроме того, поставили весьма ненадежный перцептор сканировать по стомильному радиусу от места катастрофы. Органиформа уже начала уничтожать самое себя; ее примитивный разум обвинил в аварии нас, и теперь он хотел убивать. Сканирование перцептора выявило присутствие небольшой колонии землян, которые занимались выработкой миназина, что произрастал в подземных пещерах.
Примерно в двадцати милях к югу располагалась небольшая транспортная станция, откуда миназин переправляли к галактическому центру, чтобы нужным образом распределить среди звезд. Но сам спутник был невероятно отсталым.
— Пожалуй, это самое примитивное из всех разумных сообществ, с какими мне приходилось сталкиваться, — констатировал Норн. — Во всей округе я могу зафиксировать не более десяти разумов, которые когда-либо бывали в другой звездной системе, и все они работают на транспортной станции.
— Где у них, между прочим, надежные неорганические корабли, которые нипочем не спятят и не станут тебе враждебны, — заметил я. — А из-за этой штуковины мы оба обречены на гибель, и теперь нам уже никогда не добраться до Имперской звезды. Нам бы на нормальном корабле оказаться. А эта штуковина чуть что — и абзац! Температура протоплазмы уже становилась малоприятной.
— Тут где-то поблизости ребенок, — сказал Норн. — И… черт возьми, а это еще что за зверь?
— Земляне зовут его дьяволовым котенком, — отозвался я, извлекая информацию.
— Разум у него определенно не симплексный!
— Но и не вполне мультиплексный, — сказал я. — Впрочем, это уже что-то. Быть может, он сумеет доставить сообщение?
— Но его интеллект субдебилен, — возразил Норн. — У землян по крайней мере есть приличная масса серого вещества. Вот если бы нам удалось заставить их сотрудничать… Этот ребенок довольно смышленый — но такой симплексный! Котенок как минимум комплексный, и этого хватит, чтобы доставить сообщение. Что ж, попытаемся. Постарайся их сюда завлечь. Если ты кристаллизуешься, ты ведь сможешь на какое-то время отложить смерть?
— Да, — с неловкостью подтвердил я. — Но я не уверен, хочу я этого или нет. Не думаю, что смогу вынести существование столь пассивное и быть всего-навсего точкой зрения.
— Даже пассивный, — резонно заметил Норн, — ты сможешь быть очень полезен — особенно для этого симплексного парнишки. Его ждут большие неприятности, если он согласится.
— Идет, — согласился я. — Я кристаллизуюсь, хотя мне это и не нравится. А ты давай наружу и попробуй там что-нибудь сделать.
— Проклятье, — выругался Норн. — Умирать мне совсем не по вкусу. Не хочу умирать. Хочу жить, хочу отправиться к Имперской звезде и все там рассказать.
— Поторопись, — сказал я. — Ты только время теряешь.
— Ладно, ладно. Как по-твоему, какую форму мне лучше всего принять?
— Помни, ты имеешь дело с симплексным разумом. Ты можешь принять только одну форму, которой он уделит достаточно внимания и которую завтра утром не припишет к скверному сновидению.
— Ладно, — повторил Норн. — Поехали. Прощай, Самоцвет.
— Прощай, — сказал я и начал кристаллизоваться.
Норн рванулся вперед, и кипящий студень провис, когда он вырвался из него на скалы, где ждал ребенок. «Сюда, киска, сюда, сюда», — спроецировал я в сторону дьяволова котенка. Он оказался весьма сговорчив.

III 

Комета Джо брел обратно к пещерам, наигрывая медленные мотивы на окарине и размышляя. Драгоценный камень (который был Самоцветом — то есть мной) лежал в сумке у него на поясе. Дьяволов котенок сперва пытался хватать зубами светлячков затем остановился, чтобы выдернуть щетинки из подушечек у себя на лапах. Один раз он перекатился на спину и зашипел на звезду, но тут же снова заспешил за Кометой. Разум его был вовсе не симплексным.
Комета добрался до выступа Зубодера. Оглядев скалу, он заметил у двери в пещеру дядюшку Клеменса. Вид у дяди был явно недовольный. Языком Комета поискал за щеками остатки завтрака, поскольку сразу сообразил, что обед ему не светит.
Сверху послышался голос:
— Эй, баббес! А дя Клем на тя не на шукку озлисся!
Джо поднял глаза. Его троюродная кузина Лилли торчала на выступе еще более высокой скалы, глазея вниз.
Он поманил девчонку к себе, и она спустилась. Как всегда, Джо посмотрел на ее короткую стрижку, из-за которой он всем девчонкам завидовал.
— Эта твой дьявов ктенок? И как ево звать?
— Сассем он не мой, — возразил Джо. — Слышь, а кто скаал, что те можна май печчатки с сапожками таскать?
На Лилли были черные сапожки по колено и перчатки по локоть, которые Чарона подарила ему на восемнадцатилетие.
— Я хатела тя падажжать и скаать, как дя Клем на тя озлисся. Вот и наа было залессь туда, откеда видать, как ты падходиш.
— Жлуп, ну ты и залезла! А терь аддай. Ты их проста панасить хатела. А ну аддай. Я те их таскать не велел.
Лилли неохотно стянула перчатки.
— Ну и жлуп с тобой, — сказала она. — Значить, не дашь мне их панасить? — Она вылезла из сапожек.
— Жлуп те, — твердо сказал Джо.
— Дя Клем, Камета вернусся!
— Заткнись! — прошипел Комета, затем повернулся и побежал назад по выступу.
— Дя Клем, а он апять деру дает… — И тут дьяволов котенок очень кстати вонзил два из трех своих рогов Лилли в лодыжки, пастью подобрал перчатки и сапожки и полетел вслед за Кометой — поступок, надо сказать, весьма мультиплексный, учитывая, что никто ему ничего не скомандовал.
Пятнадцатью минутами позже Комета затаился в залитых звездным светом скалах, рассерженный и напуганный. А тут как раз дьяволов котенок подошел и бросил ему сапожки и перчатки.
— Чо? — сказал Комета, поначалу не узнав их в бордовом полумраке. — А, сассибо! — Тут он взял их и надел. — Чарона, — продолжил он, вставая. — К Чароне бы наа. — А все потому, что Чарона подарила ему сапожки, потому что Чарона никогда на него не злилась, а еще потому что Чарона наверняка знала, что это еще за Имперская звезда.
Джо тронулся было в путь, затем обернулся и хмуро поглядел на дьяволова котенка. Дьяволовы котята славятся своей независимостью и, в отличие от собак, никогда у людей на побегушках не бывают.
— Дьявов ктенок, — произнес он, — Дья-кот. Дьяк — вот те кликуха. Ну чо, Дьяк, хошь со мной? — Этот поступок был вовсе не симплексным — меня он, по крайней мере, удивил.
Комета Джо пустился в путь, и Дьяк за ним последовал.

IV 

Дождь лил аж до рассвета. Брызги усеивали лицо и разукрашивали ресницы Кометы, пока он свисал с нижней стороны утеса, глядя на ворота Транспортной зоны. Он висел как ленивец, а Дьяк сидел в колыбельке его живота.
Между скал в краснеющем свете вперед тащились два грузовика с миназином. Очень скоро Чарона выйдет их пропустить.
Запрокидывая голову и разглядывая перевернутый мир, Джо мог видеть всю каменистую равнину, будто циркулем отчерченную двумя перегибами Бруклинского моста, до самых погрузочных платформ, где в красном дожде рассвета балансировали звездолеты.
Когда грузовики приблизились к зарослям чаппачапсов, которые в одном месте подступали к дороге, Джо увидел, как Чарона размеренным шагом идет к воротам. 3-пес бежал впереди нее, гавкая через сетку на машины, пока они тормозили. Дьяволов котенок нервно заворочался. Чем он, пожалуй, особенно напоминал своего земного тезку, так это неприязнью к собакам.
Чарона потянула рычаг ворот, и прутья быстро поднялись.
Когда второй грузовик потащился вперед, Джо крикнул с утеса:
— Эй, Чарона! Придежжи их малеха!
Чарона подняла лысую голову и скорчила морщинистую физиономию, приглядываясь;
— Кто там?
3-пес гавкнул.
— А вона кто! — крикнул Джо, затем отлип от камня и выгнулся в воздухе. Падая, они с Дьяком выполнили ловкий перекат. Затем Комета легко вскочил на ноги и встал перед Чароной.
— Ну и ну, — рассмеялась она, засовывая оба кулака в большой карман своего серебристого комбинезона, который блестел от дождя. — Ты прямо, как ловкий эльф. А где ты почти весь месяц прятался?
— На страже в Но-Цикле, — ухмыляясь, ответил Джо. — Глянь на мне твой падарок.
— Рада, что ты по-прежнему его носишь. Ну, входи, пора и ворота закрывать.
Комета нырнул под наполовину опущенные прутья.
— Слышь, Чарона, — сказал он, когда они вместе пошли по влажной дороге, — а Имперская звезда эта чо такое? И где ана? И как туда добрасся? — По молчаливому согласию они свернули с дороги и стали пробираться по грубой земле долины в тени металлического языка под названием Бруклинский мост.
— Это, дружок, великая звезда, которую твои прапрапрадедушки на Земле звали Альфой Возничего, или Капеллой. Она отсюда в семидесяти двух градусах по ступице галактики на гиперстатическом расстоянии в пятьдесят пять и девять десятых, и тебе — если цитировать древнюю поговорку — «отсюда туда не добраться».
— Почему?
Чарона рассмеялась. 3-пес пробежал вперед и залаял на Дьяка, который тут же выгнул спину и начал было высказывать что-то в ответ на своем котеночьем, но затем передумал и гоголем отошел в сторонку.
— Кто-то мог бы вписаться на какой-нибудь транспорт и с этого начать; но у тебя не получится. И это самое главное.
Комета Джо нахмурился.
— Эта ищо пачему? — Он махнул ребром ладони по сорнякам и сшиб головки. — Я свалю с этой планеты — и пряма сичас!
Чарона приподняла голую кожу на том месте, где раньше были ее брови.
— А ты, похоже, серьезно настроен. За четыреста лет ты первый из родившихся на этой планете, кто мне такое говорит. Возвращался бы ты, Комета Джо, к своему дядюшке и жил себе с миром в Родной Пещере.
— Жлуп, — выругался Комета Джо и пнул камушек. — Хачу паехать. Пачему мне не паехать?
— Симплекс, комплекс и мультиплекс, — произнесла Чарона. И я тут же проснулся в сумке у Джо. Похоже, в конце концов появилась надежда. Если найдется кто-то, кто ему объяснит, путешествие станет проще. — Пойми, Комета, здесь симплексное общество. С космическими путешествиями оно не знакомо. Если не считать грузовиков с миназином и нескольких любопытных детишек вроде тебя, никто за эти ворота не проходит. А через год и ты перестанешь приходить, и все твои визиты в конечном итоге выразятся лишь в том, что ты будешь более снисходителен к своим детишкам, когда они станут приходить к воротам или возвращаться в Родные Пещеры с волшебными ерундовинами со звезд. Чтобы путешествовать между мирами, человек должен по меньшей мере иметь дело с комплексными существами, а часто и с мультиплексными. Ты запутаешься в том, где и как себя вести. Уже через полчаса межзвездного перелета ты передумаешь и решишь вернуться, отвергнешь всю эту затею как дурацкую.
То, что у тебя симплексный разум, в каком-то смысле даже неплохо, ибо так тебе спокойней на Рисе. И хотя ты проходишь через ворота, тебя скорее всего не «развратят» ни визиты в транспортную зону, ни случайное столкновение с предметами из других миров вроде тех сапожек и перчаток, что я тебе подарила.
Она, похоже, закончила, и я опечалился, ибо это определенно не было объяснением. А теперь я знал, что Джо наверняка отправится в путешествие.
Но тут Комета Джо сунул руку в сумку, отпихнул в сторону окарину и поднял меня на ладони.
— А эта ты, Чарона, видала?
Вместе они нависли надо мной. За остриями когтей Кометы, за их затененными лицами черная лента Бруклинского моста прочерчивала розовато-лиловое небо. Ладонь Джо под моей верхней частью была теплой. Прохладная капля упала на мои передние грани, искажая их облик.
— Ну… по-моему… нет, не может быть. Где ты его нашел?
Джо пожал плечами.
— Да нашел. А чо эта?
— Клянусь всеми лучами семи солнц, это похоже на кристаллизованного тритонца.
Чарона, разумеется, не ошиблась, и я тут же понял, что она была немалого опыта космолетчицей. Кристаллизованные, мы, тритонцы, не так уж часто попадаемся.
— Наа к Имперской звезде его подвесси.
За сморщенной маской лица Чароны тихо работала мысль, и по обертонам я смог понять, что разум ее был мультиплексным, с образами космоса и звезд, увиденных в черноте галактической ночи, с волшебными пейзажами, незнакомыми даже мне. Четыреста лет в качестве стражницы у ворот в транспортную зону Риса разровняли ее разум почти до симплексного. Но мультиплексность уже пробудилась.
— Попробую тебе, Комета, кое-что объяснить. Скажи мне, что самое важное на свете?
— Жлуп, — охотно ответил Джо, и тут же увидел, как она хмурится. Парнишка был в недоумении. — Миназин, то ись. Без грязных славечек, извиняссь.
— Меня, Комета, никакие слова не трогают. Честно говоря, мне всегда казалось немного забавным, что у вашего народца есть такая вещь, как «грязное словечко» для миназина. Хотя, наверное, становится не так смешно, когда я вспоминаю «грязные словечки» в том мире, откуда я родом. Там, где я выросла, запретным словом считалась вода — ее было совсем мало, и про нее нельзя было упоминать иначе, как по технической формуле в технологической дискуссии, и никогда перед твоим учителем. А на Земле, во времена наших прапрапрадедушек, о пище, съеденной и прошедшей через тело, в приличной компании вообще не упоминали.
— А чо грязнаво в пище и ваде?
— А что грязного в жлупе?
Комету не на шутку удивило то, как легко Чарона пользуется обычным жаргоном. Хотя, подумалось ему, она постоянно общается с водителями и грузчиками, которые славятся своим сквернословием и недостатком уважения ко всему на свете — так, по крайней мере, дядюшка Клеменс говорил.
— Не знаа, — наконец ответил он.
— Это органический пластик, который вырастает в цветке злака мутантного штамма, который распускается только в условиях радиации, проникающей во тьму пещер из самого сердца Риса. На этой планете он используется только как уплотнитель сплава других пластиков, и все же единственное назначение Риса во Вселенском плане — обеспечивать миназином остальную галактику. Все мужчины и женщины на Рисе заняты на его производстве — возделывании или транспортировке. Вот и все, что он из себя представляет. Нигде во всем описании я ни разу не упомянула о грязи.
— Ну, када ево мешок рвесся или рассыпаесся, он вроде как… ну, не грязный, а неприятный.
— Пролитая вода или просыпанная пища тоже неприятные. Но по природе своей они не таковы.
— Проста с парядочными людьми кой о чем не талкуют. Так дя Клем грит, — Джо наконец нашел прибежище в своей выучке. — И раз ты гришь, жлуп самое важное из всего, значить, нада… ну, малеха ево уважать.
— Я ничего такого не сказала. Это ты сказал. И именно поэтому у тебя симплексный разум. Если ты пройдешь через вторые ворота и попросишь капитана одного из транспортов тебя подвезти — а тебя скорее всего подвезут, потому что там таких много, — ты попадешь в другой мир, где миназин значит всего-навсего сорок кредиток за тонну и куда менее важен по сравнению со сквернием, шматенциями, хлопотопами и сикось-накосем, каждый из которых стоит больше пятидесяти кредиток. И ты можешь кричать все эти названия где угодно, но ничего, кроме пустого шума, никто в этом не усмотрит.
— Я и не думаю нигде ничо кричать, — заверил ее Комета. — И из тваго базара пра «симплекс» мне ясна тока то, шо я знаа, как ся вести, даже есси куча народу пра эта не ведает. Может, я ищо не такой вежливый, как нада, но как ся вести, я знаа.
Чарона рассмеялся, и пес прибежал назад и потерся мордой о ее бедро.
— Возможно, я сумела бы объяснить это чисто в технологических терминах, но с прискорбием понимаю, что пока ты сам не увидишь, ты этого не поймешь. Поэтому остановись и посмотри наверх.
Помедлив у расколотого камня, они посмотрели наверх.
— Дырки видишь? — спросила Чарона.
В панелях мостового настила тут и там были точечки света.
— Похоже на случайные точки, верно?
Джо кивнул.
— Это симплексный взгляд. Теперь иди дальше и продолжай смотреть.
Глазея вверх, Комета размеренным шагом двинулся вперед.
Точки света погасли, зато тут и там появились другие, затем и эти погасли, но другие — или, возможно, первоначальные — появились.
— Надстройка балок над мостом перекрывает некоторые дырки и не дает тебе воспринимать все сразу. Но теперь встаешь на комплексную точку зрения, ибо сознаешь, что там есть больше, чем видится с любого отдельно взятого места. А теперь беги и не опускай головы.
Джо побежал по камням. Скорость мерцания возросла, и он вдруг понял, что дырки образуют узор — шестиконечные звезды, пересеченные диагоналями из семи дырок каждая. Только когда мерцание происходило так быстро, можно было воспринимать весь узор…
Споткнувшись, он плюхнулся на четвереньки.
— Видел узор?
— Уфф… ага, — Джо покачал головой. Его ладони под перчатками саднило, а одно колено было содрано.
— Это был мультиплексный взгляд.
3-пес нагнулся и лизнул ему лицо.
За всем этим с трезубой развилины куста несколько укоризненно наблюдал Дьяк.
— Ты столкнулся с одной из главных проблем симплексного разума, пытающегося охватить мультиплексную точку зрения.
При этом запросто можно плюхнуться на четыре точки. Я действительно не знаю, сможешь ли ты совершить переход, хотя ты очень молод, а многим людям постарше приходилось отступать.
Конечно, я желаю тебе удачи. Хотя что касается первых ступеней путешествия, ты всегда сможешь обернуться и осадить назад, и даже после первого короткого прыжка к Крысиной Дыре ты увидишь куда более обширную часть Вселенной, чем большинство людей Риса. Но чем дальше ты будешь заходить, тем сложнее будет вернуться.
Комета Джо оттолкнул 3-пса в сторону и встал. Его следующий вопрос родился как из страха перед попыткой, так и из боли в ладонях.
— Бруклинский мост, — произнес он, все еще глядя вверх.
— А пачему ево ваще так завут? — Джо задал этот вопрос так, как задают вопрос без ответа, и будь его разум достаточно остр, чтобы выразить подлинный смысл, он бы спросил: «Почему вон то сооружение должно ловить меня на ошибке?»
Но Чарона уже отвечала:
— На Земле есть сооружение, схожее с этим, которое тянется меж двух островов — хотя оно немного поменьше. «Мост» — это название строения такого рода, а «Бруклин» — название места, к которому оно ведет, потому оно и называется «Бруклинский мост». Первые колонисты принесли с собой название и дали его тому, что ты здесь видишь.
— То ись, эта неспроста?
Чарона кивнула.
Внезапно в голове у Джо родилась идея, резко вильнула и со звоном и лязгом вновь появилась где-то в затылке.
— А смагу я Землю увидеть?
— Слишком далеко в сторону это тебя не заведет, — ответила Чарона.
— И я смагу увидеть Бруклинский мост? — его ноги вдруг стали буквально зудеть.
— Я видела его четыреста лет назад, и он все еще там стоял.
Комета Джо внезапно вскочил и попытался поколотить кулаками небо, что показалось мне безукоризненно комплексным поступком и вселило еще большую надежду; затем он пробежал вперед, запрыгнул на одну из опор моста и из чистого избытка чувств разом вскарабкался на сотню футов вверх.
На полпути к вершине Джо остановился и посмотрел вниз.
— Эй, Чарона! — крикнул он. — Я думаю на Землю слетать! Я, Камета Джо, думаю слетать на Землю и увидеть Бруклинский мост!
Внизу под нами привратница улыбнулась и погладила 3-пса.

V 

Когда дождь перестал, они вышли из-под балюстрады. Затем перебрались через ограду и по черной от воды гудронированной трассе зашагали к вторым воротам.
— Ты уверен? — снова спросила его Чарона.
С легкой опаской Джо кивнул.
— А что мне сказать твоему дядюшке, когда он придет? Ведь он обязательно придет.
При мысли о дядюшке Клеменсе опаска возросла.
— Проста скажи, я уехал.
Кивнув, Чарона потянула за второй рычаг, и ворота поднялись.
— А этого ты с собой возьмешь? — Чарона указала на Дьяка.
— А чо? Пачему нет? — И с этими словами Джо смело зашагал вперед. Дьяк глянул вправо, влево, затем бросился вслед за ним. Чарона и сама сходила бы проводить парня, но внезапно вспыхнул сигнальный фонарь, который указывал, что ее присутствие снова требуется у первых ворот. Так что только ее пристальный взгляд следовал за Джо, пока опускались ворота. Затем она оглянулась на мост.

* * * 

Самое большее, что Джо до сих пор доводилось делать, это лишь вглядываться через вторые ворота в выпуклые формы кораблей, в грузовые здания, в механические погрузчики и тележки, что загромождали перепутья транспортной зоны. Войдя туда, он огляделся, ожидая, что мир станет совсем другим, как предупреждала Чарона.
Однако его понятие о «другом» было весьма симплексным, так что первые двадцать футов ходьбы его решительно разочаровали.
Еще через двадцать футов разочарование сменилось обычным любопытством. К нему скользили тарельчатые салазки, строго направляемые по трассе высокой фигурой. Последовал небольшой всплеск страха и удивления, когда Джо понял, что тарелка едет прямо на него. Мгновение спустя она остановилась.
Там стояла женщина. Джо далеко не сразу это понял, поскольку волосы ее были длинными, как у мужчины; убраны они были в такую затейливую прическу, какой он никогда в жизни не видел. Кроме того, на женщине было блестящее алое платье, где вставки с тканями разной плотности, хотя цвет везде был один и тот же, тесно прилегали к телу или отбрасывались сырым рассветным ветром. Волосы ее, губы и ногти также были алыми, тут же сообразил Джо. Вот это уже и впрямь было странно.
Женщина взглянула на него и сказала:
— А ты красивый парнишка.
— Чо? — переспросил Комета.
— Я сказала, что ты красивый парнишка.
— Ж-жлуп… то ись… мм… — Тут он перестал смотреть себе под ноги и бросил на нее ответный взгляд.
— Только вот волосы у тебя в беспорядке.
Джо нахмурился.
— Эта как эта в беспарядке?
— Так это. Интересно, где ты выучился на интерлинге разговаривать? Или я просто получаю туманный телепатический эквивалент твоего орального высказывания?
— Чо?
— Да ничего. Ты все равно красивый парнишка. Я дам тебе расческу, а кроме того — уроки дикции. Приходи ко мне на корабль. Ты так и так попадешь на мой корабль, потому что никакие другие в ближайшее время не отбывают. Спроси Сан-Северину.
И тарелка заскользила прочь.
— Эй, а вы куда? — крикнул Комета Джо.
— Сперва причешись, а потом мы это на уроках обсудим. — Женщина вынула что-то из вставки у себя на платье и швырнула это Джо.
Он поймал вещицу и рассмотрел. Это была красная расческа.
Джо вытянул копну своих волос из-за плеч, чтобы получше их изучить. После ночного путешествия к транспортной зоне они порядком спутались. Тогда он несколько раз ударил по ним расческой, думая, что она какого-то особого типа, который облегчает расчесывание. Ничего подобного. Расческа оказалась самой обычной. Минут десять Джо упорно расчесывался, а затем, чтобы как можно дольше избегать повторения неприятного процесса, заплел волосы в косу и забросил ее за плечо. После этого он положил расческу в карман и достал окарину.
Проходя мимо одного из штабелей груза, Джо заметил молодого человека несколькими годами старше его самого, который, рассевшись на вершине пирамиды из ящиков и подтянув к себе колени, внимательно на него смотрел. Парень был босоног, без рубашки, а его истрепанные штаны были подвязаны веревкой.
Волосы его были непонятно бесполой длины и спутаны куда хуже, чем прежде у Джо. Жутко грязный, он улыбался.
— Привет! — сказал Джо. — Не знашь, на каком карабле мне отседа выбрасся?
— Чапукну, — отозвался парень, указывая куда-то в поле. — Карго — жлуп и Ллл.
Не разобрав ни единого слова, кроме бранного, Джо немного растерялся.
— Мне на карабль нада, — повторил Джо.
— Чапукну, — повторил парень и снова указал. Затем он приложил руки ко рту, словно тоже играл на окарине.
— Хошь попроовать? — спросил Джо, и тут же пожелал, чтобы парень не хотел. Слишком уж он был грязный.
Но парень, улыбаясь, покачал головой.
— Проста челночник. Музыку не умей.
Это уже почти имело смысл. По крайней мере, наполовину.
— Ты откеда? — спросил Джо.
— Проста челночник, — повторил парень. Теперь он указал на розовую луну-луну над горизонтом. — Туда-сюда, туда-сюда — токо и бывай. — Он снова улыбнулся.
— Угу, — пробурчал Джо и улыбнулся — просто ничего другого в голову не пришло. Он сильно сомневался, извлек ли он из этого разговора хоть какую-то информацию. Снова принявшись играть на окарине, он пошел дальше.
На сей раз он направился прямиком к кораблям; один стоял под погрузкой, так что к нему он и устремился.
Тучный мужчина управлял робопогрузчиками, проверяя вещи по списку. Его сальная рубашка была все еще мокра от дождя, и он завязал ее на пузе, которое выпирало по обе стороны от узла.
Еще один парень, почти ровесник Джо, стоял, прислонясь к тросу-оттяжке, тянущейся от корабля. Подобно первому, он был грязен, бос и без рубашки. Одна его штанина была оторвана у колена, а две петли ремня были примотаны друг к другу куском проволоки. На загорелом и обветренном лице не было даже той готовности улыбнуться, которая еще оставалась у первого знакомца Джо. Парень оторвался от оттяжки, медленно поворачиваясь, чтобы получше разглядеть Джо, пока тот проходил мимо.
Джо направился было к тучному мужчине, занятому погрузкой, но тот как раз не на шутку углубился в перебор штабеля, который один из погрузчиков не правильно уложил, так что Джо осадил назад. Он снова взглянул на парня, изобразил слабую улыбку и кивнул. Комете не очень-то хотелось вступать в разговор, но парень кратко кивнул в ответ, а мужчина, похоже, собирался еще очень долго быть не на шутку занят.
— Челночник? — спросил Джо.
Парень кивнул.
— Туда-сюда мотаесся? — продолжил Джо расспрос, указывая на диск луны-луны.
Парень снова кивнул.
— А есь у мя шанс сессь на папутку до… ну, докуда-нибудь.
— Есть, если работу получить хочешь, — ответил парень.
Джо удивился его цивильному выговору.
— Ясна дело, — сказал Джо. — Есси нада работать, я завсегда.
Парень снова оторвался от троса.
— Эй, Элмер, — позвал он. Мужчина оглянулся, затем щелкнул выключателем на наручном пульте, и все робопогрузчики замерли. «Как просто», — подумал Джо.
— Чего тебе? — спросил Элмер, поворачиваясь и вытирая лоб.
— У нас тут второй челночник. Этому парнишке работа нужна.
— Вот и славно, — сказал Элмер. — Тогда ты о нем позаботься. На вид он подходящий. Надо только его покормить, а работать он будет, ручаюсь. — Ухмыльнувшись, он снова повернулся к робопогрузчикам.
— Считай, принят, — сказал парень. — Меня зовут Рон.
— А я — Камета Джо, — сказал Джо. — Или проста Джо.
Рон громко расхохотался и пожал Джо руку.
— Нипочем бы не угадал. Я уже шесть месяцев по стазиспотокам мотаюсь, и всякий настоящий, испытанный космонавт которого там встречаешь, всегда оказывается Бобом, Хэнком или Элмером. А тут, стоит только попасть на какую-нибудь темную и невежественную планетку с монопродуктной симплексной культурой, то каждый там не иначе как Суперпилот, Космический Смит или Комета Джо. — Он хлопнул Джо по плечу. — Не обижайся, но свою комету ты очень скоро потеряешь.
Джо не обиделся — главным образом потому, что не понял, о чем говорит Рон. Вместо этого он улыбнулся.
— А ты откеда?
— Я взял годик академического отпуска в Кентаврийском университете, чтобы поболтаться среди звезд, поработать немного, когда придется. В этой четверти спирали я уже пару месяцев челночничаю. Ты заметил, что Элмер со мной как с настоящим космонавтом разговаривает?
— А который тама сидит? Он чо, тоже из… ниверситета?
— Кто, Хэнк? Тот темный, неплексный олух, который там на штабеле сидит? — Рон рассмеялся.
— Неплексный? — переспросил Джо, связывая это слово с другими, уже выученными им в это утро. — Типа симплекс, комплекс и все такое?
Рон, судя по всему, понял, что расспрос серьезен.
— На самом деле такой вещи, как неплекс, конечно, не существует. Хотя порой стоит задуматься. Хэнк просто болтается между Рисом и луной-луной. Его народец совсем захудалый, и я сильно сомневаюсь, что он сможет хотя бы свое имя написать или прочесть. Большинство челночников приходят из схожих миров, ты скоро это поймешь. У них бывает только один перегон, обычно между двумя планетами, и это все, что они вообще видят. Но я еще и между звезд путешествую. Хочу до конца Полуоборота занять место помощника капитана, чтобы в университет с какими-то деньгами вернуться. Надо же человеку с чего-то начинать. А ты как далеко путь держишь?
— До Имперской звезды, — ответил Джо. — Хател тя… мм, хотел тебя спросить — не знашь, где ана?
— Уже акцент космонавта зацепить пробуешь? — спросил Рон. — Не беспокойся, он к тебе раньше, чем успеешь заметить, прилипнет. А что до Имперской звезды… думаю, это порядка семидесяти, семидесяти пяти градусов вокруг галактического центра.
— Семьдесят два градуса, на расстоянии 55,9, — уточнил Джо.
— Зачем тогда спрашиваешь? — сказал Джо.
— А мне эта ничо не грит.
Рон снова рассмеялся.
— Понятно. Никогда в космосе не бывал?
Джо кивнул.
— Понятно, — повторил Рон, и еще громче рассмеялся. — Ничего, очень скоро будет многое говорить. Уж ты мне поверь, будет! — Тут Рон увидел Дьяка. — Это твой?
Джо кивнул.
— Я ить могу ево с сабой взять?
— Капитан тут Элмер. Его спроси.
Джо посмотрел на капитана, который ожесточенно перекладывал штабель груза, чтобы уравновесить его на погрузчике.
— Ладна, — сказал он и направился туда. — Элм…
Ухватив Джо за плечо, Рон развернул его обратно.
— Чо? Ты, жлуп тя…
— Не сейчас, неплекс. Погоди, пока он закончит.
— Но ить ты проста…
— Я не ты, — объяснил Рон. — И он не пытался уравновесить груз, когда я его остановил. Если ты позовешь его по имени, он должен будет остановиться, и ты можешь убить его, если груз упадет.
— Ага. А как мне ево звать?
— Попробуй капитаном, — сказал Рон. — Он и есть капитан, и когда ты его так позовешь, он не должен будет прекращать работу до тех пор, пока сам не сочтет удобным. Зови его Элмером только в случае крайней нужды. — Он искоса глянул на Джо. — А по зрелом размышлении предоставь кому-то другому решить, крайняя это нужда или нет. Короче, для тебя он капитан, пока он сам тебе иначе не скажет.
— А чо была за нужда, када ты ево звал?
— Для этого перелета ему был нужен еще один челночник, а потом я видел, что он не занят ничем таким, что ему нельзя останавливать, и… ну, тебе еще много чего предстоит усвоить.
Вид у Джо стал совсем удрученный.
— Не вешай носа, — подбодрил его Рон. — Ты славные штуки на этом батате выделываешь. У меня на борту гитара — сейчас я ее притащу, и мы вместе поиграем, идет? — Он ухватился за оттяжку и, ловко перебирая руками, стал по ней взбираться.
Затем исчез в нависающем люке. Джо круглыми глазами за ним наблюдал. У Рона даже перчаток не было.
Как раз в этот момент капитан Элмер заговорил:
— Эй, можешь взять своего котенка. А вот перчатки и сапоги оставь.
— Чо? Пачему?
— Потому что я так сказал. Рон?
Челночник высунулся из люка.
— Что? — В руках он держал гитару.
— Объясни ему про культурно-запрещенные артефакты.
— Ага, — сказал Рон и снова при помощи одной руки и ноги ловко соскользнул по оттяжке. — Лучше прямо сейчас их сбрось.
Джо с неохотой принялся стягивать перчатки и сапожки.
— Понимаешь, мы планируем отправиться к некоторым комплексным культурам, чья технология намного ниже той, которая эти сапожки произвела. Если ты их там покажешь, это может подорвать всю их культуру.
— Но мы тоже эти сапожки не делам, — заметил Джо. — Мне Чарона их падарила.
— Это потому, что вы здесь симплексные. Вашу культуру не может подорвать ничто, кроме перемещения ее в другую окружающую среду. Но даже тогда у вас наверняка вышло бы то же самое.
А вот комплексные культуры куда чувствительнее. Груз жлупа мы забираем на Генезис. Затем Ллл отправляются дальше в Крысиную Дыру. Там ты, наверное, сможешь сесть на корабль до Земли, если захочешь. Полагаю, ты хочешь увидеть Землю. Все хотят.
Джо кивнул.
— С Земли ты сможешь отправиться куда угодно. Может статься, тебе даже повезет поймать попутку прямо до Имперской звезды. А зачем тебе туда нужно?
— Сообщение нада даставить.
— В самом деле? — Рон взялся настраивать гитару.
Джо открыл сумочку и вынул меня наружу. Вообще-то мне бы хотелось, чтобы он прекратил показывать меня всем подряд. Кое-кто сильно расстраивается, когда я обнаруживаюсь — неважно, кристаллизованный или нет.
— Вот, — сказал Джо. — Я должен вот это туда доставить.
Рон пристально на меня посмотрел.
— А, понимаю. — Он положил гитару. — Тогда я думаю, очень кстати, что ты отправляешься вместе с грузом Ллл.
Я улыбнулся себе под нос. Рон был мультиплексно образованным молодым человеком. Я вздрогнул при мысли о том, что случилось бы, покажи меня Джо Хэнку; тот челночник вполне мог попытаться вынудить Джо на что-нибудь меня обменять, а это было бы катастрофой.
— А что ищо за Ллл? — спросил Джо. — Эта из тех штук, что важнее жлупа?
— Да, черт возьми, — ответил Рон. — Ты ведь еще никогда их не видел?
Джо кивнул.
— Тогда идем, — сказал Рон. — Поиграть сможем после. Полезли в люк, и брось ты свои сапоги и перчатки.
Джо оставил их на асфальте и стал взбираться по тросу. Это оказалось проще, чем он думал, но тем не менее к вершине он уже успел вспотеть. Дьяк по-особому подобрал лапы и взобрался прямо по корпусу корабля, а затем стал дожидаться у люка.
Джо последовал за Роном по коридору, затем еще через один люк, дальше по короткой лесенке.
— Ллл здесь, — сказал Рон перед округлой дверцей. Он по-прежнему держал за гриф гитару. Затем он распахнул дверцу — и тут же что-то схватило Джо за живот, сгибая пополам. Глаза его наполнились слезами, а рот распахнулся. Он еле дышал.
— Здорово врезало? — негромко спросил Рон. — Давай, заходи.
Джо итак был напуган, а с каждым шагом в полумрак его мужество падало футов на двадцать. Он поморгал, проясняя зрение, но слезы скопились снова.
— Вот они, Ллл, — сказал Рон.
Джо заметил слезы и на обветренном лице Рона. Затем он снова взглянул вперед.
Они были прикованы к полу за кисти и лодыжки; Джо насчитал семерых. Их громадные зеленые глаза моргали в синем свете грузового отсека. Спины были горбаты, головы нечесаны. Тела казались невероятно сильными.
— Чо я… — Джо попытался сказать, но что-то застряло у него в горле, и фраза оборвалась. — Чо я чую? — еле слышно прошептал он, поскольку громче говорить не мог.
— Скорбь, — ответил Рон.
Обозначенная эмоция сделалась узнаваемой — безмерная всеподавляющая скорбь, что вытягивала все движение из мышц, всю радость из глаз.
— Из-за них я скорбь чую? — спросил Джо. — Пачему?
— Они рабы, — объяснил Рон. — Они строят — строят прекрасно, неподражаемо. Ценность их колоссальна. Они отстроили половину Империи. И Империя их таким образом защищает.
— Защищает? — переспросил Джо.
— К ним нельзя приблизиться, не ощущая этой скорби.
— Кто же их тада пакупает?
— Немногие. Но покупателей все же достаточно, чтобы они были невероятно ценными рабами.
— Пачему же их не ослобонят? — спросил Джо, и этот вопрос стал застрявшим в горле воплем.
— Экономика, — ответил Рон.
— Жлуп, как ты можешь пра экономику, када такое чуешь?
— Некоторые могут, — сказал Рон. — Хотя очень мало кто. В этом защита Ллл.
Джо прижал к глазам кулаки.
— Пашли отседа.
— Останемся еще ненадолго, — возразил Рон. — Мы сейчас для них поиграем. — Он сел на ящик, положил гитару себе на колено и извлек из струн ладовый аккорд, — Давай, — сказал он Джо. — Я тебе подыграю.
Джо подул, но дыхание его было таким слабым, что нота задрожала и умерла, так толком и не родившись.
— Я… я не хачу, — запротестовал Джо.
— Это твоя работа, челночник, — просто сказал Рон. — Ты должен заботиться о грузе, когда он на борту. Они любят музыку. Она сделает их счастливей.
— А мя… мя ана тоже счастливей сдеет? — спросил Джо.
Рон покачал головой.
— Нет.
Джо поднес окарину к губам, набрал побольше воздуха и подул. Длинные ноты наполнили грузовой отсек корабля, и когда Джо закрыл глаза, слезы растопили темноту по ту сторону век.
Облигато Рона оплетало мелодию, которую Джо извлекал из окарины. Каждая нота обретала терпкость, подобную хорошим духам, и вызывала перед Джо различные образы, пока он с закрытыми глазами играл: вот Новый Цикл в пору неурожая миназина, вот похороны Билли Джеймса, вот тот день, когда Лилли посмеялась над ним, когда он попытался поцеловать ее за генератором силовой ограды, вот тот раз, когда убитые кепарды были взвешены, и выяснилось, что его добыча потянула на десять фунтов меньше, чем у Ил Оди, а ведь Ил была на три года его младше, и все всегда говорили, какая она замечательная — короче говоря, все грустные воспоминания его симплексного существования.
Когда они через полчаса вылезали из грузового отсека, ощущение скорби катилось за ними подобно схлынувшей волне. Рон закрепил крышку люка, и Джо почувствовал полное изнеможение.
— Ну как, тяжелая работенка? — улыбаясь, спросил Рон. Слезы прочертили дорожки на его запыленном лице.
Джо ничего не ответил — он изо всех сил старался удержаться от того, чтобы в голос не зарыдать от тоски по дому, которая все еще сжимала его горло. «Ты всегда сможешь обернуться и осадить назад», — сказала тогда Чарона. Он почти было собрался.
Но тут голос из динамика произнес:
— Пусть красивый парнишка будет так добр прийти ко мне на урок интерлинга.
— Это Сан-Северина, — сказал Рон. — Она наша единственная пассажирка. Ллл принадлежат ей.
Целая гамма чувств взорвалась в голове у Джо. Среди них оказались гнев, страх и любопытство. Любопытство взяло верх.
— Ее каюта вон там за углом, — сказал Рон.
Джо направился туда. Как же она смогла заставить себя владеть столь невероятными существами?

VI 

— Заметное улучшение, — сказала Сан-Северина, когда он открыл дверь. — Тебе непонятно, как я смогла заставить себя владеть столь невероятными существами.
Она сидела в пышном дутом кресле, затянутая в голубое от щек до лодыжек. Ее волосы, губы и ногти также были голубыми.
— Это непросто, — сказала она.
Джо вошел в комнату. Одну стену сплошь покрывали стеллажи, полные книг.
— Ты, по крайней мере, — продолжила Сан-Северина, — должен испытывать это чувство только в их присутствии. Я же, как владелица, подвержена ему на протяжении всего периода моего владения. Это входит в контракт.
— И сичас… тоже?
— Причем куда более интенсивно, чем ты только что. Диапазон моей чувствительности намного шире твоего.
— Но… зачем?
— Иначе никак. Я должна заново выстроить восемь миров, пятьдесят две цивилизации и тридцать две тысячи пятьдесят семь полных и самостоятельных этических систем. Без Ллл мне этого никак не проделать. Три из этих восьми миров выжжены дотла, там на поверхности нет ни капли воды. Один наполовину вулканический и весь должен быть заново покрыт коркой. Еще один потерял большую часть своей атмосферы. Три других по крайней мере обитаемы.
— А чо тама стряслось? — недоверчиво спросил Джо.
— Война, — ответила Сан-Северина. — И сегодня все куда катастрофичнее, чем тысячу лет назад. Население в шестьдесят восемь миллиардов пятьсот тысяч двести пять человек уменьшилось до двадцати семи. Не оставалось ничего другого, кроме как собрать все оставшиеся ценности и согласиться купить Ллл. Теперь я транзитом через Землю везу их назад.
— Ллл, — повторил Джо. — А кто они ваще?
— Может, ты другого молодого человека спросишь?
— Да, но…
Улыбка Сан-Северины остановила его.
— А, семена комплексности. Получив один ответ, ты просишь второй. Очень хорошо. Я дам тебе второй. Они стыд и трагедия мультиплексной Вселенной. Никто не может быть свободен, пока не станут свободны они. Пока их покупают и продают, любой может быть куплен и продан — если цена достаточно высока. А теперь пришла пора твоего урока интерлинга. Подай мне, пожалуйста, вон ту книгу.
Послушный, хотя и озадаченный, Джо взял книгу со стола.
— А зачем мне грить учисься? — спросил он, вручая книгу Сан-Северине.
— Чтобы люди могли тебя понимать. Тебе предстоит длинное путешествие, в конце которого ты должен будешь передать сообщение — очень точно, очень аккуратно.
— Да я дажнть не знав, в чем ано! — воскликнул Джо.
— К тому времени, как доставишь, будешь знать, — сказала Сан-Северина. — Но лучше начать работать сейчас.
Джо опасливо посмотрел на книгу.
— А у вас ессь чо-то… ну, чо-то, чтоб я все быстро-быстро выучил… можеть, во сне или под гипнозом каким? — Он вспомнил свое разочарование ее расческой.
— Сейчас у меня ничего такого с собой нет, — грустно сказала Сан-Северина. — Я думала, другой молодой человек тебе объяснил. Мы минуем некоторые довольно примитивные комплексные общества. Никаких культурно-запрещенных артефактов не дозволяется. Боюсь, тебе придется хорошенько постараться.
— Жлуп, — выругался Джо. — Дамой хачу.
— Пожалуйста. Но теперь тебе придется искать попутку назад от Крысиной Дыры. Мы уже в ста пятидесяти милях от Риса.
— Чо?
Сан-Северина встала и подняла жалюзи, что покрывали стену.
По ту сторону стекла: тьма, звезды и красный ободок Тау Кита.
Комета Джо встал с разинутым ртом.
— А пока ты ждешь, мы могли бы немного позаниматься.
Ободок Тау Кита становился все меньше.

VII 

Настоящая работа на корабле была, разумеется, не сложней обработки подземных полей миназина. Не считая игры для Ллл, она, сделавшись рутинной, стала довольно приятна. Ум и обаяние Сан-Северины превращали уроки языка в пик удовольствия и без того прекрасного дня. Однажды она не на шутку удивила Джо и меня, сказав во время одного из уроков, когда Джо показался ей особенно упрям и потребовал еще одну причину для улучшения своего интерлинга:
— А кроме того, подумай, какой утомительной будет твоя нескладная речь для твоих читателей.
— Моих кого? — в изумлении переспросил Джо.
— Ты взялся за предприятие колоссальной важности и масштаба, и я уверена, что однажды кто-то его опишет. Если ты не улучшишь свою дикцию, то растеряешь всех читателей уже к тридцатой странице. Я предлагаю тебе серьезно взяться за дело, ибо тебе предстоит восхитительный отрезок времени, и будет весьма прискорбно, если все бросят тебя на полдороги из-за твоей скверной грамматики и произношения.
Ее мультиплексность Сан-Северина, конечно же, меня раскусила.
Четверо суток спустя, сидя у иллюминатора и насвистывая, Джо внимательно наблюдал за Элмером. Определенно удостоверившись, что капитан не занят ничем таким, что было бы фатально прервать, он сложил руки у себя за спиной и спросил;
— Элмер?
Элмер обернулся.
— Да. Что такое?
— Скажите, Элмер, как так выходит, что все больше моего знают про то, что я делаю на этом судне?
— Потому что они дольше тебя этим занимаются.
— Я не про мою работу. Я про мое путешествие, сообщение и тому подобное.
— А… — Элмер пожал плечами. — Симплекс, комплекс и мультиплекс.
Джо уже привык, что эти три слова ему подсовывали в качестве ответа почти на все, чего он не понимал, но на сей раз он этим не удовлетворился и сказал:
— Мне нужен другой ответ.
Капитан подался вперед, потер большим пальцем ноздрю и нахмурился.
— Слушай, ты пришел на борт и сказал, что тебе нужно доставить на Имперскую звезду сообщение по поводу Ллл, так что мы…
— Элмер, минутку. Откуда вы знаете, что сообщение связано с Ллл?
Элмер удивился.
— А разве нет?
— Не знаю, — сказал Джо.
— Гм, — буркнул Элмер. — Ну да, я знаю. Оно и правда связано с Ллл. Как оно связано с Ллл, тебе предстоит выяснить позже, но могу тебя заверить, что оно связано. Именно потому Рон тебе первым делом их показал, и именно потому Сан-Северина так в тебе заинтересована.
— Но как так все это знают, когда я не знаю? — Джо чувствовал, как в горле снова растет раздражение.
— Ты держишь путь на Имперскую звезду, — снова терпеливо начал Элмер, — а Империя защищает Ллл.
Комета Джо кивнул.
— Они там, понятное дело, предельно ими озабочены, как и мы все. У тебя есть кристаллизованный тритонец, а именно тритонцы возглавили движение за освобождение Ллл. Они уже почти тысячу лет этим занимаются. Следовательно, очень высока вероятность, что сообщение касается Ллл.
— Гм… Звучит разумно. Но Сан-Северина, похоже, знает то, чего она даже не могла увидеть или просчитать.
Элмер дал Джо знак подойти ближе.
— Если человек пережил войну, которая уменьшила население с шестидесяти восьми миллиардов до двадцати семи человек, он должен знать массу всякой всячины. И довольно глупо удивляться, что такой человек знает немножко больше тебя или меня.
Не только глупо, но и невероятно симплексно. А теперь, челночник, снова за работу.
Вынужденный признать, что это и впрямь чертовски симплексно, Джо спустился в грузовой отсек, чтобы перевернуть сикось-накось, порнодокс и шматенции. Время играть для Ллл наступало только после ужина.
Еще через двое суток они приземлились на Крысиной Дыре.
Сан-Северина пригласила Джо сделать покупки на открытом рынке и приобрела ему контурный плащ черного бархата с серебряной вышивкой, узоры которой менялись в зависимости от давления света, при котором на них смотрели. Дальше она привела его в салон красоты. За время путешествия Джо уже успел стать таким же чумазым, как и любой другой челночник. Нежно держа его за ухо, Сан-Северина передала Джо одетому в белый халат хозяину салона.
— Вот, будьте добры подготовить, — сказала она.
— К чему? — спросил хозяин.
— Сначала к Земле, затем к долгому путешествию.
Когда с Джо закончили, его коса исчезла, когти были сострижены, а сам он был вычищен от пяток до макушки.
— Ну, и как ты себе нравишься? — поинтересовалась Сан-Северина, накидывая ему на плечи плащ.
Джо пробежал рукой по коротким желтым волосам.
— Я как девчонка, — нахмурился он. Затем Джо посмотрел на свои ногти. — Очень надеюсь, что по пути не наткнусь ни на каких кепардов. — Тут он снова посмотрел в зеркало:
— Хотя плащик классный.
Когда они снова вышли наружу, Дьяк глянул на Джо, несколько раз моргнул и так расстроился, что дохихикался до икоты, после чего ему пришлось чесать брюшко и нести в транспортную зону, пока он снова собирался с духом.
— Какая досада, что придется опять стать грязным, — сказал Джо Сан-Северине. — Но это грязная работа.
Сан-Северина рассмеялась.
— До чего симплексный ребенок! Просто восхитительно! Оставшуюся часть маршрута до Земли ты проделаешь в качестве моего протеже.
— А что Рон и Элмер?
— Они уже снялись. Ллл были переведены на другой корабль.
Джо удивился, затем загрустил, а затем полюбопытствовал:
— Сан-Северина?
— Что?
— Зачем вы все это для меня проделываете?
Она чмокнула его в щеку, затем ловко уклонилась от вялого удара, который попытался нанести ей Дьяк своими рогами. Джо все еще чесал ему брюшко.
— Потому что ты очень красивый парнишка. И очень важный.
— А, — сказал Джо.
— Понимаешь?
— Нет. — И они пошли дальше к кораблю.

* * * 

Неделю спустя они стояли на каменистом подъеме, наблюдая за сравнительно небольшим диском солнца, садящегося за Бруклинским мостом. Тонкий червячок воды полз по высохшей канаве черной грязи, которая все еще значилась в путеводителях как Ист-Ривер. Позади них шелестели джунгли, а по другую сторону «реки» сплетенные тросы опускали мост к белым пескам Бруклина.
— Он меньше того, что дома, — заметил Джо. — Но тоже очень милый.
— Похоже, ты расстроен.
— Да, но не из-за моста, — сказал Джо.
— Из-за того, что здесь я должна тебя покинуть?
— Ну… — Он замялся. — Пожалуй, да. Потому что мне кажется, так вам было бы легче. Но я не хочу лгать.
— Правда всегда мультиплексна, — сказала Сан-Северина, — а ты должен взять в привычку иметь дело с мультиплексностью. Так что у тебя на уме?
— Помните, я говорил, какими до сих пор все были милыми? А вы велели мне перестать ожидать, что люди будут милыми, как только я попаду на Землю? Это меня пугает.
— Я еще сказала, что будут существа, отличные от людей, которые будут милыми.
— Но под людьми имеются в виду любые разумные существа из любой жизненной системы. Вы сами меня так учили. Что же они еще, если не люди? — Внезапно он поймал ее за руку: — Вы собираетесь оставить меня совсем одного, и я могу больше никогда вас не увидеть!
— Все верно, — отозвалась Сан-Северина. — Но я не выброшу тебя во Вселенную просто так, без ничего. Поэтому дам тебе небольшой совет: постарайся найти Кома.
— Жлуп… и где я, по-вашему, должен его найти? — Джо снова был озадачен.
— Он слишком большой, чтобы прибыть на Землю. Последний раз я видела его на Луне. Он там какого-то приключения ждал. Ты можешь оказаться именно тем, чего он ждет. Уверена, он будет с тобой мил; со мной он всегда был мил.
— Это не человек?
— Нет. Итак, я дала тебе совет. Теперь я ухожу. У меня куча дел, а кроме того, ты имеешь некоторое представление о той боли, которую я испытываю, пока все не закончу.
— Сан-Северина!
Она ждала.
— В тот день на Крысиной Дыре, когда мы отправились за покупками, и вы рассмеялись и назвали меня восхитительно симплексным ребенком… когда вы смеялись, вы были счастливы?
Улыбаясь, она покачала головой:
— Ллл всегда со мной. А теперь я должна идти.
Сан-Северина стала пятиться, пока листья не коснулись ее серебристых губ, платья и кончиков пальцев. Тогда она повернулась и пошла прочь, унося с собой невероятную скорбь владения Ллл. Джо понаблюдал за ней, а затем снова развернулся к Бруклинскому мосту, чтобы увидеть, как последняя точка солнечного света тает на песке.

VIII 

Был уже вечер, когда Джо вернулся к транспортному терминалу. Земля представляла собой достаточно крупную туристскую зону, а посему под сверкающим потолком терминала всегда толпился народ. Джо даже еще не начал задумываться о том, как он собирается попасть на Луну, и со все возрастающим любопытством повсюду бродил, когда к нему вдруг обратился осанистый, хорошо одетый джентльмен.
— Думается мне, мой юный друг, вы уже тут довольно давно, не так ли? Корабля ожидаете?
— Нет, — ответил Джо.
— Я видел вас здесь сегодня днем с очаровательной молодой леди, и не смог удержаться от того, чтобы этим вечером вас повидать. Меня зовут Оскар, — он протянул руку.
— Комета Джо, — сказал Джо и пожал руку.
— Куда путь держите?
— Я бы хотел на Луну попасть. А сюда на попутках от Риса добрался.
— Надо же. Какой длинный путь. Так на какой корабль вы садитесь?
— Не знаю. Наверное, в этом терминале на попутку особо не сядешь. Пожалуй, я на торговой стоянке попробую.
— Конечно, если вам нужна попутка. Впрочем, если мой друг Альфред так и не покажется, вы сможете воспользоваться его билетом. Он уже два корабля пропустил; не знаю, чего ради мне дальше тут болтаться и его ждать. Если не считать того, что мы действительно собирались вместе отправиться.
— На Луну?
— Именно.
— Вот как славно, — сказал Джо, вновь обретая присутствие духа. — Надеюсь, он так сюда и не доберется.
Тут он поймал себя за язык.
— Как симплексно вышло, не правда ли?
— Правда всегда мультиплексна, — провозгласил Оскар.
— Ага. Именно так она и сказала.
— Та молодая леди, с которой вы были сегодня днем?
Джо кивнул.
— А кто она, между прочим?
— Сан-Северина.
— Я слышал это имя. Что же она в этой части галактики делала?
— Просто она купила себе несколько Ллл. Ей кое-какую работу требовалось проделать.
— Купила себе несколько Ллл? И оставила вас без денег на билет? Вы не думаете, что она могла бы ссудить вам сто пять кредиток на билет до Луны?
— О, она очень щедрая, — возразил Джо. — И вы не должны плохо о ней думать из-за того, что она купила Ллл. Ими страшная тоска владеть.
— Будь у меня деньги, чтобы купить Ллл, — сказал Оскар, — я бы ни о чем не тосковал. Несколько Ллл? Сколько же она купила?
— Семерых.
Приложив ладонь ко лбу, Оскар присвистнул.
— И цена возрастает геометрически! Ведь купить двоих стоит вчетверо больше, чем купить одного. И она не дала вам совсем никаких денег?
Джо покачал головой.
— Невероятно. Вы хоть представляете себе, как сказочно богата должна быть та женщина?
Джо снова покачал головой.
— Сами-то вы не очень сообразительны?
— Я никогда не спрашивал, сколько они стоят, а она мне никогда не говорила. Я был простым челночником на ее корабле.
— Челночником? Как восхитительно! В ваши годы мне тоже хотелось что-то такое отчебучить. Только вот духу никогда не хватало. — Внезапно осанистый мужчина с волнением на лице огляделся:
— Послушайте, Альфред, похоже, так и не покажется. Воспользуйтесь его билетом. Просто подойдите к одному из вон тех окошечек и спросите.
— Но у меня нет никаких удостоверений на имя Альфреда, — сказал Джо.
— У Альфреда с собой никогда не бывает удостоверений. Он вечно теряет бумажник и все тому подобное. Всякий раз, как я заказываю для него билет, я всегда особо оговариваю, что у него скорее всего не будет с собой никакого удостоверения. Просто скажите, что вы Альфред А. Дуглас. И вам дадут билет. А теперь давайте поспешим.
— Ну ладно. — Сквозь толпу Джо пробрался к одному из окошечек.
— Прошу прощения, — сказал он клерку. — У вас есть билет для А. Дугласа?
Клерк просмотрел папку.
— Да. Вот он. — Он ухмыльнулся Джо. — Должно быть, вы здесь славно время провели.
— Что?
— Этот билет трое суток вас дожидался.
— А, — сказал Джо. — Ну, я вроде как был в неважной форме и не хотел, чтобы родители меня увидели, пока я не приведу себя в порядок.
Клерк кивнул и подмигнул Джо.
— Вот ваш билет.
— Спасибо, — поблагодарил Джо и вернулся к Оскару.
— Посадка на очередной рейс прямо сейчас, — сказал Оскар. — Идемте, идемте. Теперь Альфреду придется найти другой способ туда добраться.
Уже на корабле Джо спросил:
— А вы не знаете, Ком по-прежнему на Луне?
— Наверное, да. Насколько я слышал, он никогда оттуда не выбирается.
— Как по-вашему, трудно мне будет его найти?
— Не думаю… не правда ли, какой прекрасный отсюда вид?

* * * 

Оскар рассказывал еще одну бесцветную историю, пока они шли от терминала на Луне. Яркий полумесяц солнечного света очерчивал пластикупол, что выгибался в миле над их головами.
Справа вдаль уходила череда лунных тор, а позади, будто зеленоватая покерная фишка, висела Земля.
Вдруг кто-то крикнул:
— Вот они!
Какая-то женщина завизжала и отскочила назад.
— Держи их! — крикнул кто-то еще.
— Да что такое… — залопотал Оскар.
Джо огляделся, и привычка заставила его вскинуть левую руку. Но когтей на ней уже не было. Нападавших было четверо — один сзади, один спереди, по одному с боков. Джо пригнулся и налетел на Оскара, который вдруг распался на части. Куски осанистого мужчины закрутились вокруг Джо, падая ему под ноги.
Джо снова огляделся — и тут четверо нападавших тоже взорвались. Их шумно гудящие фрагменты носились в воздухе, окружая Джо, уплотняясь вокруг него, замутняя озадаченные лица других высадившихся с того же рейса. Затем они все вдруг плотно слиплись, и Джо оказался в трясущемся мраке. Как только он упал, кругом зажегся свет.
— Вози! — завопил кто-то. — Бози!..
Джо приземлился в дутое кресло в совсем крошечной комнатенке, которая, казалось, куда-то двигалась. Впрочем, уверенности не было. Тут голос Оскара произнес:
— С первым апреля. Тебе сюрприз.
— Жлуп! — рявкнул Джо и встал. — Что еще за жлупня? Что тут происходит?
— С первым апреля, — повторил голос. — Сегодня мой день рождения. А ты хреново выглядишь. Ты что, расстроился?
— Я до смерти перепугался. Что это? Кто вы?
— Я Ком, — сказал Ком. — Я думал, ты понял.
— Что понял?
— Все это дельце с Оскаром, Альфредом и Бози. Я думал, ты просто подыгрываешь.
— Чему подыгрываю? Где я?
— На Луне, конечно. Я просто подумал, так будет удобнее тебя сюда доставить. Дело в том, что Сан-Северина действительно не оплатила твой проезд. Наверное, она подумала, что я сам это сделаю. А кто платит деньги, тот и музыку заказывает. Ну что, так и не понял?
— Чего я не понял?
— Это была всего лишь литературная аллюзия. Я их все время делаю.
— В следующий раз поосторожнее. А что вы, между прочим, за жлуп с горы?
— Я квазивездесущий общелингвистический мультиплекс. Для тебя — просто Ком.
— Что-то вроде компьютера?
— Гм. Более или менее.
— Ну, а дальше что будет?
— Дальше ты мне расскажешь, — ответил Ком. — Я просто помогаю.
— Понятно, — сказал Джо.
Из-за спинки дутого кресла послышалось хихиканье, и Дьяк гоголем вышел оттуда. Усевшись перед Джо, он посмотрел на него с укоризной.
— Куда вы меня везете?
— К моему пульту управления. Там ты сможешь отдохнуть и наметить дальнейшие планы. Сядь спокойно и расслабься. Мы там будем через три-четыре минуты.
Джо откинулся на спинку кресла. Расслабляться он не стал а вынул из сумки окарину и играл на ней, пока в передней стенке не раскрылась дверца.
— Снова дома, снова дома, назад в тот же день, — нараспев произнес Ком. — Войти не желаешь?

IX 

— Я… — Джо бросил свой плащ на пульт управления, — должен… — он швырнул свою сумку в стеклянную стену, — отсюда… — он плюнул на пульт управления, — выбраться! — Его последним жестом стал пинок в адрес Дьяка. Дьяк ловко отскочил; Джо споткнулся; затем, трясясь от гнева, восстановил равновесие.
— А кто тебя держит? — поинтересовался Ком.
— Ты, наставник жлупов, — проворчал Джо. — Послушай, я здесь уже три недели, и всякий раз, как я готов отправиться в путь, мы заканчиваем одним из тех нелепых разговоров, которые длятся по восемь часов, а потом я слишком устаю. — Он прошел к пульту и подобрал свой плащ. — Ну ладно, жлуп с ним, я дурак. Но почему тебе так нравится это обсасывать? Я ничего не могу поделать с тем, что я темный неплекс…
— Ты не неплекс, — возразил Ком. — Теперь твой взгляд на вещи вполне комплексный — хотя есть в тебе много вполне понятной ностальгии по твоим прежним симплексным представлениям. Порой ты пытаешься поддерживать их просто ради спора. Как в тот раз, когда мы обсуждали сдерживающие психологические факторы в понятии обманчивого настоящего, и ты настаивал на том утверждении, что…
— Жлуп, да прекрати же! — взмолился Джо. — Не хочу снова в это влезать. — К этому времени он уже добрался до своей сумки в другом конце помещения. — Я уезжаю. Дьяк, идем.
— Ты, — заметил Ком куда авторитетней обычного, — очень глупо себя ведешь.
— Хорошо, я симплекс. Но я все равно ухожу.
— Интеллект и плексность не имеют друг с другом ничего общего.
— Вот звездолет, которым ты последние четверо суток учил меня управлять, — сказал Джо, указывая через стеклянную стену. — Ты вложил мне в голову гипноимплантант маршрута в первую же ночь, которую я здесь провел. Что под светом семи солнц меня останавливает?
— Ничто тебя не останавливает, — ответил Ком. — И если ты выбросишь из головы мысль, что тебя что-то останавливало, ты сможешь расслабиться и проделать все с умом.
В раздражении Джо повернулся лицом к шестидесятифутовой стене микросхем и логических блоков, поблескивающих индикаторных лампочек и перепрограммирующих клавиатур.
— Пойми, Ком, мне здесь очень нравится. С тобой славно дружить, действительно славно. Но я получаю всю пищу, все упражнения: и я схожу с ума. Думаешь, легко просто выйти отсюда и вот так тебя бросить?
— Не будь так эмоционален, — посоветовал Ком. — На такие отношения я не настроен.
— А ты знаешь, что с тех пор, как я перестал быть челночником, я работал меньше, чем за любой другой такой же период моей жизни?
— Ты также изменился больше, чем за любой другой такой же период твоей жизни.
— Джуп тебе в нос, Ком, да постарайся же понять, — Джо бросил плащ и вернулся к пульту управления — большому столу красного дерева. Вытащив стул, он забрался под стол и прижал к себе колени. — Честно говоря, Ком, я сомневаюсь, что ты действительно понимаешь. А потому слушай. Вот ты тут расположился, в контакте со всеми музеями и библиотеками этой части галактики. У тебя куча друзей, вроде Сан-Северины и других людей, которые всегда заглядывают с тобой повидаться. Ты пишешь книги и картины, музыку сочиняешь. Как думаешь, смог бы ты быть счастлив в маленькой монопродуктной культуре, где субботним вечером совсем нечего делать, кроме как напиваться, где только один телетеатр и ни одной библиотеки, где, быть может, только четыре человека когда-то учились в университете, да и их ты никогда не видел, потому что они зарабатывали слишком большие деньги, и где все решительно все про всех знают?
— Нет.
— А вот я смог бы.
— Тогда почему ты уехал?
— Ну, из-за сообщения, а еще потому что там была масса вещей, которые, как мне кажется, я не до конца ценил. Мне кажется, я не был готов уехать. Ты бы не смог быть там счастлив. А я бы смог. Вот так все просто, и я правда не думаю, что ты до конца это понимаешь.
— Понимаю, будь уверен, — отозвался Ком. — Очень надеюсь, что ты сможешь в каком-то подобном месте быть счастлив. Потому что именно они составляют большую часть Вселенной. Ты обречен проводить массу времени в подобных местах, и если ты не способен их ценить, все выходит очень печально.
Дьяк заглянул под стол, а затем прыгнул Джо на колени. Под столом всегда было на несколько градусов теплее, и два теплокровных существа, Дьяк и Джо, по отдельности или вместе, снова и снова выбирали это прибежище.
— А теперь ты послушай, — сказал Ком.
Джо привалился головой к стенке стола. Дьяк спрыгнул с его коленей, вышел — и считанные секунды спустя вернулся, волоча пластиковую сумку. Джо открыл сумку и достал окарину.
— Есть вещи, про которые я могу тебе рассказать, и про большую их часть я уже рассказал. Есть вещи, про которые ты должен меня спрашивать. Ты пока что спросил про очень немногие. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты обо мне. И если нам предстоит остаться друзьями — что очень важно и для тебя, и для меня, — это положение должно измениться.
Джо отложил окарину.
— Это верно, Ком. Я не так много о тебе знаю. Откуда ты взялся?
— Меня построил один умирающий Ллл, чтобы я вместил его распадающееся сознание.
— Ллл? — переспросил Джо.
— Ты ведь про них уже почти забыл, правда?
— Нет, не забыл.
— Так что мой разум — это разум Ллл.
— Но ты не ввергаешь меня в скорбь.
— Я наполовину Ллл и наполовину машина. Поэтому я лишился защиты.
— Так ты Ллл? — снова с недоверием спросил Джо. — Надо же, никогда не приходило в голову. А теперь, когда ты мне сказал, ты не думаешь, что это несколько меняет дело?
— Сомневаюсь, — сказал Ком. — Но если ты что-нибудь скажешь про кого-то из своих лучших друзей, я почти все уважение к тебе потеряю.
— При чем тут лучшие друзья? — спросил Джо.
— Еще одна аллюзия. Все точно так же, как с предыдущей.
— Послушай, Ком, а почему бы нам не отправиться дальше вместе? — вдруг предложил Джо. — Я уезжаю — это я уже решил. Так почему бы и тебе со мной не отправиться?
— Отличная мысль. Я уже думал, ты никогда не предложишь. Так или иначе, это единственный способ отсюда выбраться. Конечно, зона, в которую мы отправляемся, очень враждебна для свободного Ллл. Это непосредственная территория Империи.
Они защищают Ллл и очень сильно расстраиваются, если кто-то сбрасывает их защиту и сам решает оставаться свободным. За ними уже числятся кое-какие отчаянные жестокости.
— Ну, если кто-то спросит, просто скажи, что ты компьютер. Как я уже говорил, я бы ничего не узнал, если бы ты сам не сказал.
— Я ничего не намерен скрывать, — твердо сказал Ком.
— Тогда я скажу, что ты компьютер. Но давай уже двигаться. А то мы здесь еще много часов проторчим. Я уже чувствую, как очередная дискуссия завязывается. — Джо вылез из-под стола и направился к двери.
— Комета?
Джо остановился и оглянулся через плечо.
— Что? Только уж теперь мнения не меняй.
— Нет-нет. Я определенно отправляюсь. Но вот что… скажем, если бы я — а теперь будь откровенен — просто волокся бы по улице, ты правда думаешь, что люди сказали бы: «Вон идет квазивездесущий общелингвистический мультиплекс», — и не подумали бы про Ллл?
— Именно так я бы и сказал. Если бы вообще что-то сказал.
— Хорошо. Вылетай по трубе до Джорнал-сквер, и через сорок минут я там с тобой встречусь.
Дьяк осьмин ожил вслед за Джо, пока тот по пыльной, растрескавшейся равнине Луны бежал к яйцевидному звездолету.

* * * 

Труба представляла собой искусственный стазис-поток, который быстро переправлял корабли по ту сторону Плутона, откуда они могли покидать систему, не опасаясь тяжелых повреждений солнечной пылью. Громадная пластиковая плита, десяти миль в поперечнике, поддерживала здания, собственную атмосферу и несколько развлекательных зон. Припарковав корабль на боковой улочке, Джо вышел на прохладный воздух.
На площади солдаты практиковались в строевой подготовке.
— Зачем они это делают? — спросил Джо мужчину в форме, отдыхавшего в стороне.
— Это полевая бригада Имперской армии. Через несколько дней они отбывают, надолго здесь не задержатся.
— Да я не против, — сказал Джо. — Просто любопытно.
— Ну-ну, — сказал солдат, но никакого дальнейшего объяснения не предложил.
— А куда они отправляются? — после паузы поинтересовался Джо.
— Послушай, — проговорил солдат, поворачиваясь к Джо точно к назойливому ребенку:
— Все, связанное с Имперской армией, чего ты не видишь непосредственно, представляет собой военную тайну. Если место назначения бригады тебя не касается, забудь про него. А если касается, попробуй получить допуск у принца Нактора.
— У принца Нактора? — переспросил Джо.
— Вон у того. — Солдат указал на смуглого мужчину с козлиной бородкой, который командовал одним из взводов.
— Не думаю, что касается, — сказал Джо.
Мужчина с презрением на него посмотрел, затем встал и направился прочь. Черные плащи дружно взлетели, когда солдаты выполнили резкий разворот.
Тут среди зрителей началась какая-то суматоха. Все стали смотреть вверх, тыкать пальцами и возбужденно переговариваться.
Ловя солнечные лучи, штуковина крутилась в сторону площади, все вырастая и вырастая в размере. Она была приблизительно кубической формы и неопределенно огромная! Когда одна грань обращалась к свету, другая исчезала, пока Джо вдруг не восстановил свое чувство пропорции: штуковина была почти четверть мили в длину по каждой стороне.
Она ударилась о площадь — и Джо, а также все солдаты и одно из самых высоких зданий разом упали. Началась массовая паника, завыли сирены, какие-то люди неслись к неведомому объекту и от него.
Джо пустился бежать к штуковине. Низкая гравитация позволяла двигаться очень быстро. После удара в площади появилась пара крупных неровных трещин. Перепрыгнув одну из них, Джо увидел под собой звезды.
Наконец, затаив дыхание, Джо приземлился на другой стороне и дальше стал продвигаться намного медленней. Кубический объект, сообразил он, был покрыт каким-то кипящим студнем; студень казался до боли знакомым, но Джо так и не смог вспомнить, где он его видел. Грань объекта, обращенная к нему, как смог различить Джо сквозь ее слегка дымящийся склон, была стеклянной. А за стеклом в трансплутонской ночи смутно просматривались микросхемы, логические блоки и слабое свечение индикаторных лампочек.
— Ком! — заорал Джо, устремляясь вперед.
— Тсс, — прошипел знакомый голос, приглушенный студнем. — Я тут стараюсь внимания не привлекать, а ты орешь как резаный.
Теперь туда примаршировали и солдаты.
— Так, а это еще что за ерундовина? — спросил один.
— Это квазивездесущий общелингвистический мультиплекс, — объяснил другой.
Первый почесал в затылке и оглядел всю поверхность стены.
— Да уж, чертовски вездесущий.
Третий солдат изучал край трещины в площади.
— Пожалуй, теперь придется доставить сюда долбаного Ллл, чтобы это дело поправить.
— Пусть только кто-нибудь из них мне что-то в лицо скажет, — прошептал Ком. — Пусть только скажет…
— Да заткнись, — сказал Джо. — Или жлуп ты на моей дочери женишься.
— Это еще что?
— Аллюзия, — объяснил Джо. — Я тут на прошлой неделе кое-что почитал, пока ты дрых.
— Очень, очень смешно, — одобрил Ком.
Солдаты побрели прочь.
— Вонючего Ллл сюда не доставят, — сказал один из солдат, почесывая за ухом. — Это солдатская работенка. Все равно всем настоящим строительством здесь занимаемся мы. Хотя очень бы не мешало, чтобы где-то в округе и впрямь какой-нибудь долбаный Ллл оказался.
Несколько индикаторных лампочек Кома сменили цвет под студнем.
— Что это на тебе за жлупня? — осведомился Джо, отступая назад.
— Мой звездолет, — объяснил Ком. — Я использую органиформу. Для неодушевленных объектов вроде меня она гораздо удобнее. А ты что, раньше ее не видел?
— Не видел… нет, видел! Там, на Рисе. Именно в такой ерунде прибыл тритонец и другие существа.
— Странно, — удивился Ком. — Обычно они органиформами не пользуются. Они не очень-то неодушевленные.
Вокруг компьютера собралось еще больше народу. Сирены завыли ближе.
— Давай отсюда убираться, — предложил Джо. — У тебя все в порядке?
— Все отлично, — отозвался Ком. — Я просто про площадь подумал.
— Израненная, но непокоренная, — сказал Джо. — Еще одна аллюзия. Давай вперед, и разведаем, как там на Тантамаунте.
— Идет, — согласился Ком. — Отойди. Я стартую.
Последовало бульканье, затем чудовищный всос — и Джо зашатался на ветру. Люди опять заорали.
Снова оказавшись у Джо в корабле, Дьяк спрятался под приборным щитком, держа передние лапы над головой. Джо ткнул кнопку взлета, и робокоманда взялась за дело. Суматошная площадь резко упала вниз. Джо проделал гиперстазисную проверку, затем просигналил для прыжка.
Генераторы стазиса заструячили, и корабль начал соскальзывать в гиперстазис. Джо еще не кончил скользить, когда корабль вдруг накренился, и его бросило на приборный щиток. Спружинив на кистях, Джо отскочил. Руки тут же заныли. Дьяк заверещал.
— Смотри, куда прешь, — рявкнул голос из динамика.

Х 

Джо осторожно извлек свои клыки из нижней губы.
— Тут тебе не шахматы, — продолжил голос. — Если займешь мою клетку, меня с доски не снимут. Другой раз смотри.
— Жлуп… — промычал Джо, вытирая рот.
— Тебе того же, и в двойном размере.
Джо покачал головой и напялил сенсорный шлем. Пахло в шлеме лежалым жлупом. А звучал он как металлолом, который сплющивают под гидравлическим прессом. Зато вид давал просто роскошный.
Пандусы дугами уходили к строениям, что распускались точно цветки. Тонкие шпили извергались на их кончиках металлическими фонтанами, а хрупкие наблюдательные купола поддерживались изящными пилонами.
— Ты мог бы по крайней мере оттуда вылезти и посмотреть, не причинил ли ты нам серьезного ущерба.
— Ax, — спохватился Джо. — Да-да. Конечно.
Добравшись до шлюза, он уже собрался было его открыть, как вдруг заметил, что сигнальная лампочка все еще горит.
— Послушайте, — крикнул он в интерком. — Там нет воздуха.
— Я думал, ты сам об этом позаботишься, — отозвался голос. — Сейчас, — лампочка погасла.
— Спасибо, — поблагодарил Джо и отпустил запор. — А вы вообще-то кто?
Снаружи шлюза по одному из пандусов спускался лысеющий мужчина в белом халате.
— Щенок, ты только что чуть на Геодезическую исследовательскую станцию не налетел, — на самом деле голос оказался совсем не так грозен. — Пока эта атмосфера не разлетелась, тебе лучше в силовое поле войти. О чем ты, хлесть-хлобысть, себе думал?
— Я как раз заканчивал стазисный прыжок по дороге на Тантамаунт. Довольно симплексно с моей стороны, не правда ли? — Джо направился обратно вверх по пандусу вместе с мужчиной, который в ответ на его реплику пожал плечами.
— Таких приговоров я не выношу, — сказал затем мужчина. — А теперь скажи мне свою специальность.
— Сомневаюсь, что она у меня есть.
Мужчина нахмурился.
— Не думаю, что нам прямо сейчас синтезатор требуется. Они обычно предельно долгоживущие.
— Я знаю почти все, что можно знать, о взращивании и хранении миназина, — сказал Джо.
Мужчина улыбнулся.
— Боюсь, от этого мало толку. Мы дошли только до тома сто шестьдесят седьмого: «Бба до Ббааб».
— Его обычно жлупом называют, — добавил Джо.
Мужчина по-доброму ему улыбнулся.
— «Ж» еще очень далеко. Но если ты проживешь еще лет пятьсот-шестьсот, мы примем твое заявление.
— Спасибо, — поблагодарил Джо. — Но тогда я уже наверняка об этом забуду.
— Очень хорошо, — сказал мужчина, поворачиваясь к нему. — До свидания.
— Эй, а как насчет ущерба моему кораблю? Вы не собираетесь его проверить? Кстати говоря, вам тут быть не полагалось. Я получил допуск на этот маршрут.
— Вот что, молодой человек, — произнес джентльмен. — Во-первых, у нас есть приоритет. Во-вторых, если вам не нужна работа, вы злоупотребляете нашим гостеприимством, бессовестно тратя наш воздух. В-третьих, здесь проводится предварительная работа к статье «биология человека», и если вы еще хоть чуть-чуть меня достанете, я спишу вас в качестве пробного экземпляра и дам моим лаборантам разрезать вас на кусочки. Будьте уверены, именно так я и поступлю.
— А как же мое сообщение? — поинтересовался Джо. — Я должен доставить на Имперскую звезду сообщение, связанное с Ллл. Это очень важно. Вот почему, кстати говоря, я сюда и воткнулся.
На лице мужчины застыла враждебность.
— В конечном итоге, — ровным голосом проговорил он, — мы завершим наш проект, и тогда знания будет столько, что Ллл станут экономически невыгодны, ибо строительство прекрасно будет проходить и без них. Если вы хотите блага Ллл, я немедленно прикажу настругать вас на ломтики. Мой отец сейчас как раз работает над аденоидами. Массу работы предстоит проделать над бицепсами. Мы только-только приступили к вульве и гипофизу, а двенадцатиперстная кишка остается полной загадкой. Если вам так нужно передать ваше сообщение, передайте его здесь.
— Но я даже не знаю, в чем оно заключается! — воскликнул Джо, пятясь к краю силового поля. — Пожалуй, я лучше пойду.
— Как раз для таких проблем, как ваша, у нас есть компьютер, — сказал мужчина. — Но только ни одного глотка нашего воздуха вы больше не получите, — добавил он, бросаясь на Джо.
Увидев его бросок, Джо убрался в сторонку.
Силовое поле было проницаемо, и он нырнул наружу. Подскочив к шлюзу корабля, он захлопнул его за собой. Буквально секунду спустя вспыхнула сигнальная лампочка.
Джо переключил систему на задний ход и взмолился, чтобы автопилот по-прежнему мог сообщаться с потоками и перейти на более глубокий уровень стазиса. Слегка судорожно, но все же автопилоту это удалось. Геодезическая исследовательская станция пропала с обзорных пластин сенсорного шлема, который Джо оставил на приборном щитке.

* * * 

Джо легко состыковался с Комом на орбите Тантамаунта. Это была планета застывшего метана с такой вулканической активностью, что корка ее поверхности постоянно рвалась и ломалась.
Тантамаунт в одиночестве вращался вокруг белого карлика, так что со стороны они напоминали два глаза: один разукрашенный драгоценностями и сверкающий, другой серебристо-серый, шпионящий в ночи.
— Ком, я хочу домой. Обратно на Рис. Плевать на все это дело.
— Это еще почему? — пришел из интеркома недовольный голос компьютера. Джо развалился в кресле, мрачно разглядывая свою окарину.
— Мультиплексная Вселенная меня не привлекает. Она мне не по вкусу. Жлупня, и больше ничего. Хочу убраться от нее куда подальше. Я теперь комплексный, и это очень плохо, это ошибка. Если я когда-нибудь вернусь на Рис, я изо всех сил постараюсь быть симплексным. Правда.
— Да что тебя заело?
— Просто мне люди не нравятся. Вот так все просто. Ты когда-нибудь о Геодезической исследовательской станции слышал?
— Конечно. Ты на них налетел?
— Ага.
— Вот неудача. Что ж, в этой мультиплексной Вселенной есть несколько вещей, с которыми приходится иметь дело. И одна из этих вещей — симплексность.
— Симплексность? — переспросил Джо. — Ты о чем?
— И тебе следует быть благодарным, что ты уже приобрел столько мультиплексности. Иначе живым тебе оттуда не выбраться. Я слышал рассказы о других симплексных существах, которые с ними столкнулись. И как в воду канули.
— Так они симплексные?
— Да, черт побери. Ты что, сам не понял?
— Но они там кучу информации накапливают. И место, где они живут — оно такое красивое. Идиотам такого не построить.
— Во-первых, почти всю Геодезическую исследовательскую станцию построили Ллл. А во-вторых, как я уже не раз тебе говорил, интеллект и плексность совсем не обязательно идут рука об руку.
— Откуда мне было знать?
— Полагаю, не вредно очертить симптомы. Задали тебе там хоть один вопрос?
— Нет.
— Это первый признак, хотя и не решающий. Судили они о тебе верно, насколько ты мог понять из их высказываний?
— Нет. Они подумали, я работу ищу.
— А это подразумевает, что они должны были задать вопросы. Мультиплексное сознание всегда задает вопросы, если это необходимо.
— Я помню, — сказал Джо, откладывая окарину. — Когда Чарона пыталась меня просветить, она спросила, что самое важное на свете. Не сомневаюсь, если бы я их об этом спросил, они бы ответили, что самое важное — их проклятый словарь, или энциклопедия, или что там у них еще.
— Очень хорошо. Всякий, кто дает несообразный ответ на этот вопрос, является симплексом.
— Я ответил, что жлуп, — припомнил Джо.
— Они развернули процесс каталогизации всего знания во Вселенной.
— Это как пить дать важнее жлупа, — заметил Джо.
— С комплексной точки зрения, возможно. А с мультиплексной точки зрения, это примерно одно и то же. Кстати говоря, они взялись за чертовски трудную задачу. Когда я в последний раз про них слышал, они уже добрались до «Б», но уверен, что у них нет ничего про «Аааааааааааааавдкс».
— Про… что ты сейчас сказал?
— Это название довольно запутанного набора детерминистских моральных оценок, сделанных посредством релятивистского взгляда на динамический момент. Несколько лет назад я его изучал.
— Лично мне термин незнаком.
— Так я сам его и ввел. Но то, что он означает, весьма реально и вполне стоит научной статьи. Не думаю, что они смогли бы его хотя бы осмыслить. Но отныне я буду ссылаться на него как на «Аааааааааааааавдкс», и теперь мы двое знаем это слово, так что оно законно.
— Кажется, суть я ухватил.
— А кроме того, каталогизация всего знания, даже всего доступного знания, хотя и достойна восхищения, все-таки… гм, иначе как симплексна, и не скажешь.
— Почему?
— Можно выучиться всему, что требуется знать; или можно выучиться тому, что хочешь знать. Однако потребность выучиться всему, что хочешь знать, а именно этим занимается Геодезическая исследовательская станция, рассыпается даже чисто семантически. А что такое с твоим кораблем?
— Опять Геодезическая исследовательская станция. Мы столкнулись.
— Не нравится мне, как он выглядит.
— Стартовал я довольно дергано.
— Нет, он мне совсем не нравится. Особенно если учесть, как далеко нам предстоит отправиться. Почему бы тебе не перебраться сюда и не путешествовать вместе со мной? Эта органиформа просто замечательная, и, по-моему, я мало-мальски держу свои взлеты и посадки под контролем.
— Если ты обещаешь не сломать мне хребет, когда мы приземлимся.
— Обещаю, — заверил Ком. — Сейчас я раскроюсь. Развернись влево, а потом можешь оставить свой драндулет там, где он сейчас стоит.
Они вступили в контакт.
— Послушай, Джо, — сказал Ком, когда гибкая трубка присоединилась к его воздушному шлюзу, — если ты правда хочешь, ты еще можешь вернуться. Но скоро наступит момент, после которого вернуться будет куда сложнее, чем двигаться дальше.
Ты получил массу весьма специфических знаний. Ведь не только мы с Сан-Севериной старались тебя обучить. Ты еще на Рисе учился.
Джо вошел в трубку.
— Я все еще хочу домой. — Он замедлил шаг, двигаясь к аппаратной. — Порой, Ком, даже если ты симплекс, ты спрашиваешь себя: кто я такой? Ладно, раз ты говоришь, что Геодезическая исследовательская станция симплексна, мне от этого гораздо легче. Но я по-прежнему самый обычный парень, которому хотелось бы вернуться на жлуповое поле и, если повезет, разогнать пару-другую диких кепардов. Вот кто я такой. Вот что я знаю.
— Если ты вернешься, ты выяснишь, что окружающие очень похожи на тех, кого ты обнаружил на Геодезической станции. Ты покинул свой дом, Джо, потому что не был там счастлив. Помнишь, почему?
Джо уже добрался до аппаратной, но остановился у входа, обеими ладонями упираясь в косяки.
— Жлуп, да конечно. Жлуп даю, помню. Потому что я подумал, что я другой. А тут подвернулось сообщение, и я подумал, что это доказательство того, что я особенный. Иначе бы мне его не дали. Понимаешь, Ком, — он подался чуть вперед, — если б я действительно знал, что я какой-то особенный — то есть, если б я был уверен, — тогда бы меня так не расстраивала всякая ерунда вроде исследовательской станции! Но почти все время я чувствую себя потерянным, несчастным и самым обычным. Хуже жлупа.
— Ты — это ты, Джо. Ты — это ты и все, что в тебя вошло.
Начиная с того, как ты часами сидишь и наблюдаешь за Дьяком, когда хочешь поразмыслить, и кончая тем, как ты откликаешься на десятую долю секунды быстрее в ответ на что-то синее, чем на что-то красное. Ты — это все, о чем ты когда-либо думал, на что надеялся, а также все, что ты ненавидел. И все, чему ты выучился. Ты очень многому выучился, Джо.
— Но если б я только знал, что это мое, Ком. Вот в чем я хочу быть уверен: что сообщение действительно важное и что только я смогу его доставить. Если б я действительно знал, что все полученное образование сделало меня… каким-то до жлупа особенным, тогда я с легкой душой пошел бы дальше. Жлуп, да я бы просто счастлив был это проделать.
— Пойми, Джо, ты — это ты. И в этом ровно столько важности, сколько ты сам пожелаешь этому придать.
— Возможно, это самое важное на свете. Знаешь, Ком, если есть ответ на этот жлупатый вопрос, то самое важное — это знать, что ты — это ты и никто другой.
Как только Джо вошел в аппаратную, из динамиков коммуникационного блока послышался шелест. Пока Джо оглядывался вокруг, шелест усилился.
— Что это, Ком?
— Точно не знаю.
Дверь закрылась, трубка отскочила, и разбитый корабль потянуло прочь. Джо наблюдал за ним через стеклянную стену, покрытую смутно искажающей обзор органиформой.
Теперь из динамика доносился смех.
Дьяк одной лапой почесал за ухом.
— Оно вон оттуда идет, — сказал Ком. — И чертовски быстро.
Смех стал громче, достиг уровня истерики, наполнил собой высокий отсек. Что-то пронеслось мимо стеклянной стены Кома, затем развернулось и, подлетев вплотную, зависло в двадцати футах.
Смех прекратился, и вместо него слышалось изнуренное дыхание.
Зависшая снаружи штуковина выглядела как большой кусок скалы с отполированной передней гранью. Когда они слегка сместились в сиянии Тантамаунта, под поверхностью проглянул белый свет. Тут Джо понял, что отполированная плита прозрачна.
За ней вперед подавалась чья-то фигура — руки ее были подняты над головой, ноги широко расставлены. Даже отсюда Джо было хорошо видно, как грудь фигуры вздымается в такт со вдохами и выдохами, которые штормом прорывались в аппаратную.
— Жлуп, Ком, да убавь же ты громкость!
— Ах, извини. — Пыхтение перестало быть чем-то у Джо в голове и осело до разумного звука в солидном числе футов от него. — Ты с ним поговоришь или я?
— Давай ты.
— Кто ты? — спросил Ком.
— Ни Тай Ли. А ты, черт возьми, кто такой интересный?
— Я Ком. Я слышал о тебе, Ни Тай Ли.
— А я о тебе, Ком, никогда не слышал. Но, похоже, следовало. Почему ты такой интересный?
— Кто он такой? — прошептал Джо.
— Тес, — прошипел Ком. — Потом расскажу. Так что ты, Ни Тай Ли, здесь делал?
— Я бежал вон к тому солнцу, смотрел на него, думал, какое оно красивое и смеялся, потому что оно было такое красивое, и смеялся, потому что оно должно было меня уничтожить и все равно остаться красивым, и я писал стихи о том, какое красивое это солнце и какая красивая планета, что возле него кружит; и все это я делал, пока не увидел что-то более интересное, а интересным мне показалась выяснить, кто ты такой.
— Тогда зайди на борт и еще кое-что выяснишь.
— Я уже знаю, что ты квазивездесущий общелингвистический мультиплекс с Ллл-базированным сознанием, — ответил Ни Тай Ли. — Есть что-то еще, что мне следует выяснить, прежде чем я поплыву в огонь?
— У меня на борту парень твоего возраста, о котором ты совсем ничего не знаешь.
— Тогда я иду. Давай твою трубку. — И он пустился вперед.
— Откуда он знает, что ты Ллл? — спросил Джо, когда кусок скалы приблизился.
— Не знаю, — сказал Ком. — Некоторые люди могут прямо так сказать. Они намного лучше, чем те, которые битый час с тобой сидят, прежде чем удосужатся спросить. Только ручаюсь, что он не знает, какой я именно Ллл.
Трубка соединилась с судном Ни. Секунду спустя дверца раскрылась, и Ни Тай Ли неторопливо вошел. Затем он, держа большие пальцы в карманах брюк, огляделся.
На Джо по-прежнему был черный плащ, который ему в Крысиной Дыре купила Сан-Северина. Ни Тай Ли, однако, выглядел как настоящий челночник. Он был босиком, без рубашки и в выцветших рабочих брюках с одним насквозь протертым коленом. Слишком длинные светлые волосы с серебряным отливом в беспорядке падали ему на уши и лоб; на лице с высокими скулами горели раскосые восточные глаза аспидно-черного цвета.
Эти глаза сосредоточились на Джо, и Ни Тай Ли улыбнулся.
— Привет, — сказал он и шагнул вперед.
Он протянул руку, и Джо с трудом заставил себя ее пожать.
На пальцах правой руки гостя были когти.
Ни склонил голову набок.
— Хочу написать стихи о выражениях, которые только что пробежали по твоему лицу. Ты с Риса, ты привык работать на жлуповых полях, греться у костров в Новый Цикл и убивать кепардов, когда они прорываются за ограду. — Не открывая рта, он испустил одновременно и грустное, и довольное хмыканье:
— Эй, Ком, теперь я все про него знаю, а потому иду дальше. — Он повернулся к дверце.
— Ты был на Рисе? — спросил Джо. — Ты правда был на Рисе?
Ни развернулся обратно.
— Да, был. Три года назад. Добрался туда на попутке как челночник, и довольно долго проработал на седьмом поле. Там я вот это и приобрел, — он показал когти.
Горло Джо запульсировало болью, которой он не испытывал с тех пор, как играл для Ллл:
— Я работал на седьмом поле как раз перед Новым Циклом.
— А смотритель Джеймс не вбил малость ума в своего придурочного сыночка? Я очень со многими лажу, но с этим упрямым бараном четырежды в драку ввязывался. Один раз чуть его не убил.
— Я… я его убил, — прошептал Джо.
— Ух ты, — сказал Ни и подмигнул. — Славно. Хотя не сказал бы, что удивлен. — Вид у него тем не менее был потрясенный.
— Ты правда там был? — спросил Джо. — Ведь ты не просто читаешь у меня в голове?
— Я там был. Собственной персоной. Три с половиной недели.
— Не очень долго, — заметил Джо.
— Я и не сказал, что долго.
— Но ты правда там был, — повторил Джо.
— Эта Вселенная, приятель, довольно тесна. Очень скверно, что твоя культура такая симплексная, иначе о тебе стоило бы побольше узнать, и я бы здесь задержался. А так… — он снова повернулся к выходу.
— Погоди! — крикнул Джо. — Я хочу… мне очень нужно с тобой поговорить.
— В самом деле?
Джо кивнул.
Ни Тай снова сунул руки в карманы.
— Давно уже я никому не требовался. Это должно быть достаточно интересно, чтобы написать об этом стихи. — Он вразвалку прошел к пульту управления и сел на стол. — Тогда я тут немного поболтаюсь. О чем тебе нужно поговорить?
Джо молчал, а мозг его лихорадочно работал.
— Ж-жлуп… скажи, из чего твой звездолет сделан? — наконец спросил он.
Ни Тай посмотрел в потолок.
— Эй, Ком, — крикнул он. — Этот парень надо мной издевается? На самом-то деле ему совсем не нужно знать, из чего сделан мой корабль, так? Если он надо мной издевается, я лучше пойду.
Люди без конца надо мной издеваются, я все про это знаю, и это меня совсем не интересует.
— Ему просто надо разогреться перед важными вещами, — сказал Ком. — А тебе следует иметь терпение.
Ни Тай снова взглянул на Джо.
— А знаешь, он прав. Из моих стихов вечно выпадают слова и строфы, потому что я слишком быстро пишу. Тогда их никто не понимает. С другой стороны, я не слишком много знаю про то, как быть терпеливым. В конце концов, это должно быть очень интересно. Это твоя окарина?
Джо кивнул.
— Я на одной из таких штуковин играл, — Ни Тай поднес ее к губам и сыграл бодрую, яркую мелодию, которая в конце неожиданно замедлилась.
Комок в горле у Джо заметно уплотнился. Мотив оказался первой песенкой, которую он выучил на этом инструменте.
— Только эту мелодию я и знаю. Надо было подольше этим позаниматься. На, поиграй. Может, это тебя разогреет.
Джо только головой покачал.
Ни Тай пожал плечами, покрутил окарину в руках, затем спросил:
— Так больно?
— Да, — после паузы отозвался Джо.
— Ничем не могу помочь, — сказал Ни Тай. — Я и так только что массу вещей проделал.
— Можно мне вмешаться? — спросил Ком.
Ни снова пожал плечами:
— Конечно.
Джо кивнул.
— В процессе чтения, Джо, ты выяснишь, что некоторые авторы, похоже, открыли все, что ты открыл, проделали все, что ты проделал. Есть такой древний научный фантаст по имени Теодор Старджон, который расстраивает меня всякий раз, как я его читаю. Похоже, он видел каждый отблеск света на окне, каждую тень листа на сетчатой двери, которые когда-либо видел я; он занимался всем, чем я когда-либо занимался — от игры на гитаре до двухнедельного спуска на лодке по Арканзас-Пасс, что в штате Техас. И он предположительно писал художественную литературу, и было это четыре тысячи лет назад. Дальше ты выяснишь, что масса других людей находит то же самое в том же самом писателе — людей, которые не делали ничего из того, что ты делал, и не видели ничего из того, что ты видел. Это редкий тип писателя. Но Ни Тай Ли именно такого типа. Я читал многие твои стихи, Ни Тай. Моя оценка, если бы потребовалось ее дать, только усилила бы мое изумление.
— Ага, — отозвался Ни Тай. — Спасибо. — И он нацепил на лицо ухмылку слишком широкую, чтобы ее спрятать — даже хотя он смотрел на свои колени. — Большинство самых лучших я потерял. Или не записал. Хотел бы я показать тебе некоторые из них. Они, правда, замечательные.
— Мне бы тоже этого хотелось, — сказал Ком.
— Эй, приятель, — Ни Тай поднял глаза на Джо. — Ведь я тебе нужен. Но я даже не могу вспомнить, про что ты спросил.
— Про твой корабль, — напомнил Джо.
— Я просто выдолбил кусок непористого метеора и привинтил сзади мотор «кейзон», да еще установил управление на огневую проницаемость.
— Да-да! — воскликнул Ком. — Именно так это и было проделано! Привинтил «кейзон» с левовинтовым храповиком. Отвертку в обратную сторону крутишь, верно? Это было годы тому назад, но кораблик вышел такой красивый!
— Про отвертку ты прав, — сказал Ни Тай. — Только я плоскогубцы использовал.
— Это не важно. Главное, что ты действительно это сделал. Я же тебе, Джо, сказал — с некоторыми писателями просто кошмар какой-то.
— Впрочем, есть одна проблема, — сказал Ни Тай. — Я никогда ничем не занимался достаточно долго, чтобы действительно это узнать. Занимался ровно столько, чтобы определить это в строчке или предложении, а затем переходил на что-то другое. Боюсь, порой я только думаю. И пишу, чтобы заменить все те вещи, которых реально сделать не могу.
Тут я ощутил легкую боль. То же самое я сказал Норну за час до того, как мы разбились на Рисе, когда мы обсуждали мою последнюю книгу. Помните? Я — Самоцвет.
— Но ты всего лишь мой ровесник, — наконец сказал Джо. — Как же ты смог так рано все это сделать и обо всем этом написать?
— Ну, я… то есть, я хочу сказать… пожалуй, я даже и не знаю. Я просто делаю. Наверное, очень многого я никогда не сделаю, потому что слишком занят писаниной.
— Еще одно вмешательство, — сказал Ком. — Ничего, если я кое-что ему расскажу?
Ни Тай пожал плечами.
— Это как с Оскаром и Альфредом, — сказал Ком.
Ни Тай, похоже, испытал сильное облегчение.
— Или как с Полем В, и Артюром Р., — добавил он.
— Как с Жаном К, и Раймоном Р., — в тон ему сказал Ком.
— Или с Вилли и Колетт.
— Это рекуррентный литературный образчик, — объяснил Ком. — Писатель постарше, писатель помоложе, зачастую почти ребенок — и какая-то трагедия. В результате нечто чудесное даруется миру. Это случается каждые двадцать пять или пятьдесят лет со времен романтизма.
— А кто был писателем постарше? — спросил Джо.
Ни Тай опустил глаза:
— Мюэльс Эрэйнилид.
— Никогда о таком не слышал, — сказал Джо.
Ни Тай вздрогнул:
— Да ну. Мне казалось, эту скверную историю все на свете знают.
— Я бы хотел с ним познакомиться, — сказал Джо.
— Сомневаюсь, что это тебе удастся, — вмешался Ком. — А то, что случилось, было очень, очень трагично.
— Эрэйнилид был Ллл, — Ни Тай перевел дыхание и начал рассказывать. — Мы вместе совершили длинное путешествие, и…
— Ты совершил длинное путешествие с Ллл?
— Ну, на самом деле он был только отчасти… — тут он замялся. — Нет, ничего не могу поделать, — сказал он. — Это из-за того, что я натворил. Клянусь, ничего не могу поделать.
— Значит, ты знаешь про скорбь Ллл, — сказал Джо.
Ни Тай кивнул.
— Еще как. Понимаешь, я его продал. Я был в отчаянии, я нуждался в деньгах, и он велел мне действовать.
— Ты его продал? Но почему…
— Экономика.
— Жлуп.
— И на эти деньги я купил не такого дорогого Ллл, чтобы заново отстроить мир, который мы разрушили; так что я знаю и про скорбь Ллл, и про скорбь владельца Ллл — пусть даже это был совсем маленький мир, и много времени он не занял. Несколько дней назад я объяснял это Сан-Северине, и она очень расстроилась — она тоже купила и продала Ллл, и использовала их для воссоздания…
— Ты знаешь Сан-Северину?
— Да. Она давала мне уроки интерлинга, когда я был челночником…
— Нет! — воскликнул Джо.
Склонив голову, Ни Тай прошептал:
— Клянусь, я ничего не могу поделать! Клянусь!
— Не-ет! — Отвернувшись к стене, Джо прижал ладони к ушам, сел на корточки и закачался.
— Ком! — крикнул Ни Тай. — Ты сказал, он во мне нуждается?
— Да, и ты прекрасно его нужду удовлетворяешь.
Джо резко развернулся:
— Вон отсюда!
Ни Тай, похоже, испугался и слез со стола.
— Это моя жизнь, не твоя! Моя, жлуп! — Джо схватил когтистую руку Ни. — Моя. Я от нее отказался — но это не значит, что ты можешь ее получить.
Ни сделал быстрый вдох.
— Это уже неинтересно, — торопливо проговорил он, отодвигаясь от стола. — Через это я уже много раз проходил.
— А я нет! — выкрикнул Джо. Он чувствовал себя так, будто что-то у него внутри изнасиловали и унизили. — Ты не смеешь воровать мою жизнь!
Внезапно Ни оттолкнул его. Джо упал на пол, и поэт встал над ним, тоже трясясь от возбуждения.
— Какого жлупа ты решил, что она твоя? Может, это ты у меня ее украл. Почему я никогда ничего не могу закончить?
Почему всякий раз, как я получаю работу, влюбляюсь, завожу ребенка, меня вдруг срывает прочь и бросает в очередную кучу дерьма, откуда мне снова надо начинать ту же самую мышиную возню? Не ты ли это со мной проделываешь? Не ты ли отрываешь меня от того, что мое, забираешь себе тысячи роскошных жизней, которые я начал? — Внезапно он закрыл глаза и прижал правую руку к левому плечу. Затем, запрокинув голову, зашипел в потолок:
— Боже, я уже столько раз это говорил! И будь оно все проклято, мне это надоело! Надоело! — Ни Тай провел когтями по плечу, и пять ручейков крови заструились ему на грудь. А в голове у Джо на одно краткое мгновение вспыхнула сцена, когда он убежал от смеха Лилли и, стоя с плотно закрытыми глазами и запрокинутой головой, скреб когтями по плечу. Яростно заморгав, он вытряс воспоминание из головы. Плечо Ни Тая под дорожками свежих шрамов опоясывала целая сеть старых рубцов.
— Вечно возвращаться, вечно идти назад, всегда одно и то же — снова и снова! — воскликнул Ни Тай.
И он заковылял к двери.
— Погоди!
Джо перекатился на живот и пополз за ним на четвереньках.
— Что ты задумал? — Он бросился на Ни Тая и рукой перекрыл ему путь наружу.
Ни Тай положил когтистую руку на предплечье Джо. Тот покачал головой — Билли Джеймс перекрыл ему путь от канала, и он именно так положил свои когти на руку мальчика. Именно так все и началось.
— Я думаю попасть на свой корабль, — ровным голосом произнес Ни Тай. — Я думаю повернуть к этому солнцу и дать полный газ. Однажды я сделал это, смеясь. На сей раз я, наверное, буду плакать. И так будет куда интересней.
— Но почему?
— Потому что однажды… — тут лицо Ни Тая исказилось от напряжения, — однажды кому-то еще придется нырять к серебряному солнцу — сначала смеясь, потом плача, — и тогда они уже об этом прочтут, и вспомнят, и внезапно они узнают, понимаешь? Они узнают, что они не единственные…
— Но никто никогда не прочтет того, что ты должен сказать про…
Ни Тай отбросил его руку и побежал по трубке. По дороге он чуть не сшиб Дьяка, который шагал ему навстречу со стопкой бумаги в зубах.
Трубка отскочила, и органиформа сомкнулась, когда дверца в аппаратную захлопнулась. Джо увидел, как Ни Тай склонился над пультом управления; затем он выпрямился, прижимая лицо и ладони к смотровому окну, пока автопилот вел пустотелый метеор в сияние солнца. Джо, щурясь, наблюдал, пока глаза не заныли. Рыдания доносились из интеркома еще добрую минуту после того, как корабль скрылся из вида.
Джо вытер лоб и отвернулся от стены.
Дьяк сидел на стопке бумаги, пожевывая обтрепанный уголок.
— Что это?
— Стихи Ни Тая, — сказал Ком. — Последний сборник, над которым он работал.
— Дьяк, ты что, из его корабля их стащил? — гневно спросил Джо.
— С такими, как Ни, иначе не бывает. Единственный способ — это забрать у них работу, прежде чем они ее уничтожат. Именно так мы и получали то, что он делал. Все это уже случалось раньше, — устало промолвил Ком.
— Но Дьяк-то этого не знал, — заметил Джо. — Ты ведь просто украл, верно? — Он пытался говорить с укоризной.
— Ты недооцениваешь дьяволова котенка, — сказал Ком. — У него вовсе не симплексный разум.
Джо нагнулся и принялся вытягивать листки из-под Дьяка.
В конце концов тот, пару раз хлопнув Джо по рукам, откатился в сторонку. Тогда Джо отнес стихи к пульту управления и забрался под стол.

XI 

Через три часа, выбравшись из-под стола, Джо медленно подошел к стеклянной стене и с прищуром взглянул на белого карлика. Затем отвернулся, выдул три ноты на окарине и бессильно опустил руки.
— Пожалуй, это самый мультиплексный разум из всех, какие мне до сих пор попадались.
— Возможно, — согласился Ком. — Но в этом случае теперь и ты такой же.
— Надеюсь, он не нырнул в солнце, — сказал Джо.
— Он не станет, если в промежутке найдет что-то более интересное.
— Там очень мало чего в промежутке.
— Чтобы заинтересовать разум таких, как Ли, много не надо.
— Помнишь, что ты мне говорил про мультиплексность и понимание точек зрения? Он полностью принял мою точку зрения, и ты был прав — получился сущий кошмар.
— Требуется, знаешь ли, мультиплексный разум, чтобы воспринимать мультиплексность других разумов.
— Я знаю, почему, — сказал Джо. — Он использовал все свои переживания, чтобы понять мои. От этого у меня возникло странное чувство.
— А ведь знаешь, он написал эти стихи раньше, чем узнал о твоем существовании.
— Это правда. Но от этого все еще страннее.
— Мне кажется, — сказал Ком, — ты свой силлогизм задом наперед выстроил. На самом деле это ты использовал свои переживания, чтобы понять его.
— Я?
— В последнее время у тебя была масса переживаний. Упорядочи их мультиплексно, и они станут гораздо яснее. А когда они станут вполне ясными, останется еще достаточно беспорядка, чтобы ты задал соответствующие вопросы.
Джо немного помолчал, упорядочивая. Затем он спросил:
— Как звали того Ллл, на котором базируется твой разум?
— Мюэльс Эрэйнилид, — ответил Ком.
Джо отвернулся к окну:
— Значит, все это уже случалось раньше.
После еще одной минуты молчания Ком сказал:
— А знаешь, последний отрезок маршрута тебе придется проделать без меня.
— Я уже начал это упорядочивать, — отозвался Джо. — Будь уверен, мультиплексно.
— Вот и хорошо.
— Мне будет чертовски страшно.
— Тебе нечего бояться.
— Почему?
— У тебя в сумке кристаллизованный тритонец.
Он, понятное дело, имел в виду меня. Надеюсь, вы про меня не забыли. А то, если вдруг забыли, оставшаяся часть истории будет вам непонятна.

XII 

— И что я должен с ним делать? — спросил Джо.
Он выложил меня на бархатную ткань стола. Лампы в высоком потолке аппаратной светили мутно, и в слабом тумане от увлажнителей воздуха вокруг них возникали гало.
— Какой поступок будет самым мультиплексным, когда ты не знаешь, что делать?
— Задать вопросы.
— Вот и спрашивай.
— А он ответит?
— Есть куда более простой способ это выяснить, чем спрашивать меня, — заметил Ком.
— Секунду, — сказал Джо. — Я должен упорядочить свои восприятия мультиплексно, а это может занять некоторое время. Я еще не привык. — Вскоре он спросил:
— Почему я должен буду вступить в Имперскую армию и служить под началом принца Нактора?
— Блестяще, — похвалил Ком. — Я и сам не на шутку об этом задумывался.
«Потому что, — передал я, — тебе с армией по пути». Возможность заговорить стала большим облегчением. Но и тут остается одна из невзгод кристаллизации: отвечать ты можешь, только когда спрашивают напрямую.
Между прочим, в промежутке между моментом, когда Джо сказал «я еще не привык», и моментом, когда он задал свой вопрос, вдруг врубилось радио, и громовой голос принца Нактора объявил о том, что все люди в этой зоне подлежат немедленному призыву на военную службу, по, поводу чего Ком заметил: «Думаю, это и решит твою проблему». Так что в вопросе Джо вовсе нет ничего загадочного. Для тех, кто дал себе труд проследить за развитием темы вплоть до этого момента, хочу особо подчеркнуть, что мультиплексность идеально соответствует законам логики. Я оставил инцидент с радио в стороне, поскольку подумал, что он только отвлекает, и решил, что он прекрасно выводится из вопроса Джо, уверенный в том, что мультиплексный читатель и сам запросто его сочинит. Должен также сказать, что на протяжении этого рассказа я уже несколько раз так делал.
— Почему я не могу просто доставить сообщение, а дальше отправиться сам по себе? — спросил Джо.
В кристаллизованном состоянии всегда обладаешь воображаемой способностью задавать риторические вопросы. «Ты готов доставить сообщение?» — передал я.
Джо треснул обоими кулаками по столу. Комната словно заходила ходуном, когда я закачался взад-вперед.
— Жлуп! Какое сообщение? Именно это я сейчас и должен выяснить. В чем оно?
«Некто пришел освободить Ллл».
Джо встал, и на его молодом лице воцарилась озабоченность.
— Это очень важное сообщение, — озабоченность превратилась в неодобрение. — Когда я буду готов его доставить?
«Как только некто придет их освободить».
— Но я прошел весь этот путь… — Джо осекся. — Я? Мне их освободить? Но… Возможно, я готов доставить сообщение, но как мне узнать, когда я буду готов их освободить?
«Если ты не знаешь, — передал я, — очевидно, это не то сообщение».
Джо почувствовал стыд и замешательство.
— Но это должно быть именно то.
Он не задал никаких вопросов, а потому я не смог ничего передать. Впрочем, Ком сказал это за меня:
— Это и есть то самое сообщение, только ты не правильно его понял. Постарайся придумать другую интерпретацию, которая не содержит противоречий.
Джо отвернулся от стола.
— Я слишком мало вижу, — сказал он с унынием.
— Порой требуется видеть еще чьими-то глазами, — заметил Ком. — Сейчас я бы сказал, что если ты сможешь использовать глаза Самоцвета, ты окажешь себе большую услугу.
— Почему?
— Ты постепенно становишься все более непосредственно связан с Ллл и нашей борьбой за освобождение. В этой борьбе тритонцы самые активные из всех рас, отличных от Ллл. Вот так все просто. А кроме того, это сильно облегчит твою военную карьеру.
— Но как это проделать? — спросил Джо.
— Операция очень проста, — ответил Ком. — Можешь сам ее выполнить. Возьми тритонца.
Джо вернулся к столу и поднял меня с бархата.
— Теперь подними правое веко.
Джо так и сделал. Затем он сделал кое-что еще согласно инструкциям Кома. Мгновением позже он завизжал от боли, резко развернулся от стола и упал на колени, прижав ладони к лицу.
— Боль скоро пройдет, — спокойно сказал Ком. — Если очень колет, могу дать глазные капли.
Джо покачал головой.
— Это не боль, Ком, — прошептал он. — Просто я в одно и то же время вижу тебя, себя, Дьяка, Самоцвета — всех сразу. Вижу ожидающий меня линкор и даже принца Нактора. Но корабль в ста семидесяти милях отсюда, Дьяк у меня за спиной, ты вокруг меня, Самоцвет внутри меня, а я — уже не я.
— Лучше бы ты немного попрактиковался в ходьбе, — посоветовал Ком, — Винтовые лестницы поначалу особенно трудны. А еще следует подумать: сперва тебе лучше привыкнуть просто сидеть смирно и думать. Дальше мы перейдем к чему-то более сложному.
— Я — уже не я, — тихо повторил Джо.
— Поиграй на окарине, — предложил Ком.
Извлекая инструмент из сумки и прикладывая его к губам, Джо наблюдал за собой. Он увидел, как его веки опускаются — одно над левым глазом, другое над сверкающим кристаллом, что заменил ему правый. Услышал, как он заводит долгий, медленный мотив. И с закрытыми глазами наблюдал, как Дьяк осторожно подходит, а затем трется о его колено.

* * * 

Немного позже Джо сказал:
— Знаешь, Ком, я не думаю, что разговор с Самоцветом что-то мне дал.
— Наверняка куда меньше, чем взгляд сквозь него.
— У меня в голове по-прежнему страшный туман по поводу сообщения.
— Ты должен внести поправку. Когда становишься таким воинственным, как Самоцвет, твой разум превращается в нечто чертовски прямолинейное. Но сердце у него там, где надо. На самом деле он очень много тебе сказал, если ты сможешь взглянуть на это мультиплексно.
Джо наблюдал, как его лицо постепенно становится более сосредоточенным. «Довольно забавно, — мимоходом подумал он, — как чересчур озабоченный блондинистый чудак с алмазным моноклем».
— Сообщение должно быть фразой: «Некто пришел освободить Ллл». И я должен быть готов освободить Ллл. Но только не я их освобожу. — Джо подождал, пока Ком одобрит его рассуждения.
Однако в аппаратной висела тишина. Тогда он продолжил:
— Лучше бы это был я. Но полагаю, есть причины, почему это будет иначе. Я также должен быть готов передать сообщение. Единственный способ по-настоящему подготовиться — это постараться убедиться в том, что тот, кто должен освободить Ллл, готов.
— Замечательно, — одобрил Ком.
— Но где мне найти этого человека и как убедиться, что он готов освободить Ллл?
— Ты сам можешь его подготовить.
— Я?
— За последние несколько месяцев ты получил солидное образование. Ты должен поделиться этим образованием с кем-то столь же симплексным, каким ты был в начале этого путешествия.
— И потерять ту уникальность, которую мне оставил Ни Тай?
— Да.
— Тогда я не стану этого делать, — заявил Джо.
— Ну-ну, брось.
— Послушай, Ком, моя прошлая жизнь была у меня украдена. Теперь ты хочешь отдать кому-то еще мою новую жизнь. Я не стану этого делать.
— Весьма эгоистичный способ…
— А кроме того, я знаю достаточно о симплексных культурах, чтобы понять: единственное, что можно с ними поделать при помощи армии, это их разрушить. И я этого делать не стану.
— Ну и ну, — сказал Ком. — Ты и это прикинул.
— Ага, прикинул. И тут будет одна сплошная боль.
— Разрушение все равно случится — пойдешь ты на это или нет. Единственная разница будет в том, что ты не сможешь передать сообщение.
— А без меня этот человек не будет готов?
— Суть в том, что у тебя не будет возможности это узнать.
— Я рискну, — пробормотал Джо. — Отправлюсь дальше. Пойду на риск и стану надеяться, что все получится как надо, буду я там или нет.
— Ты даже понятия не имеешь, насколько это рискованно. Послушай, у нас еще есть немного времени. Давай предпримем небольшое отступление от намеченного маршрута. Хочу показать тебе одну вещь, которая заставит тебя переменить мнение.
— Знаешь, Ком, я не думаю, что еще одна встреча с обращенными в рабство, эксплуатируемыми, многострадальными Ллл прямо сейчас пойдет мне на пользу. Ведь ты именно туда хочешь меня доставить?
— Страдание Ллл происходит прежде всего с тобой, а не с Ллл, — сказал Ком. — Невозможно понять страдание Ллл с точки зрения самого Ллл, если ты таковым не являешься. Понимание — одна из тех вещей, от которых их защищает Империя.
Даже сами Ллл не могут договориться о том, что же все-таки столь ужасно в их положении. Но есть достаточно проявлений, так что можешь поверить нам на слово. Некоторые стены даже мультиплексность не в силах измерить. Временами она способна их взрывать, но это очень сложно, а кроме того оставляет на земле шрамы. Признание непроницаемости этих стен — первый шаг к их разрушению. Я хочу кое-что тебе показать — можешь оценить это в любом плексе по твоему выбору. Мы отправимся поговорить с Сан-Севериной.

XIII 

— Не один ли это из тех миров, которые она воссоздала при помощи Ллл? — спросил Джо, оглядывая серебристые улицы пустого города, а затем снова оборачиваясь на покатые лесистые холмы, что подступали к самому краю овеваемого нежным ветерком озера у него за спиной.
— Это один из них, — подтвердил Оскар. — Он первый из законченных, и станет последним из вновь заселенных.
— Почему? — спросил Джо, переступая через новенькую чугунную решетку на тротуаре. Голубоватое солнце горело, отражаясь в спиральном окне громадной башни слева от них. А справа пусто громоздился величественный фонтан. Джо пробежал пальцами по сухому гранитному ободу сорокафутового бассейна, когда они проходили мимо.
— Потому что она здесь.
— Много еще работы осталось?
— Все миры уже воссозданы. И сорок шесть цивилизаций восстановлены. А вот на этические системы уходит много времени. Они еще месяцев шесть будут в работе, — Оскар указал на черную металлическую дверь, усеянную латунными шипами. — Вот туда.
Джо оглядел головокружительные шпили.
— Какая красота, — сказал он. — Настоящая. Пожалуй, теперь я немного лучше понимаю, почему она хотела это воссоздать.
— Сюда, — сказал Оскар.
Джо вошел.
— Вниз по лестнице.
Их шаги гулко отзывались в просторном лестничном колодце.
— Теперь сюда. — Оскар открыл дверь поменьше в серой каменной стене.
Войдя внутрь, Джо скривился.
— Какой странный запах…
И тут он увидел ее.
Она была голая.
Ее запястья и лодыжки были прикованы к полу.
Когда серое лезвие света упало на ее сгорбленную спину, она потянула на себя кандалы и завыла. Зубы ее оскалились — зубы, которые вдруг показались Джо такими длинными и острыми.
Вой прервался скрежещущим вдохом.
Джо наблюдал за ней.
Он смотрел, как он за ней наблюдает, а потом смотрел, как он пятится к двери, но дверь наглухо захлопнулась у него за спиной.
Мышцы ее плеч сделались от напряжения твердыми и четко очерченными. Спадая мимо жилистой шеи, спутанные, нечесанные волосы закрывали половину ее лица. «Расческа, — пришла нелепая мысль. — Жлуп, красная расческа». И Джо смотрел, как слезы скапливаются в его настоящем глазу. Другой же глаз стал совсем сухим.
— Теперь они ее здесь держат, — объяснил Оскар. — Длина цепей подобрана таким образом, чтобы она никак с собой не покончила.
— Кто…
— Если ты помнишь, там было еще двадцать шесть человек. Она уже давно миновала ту точку, после которой она освободила бы Ллл, если б только могла. Но остальные теперь держат ее здесь — таким вот образом. И ее Ллл продолжают работать.
— Так нечестно! — воскликнул Джо. — Почему никто ее не освободит?
— Она знала, на что шла. И еще раньше сказала им, что им придется проделать. Она знала свои пределы, — Оскар скривился от боли. — Ллл всего семеро. Это больше, чем любой другой человек когда-либо одновременно имел. Эта правда очень много.
И чем больше Ллл строят, тем сильнее возрастает скорбь. В геометрической прогрессии. Как цена.
Джо таращился на нее — потрясенный, завороженный, измученный.
— Ты пришел, чтобы с ней поговорить, — напомнил Оскар. — Давай, поговори.
Джо осторожно прошел вперед, наблюдая за собой. Ее запястья и лодыжки были покрыты струпьями.
— Сан-Северина?
Испустив сдавленный хрип, она подалась назад:
— Сан-Северина? Я должен с вами поговорить.
Тонкий ручеек крови заструился по связкам на тыльной стороне ее левой ладони.
— Можете вы со мной поговорить? Сан-Северина…
Лязгая цепями, она бросилась на Джо и наверняка схватила бы его зубами за ногу, если бы он не отпрянул. Тогда она прикусила язык и с визгом плюхнулась на камни, губы ее увлажнились кровью.
Следующее, что Джо увидел — это как он барабанит по двери, и как Оскар его держит. Затем Оскар повернул ручку, и они вывалились на нижнюю площадку лестницы. Оскар тоже тяжело дышал, когда они устремились вверх по ступенькам.
— Мне почти жаль ее, — произнес Оскар на полпути наверх.
Пораженный, Джо повернулся к нему.
— Да как ты смеешь!
— Мне жаль Ллл, — добавил Оскар. — Если помнишь, я один из них.
Джо опять наблюдал за собой — как он снова тащится по ступенькам, с трудом скрывая смущение.
— А мне по-настоящему ее жаль, — сказал Джо.
— Достаточно, чтобы вступить в армию? — спросил Оскар.
— Жлуп, — выругался Джо. — Разумеется.
— Я так и рассчитывал.
Когда они вышли из верхней двери на улицу, Джо прищурился от яркого света.
— Ни Тай, — мгновение спустя произнес он. — Ни сказал, что несколько дней назад приходил поговорить с Сан-Севериной.
Оскар кивнул.
— Сюда? Он видел ее такой?
Оскар снова кивнул.
— Значит, он тоже это пережил, — сказал Джо. И пошел дальше по улице.
— Надеюсь, он добрался до солнца.

* * * 

— Ее не смогли как-то усыпить или загипнотизировать, — размышлял Джо, снова глазея сквозь стеклянную стену внутрь аппаратной.
— Если она засыпает, Ллл перестают строить, — объяснил Ком. — Это входит в контракт. Чтобы Ллл функционировали, владение все время должно быть сознательным.
— Этого я более или менее ожидал. Но как можно быть уверенным, что она все еще в сознании внутри этого… этого зверя? Хоть кто-нибудь может до нее достучаться?
— Этот зверь — ее защита, — объяснил Ком. — Ты готов в дорогу?
— Как никогда.
— Тогда я хочу, чтобы ты взял с собой одно комплексное утверждение, которое в дальнейшем потребует мультиплексной оценки. Единственными существенными элементами в любом обществе являются художественный и криминальный, ибо только они, посредством выяснения ценностей данного общества, способны вынудить его измениться.
— А это верно?
— Не знаю. Мультиплексно я это не оценивал. Но позволь мне далее заметить, что ты отправляешься изменять общество. Ты не получил той подготовки, как, скажем, Ни Тай, который должен проделать это художественно.
— Я уже заметил, — сказал Джо. — Скажи, Ком, а куда вообще-то направляется армия?
— К Имперской звезде, — ответил Ком. — Есть у тебя хоть какое-то представлении о первом твоем криминальном действии?
Джо немного подумал.
— Ну, пока ты не сказал, каково наше место назначения, я думал, что это должен быть уход в самоволку. А теперь я не уверен.
— Хорошо, — сказал Ком. — Прощай, Джо.
— Прощай.

XIV 

Джо почти сразу решил, что служба в армии ему не по вкусу.
Через три минуты его пребывания на десятимильном звездолете, пока он болтался в толпе других призывников, рядом случилось пройти принцу Нактору. Когда призывники расступились, принц Нактор увидел Дьяка. Дьяволов котенок молотил лапами по воздуху и чирикал. Когда Джо подошел взять его на руки, принц Нактор спросил:
— Это твой?
— Так точно, сэр, — отозвался Джо.
— На борт тебе его брать нельзя.
— Слушаюсь, сэр, — сказал Джо. — Я прямо сейчас о нем позабочусь.
С его расширенным зрением не составляло проблемы определить на этом линкоре такое место, где он смог бы спрятать Дьяка.
Корабль был переоснащен несколько лет назад, и массу старого оборудования убрали, чтобы заменить на более компактные узлы. Старый смотровой зал, где размещался фотогенератор прямого контакта, начисто выпотрошили, и отсек у стеклянной стены корпуса вначале использовался для хранения вещей, которые уже никогда не понадобятся, а затем и вовсе был задраен.
Джо выскользнул из толпы призывников, стащил из ремонтной секции разводной ключ и нашел задраенную дверцу. Открутив все гайки, он подтолкнул Дьяка во тьму и стал было снова закрывать дверцу, но тут у него родилась идея. Джо вернулся к ремонтной секции и взял оттуда алфавитный трафарет, банку желтой краски и кисточку. Вернувшись к дверце, он изобразил на ней надпись:

САНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП 
ТОЛЬКО ДЛЯ ЛИЦ Д-Ж-О 

Наверх Джо вернулся как раз вовремя, чтобы получить форму и снаряжение. Квартирмейстер потребовал у него карточку довольствия. Джо объяснил, что у него такой не имеется. Тогда квартирмейстер пошел запросить главный компьютер. Джо снова спустился к дверце и залез внутрь. Там оказалась крохотная передняя — желтой макушкой Джо задел пыльный потолок.
И тут он услышал музыку.
Похожий инструмент Джо слышал давным-давно, еще когда был челночником. Гитара Рона. Только эта гитара играла по-другому, гораздо быстрее. И голос — он никогда такого не слышал. Голос был протяжный и богатый, как его окарина.
Джо подождал, страшно желая заглянуть и посмотреть, но противясь этому желанию. Он один раз прослушал песню, а затем мелодия повторилась. Тогда он достал свой инструмент и стал подыгрывать. Пение прервалось, гитара умолкла. Джо доиграл мелодию до конца, затем открыл дверь.
Она сидела на полу перед батареей хрустальных блоков. Стеклянная стена звездолета пропускала белый свет Тантамаунта. Она подняла глаза от гитары, и ее лицо — прекрасное лицо, с тонкими чертами, смуглое, обрамленное роскошными каштановыми волосами, откинутыми на одно плечо, — исказилось в безмолвном ужасе.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Джо.
Она попятилась к стене из хрустальных блоков. Ее ладонь лежала на светлом корпусе гитары, пальцы скользили по древесине, оставляя на полировке мерцающие дорожки.
— Ты Дьяка не видела? — спросил Джо. — Такой большой дьяволов котенок, восемь лап, рога? Пришел сюда минут пятнадцать тому назад?
Она твердо помотала головой. Эмоциональность жеста подсказала Джо, что отрицание было общим и не связывалось с его конкретным вопросом.
— Ты кто? — спросил он.
И тут Дьяк выступил из-за хрустальной батареи, гоголем прошелся перед девушкой, лег на спину, задрыгал лапами в воздухе, замурлыкал, высунул язык — короче говоря, стал откровенно напрашиваться на ласку. Джо протянул босую ногу и большим пальцем почесал Дьяку брюшко. Он все еще не был одет после медицинского осмотра и держал в руках форму.
На девушке была строгая белая блузка с аккуратным воротничком и темная юбка до колен. То, чего она больше всего испугалась, похоже, находилось за формой в руках у Джо, поскольку она смотрела на форму так, словно старалась пронзить ее взглядом. По игре мышц ее лица Джо видел, как мысли девушки становятся все более спутанными.
— Мне понравилось, как ты поешь, — сказал Джо. — Но ты не должна бояться. Меня зовут Джо. Так что ты здесь делаешь? — Внезапно девушка захлопнула глаза и прижала ладони к ушам, позволяя гитаре упасть ей на колени.
— Я пою, — быстро проговорила она. — Просто пою. Знаешь, пение — это самое важное на свете. Я никому не причиняю вреда. Нет, ничего мне не говори. Я отказываюсь отвечать на любые вопросы.
— На вид ты очень подрастерялась, — заметил Джо. — А ты сама не хочешь задать какие-нибудь вопросы?
Девушка помотала головой, затем опустила ее на грудь, словно уклоняясь от удара.
Джо нахмурился, скривил рот сперва в одну сторону, затем в другую. Наконец, пожевав губу, он сказал:
— Не верю, что ты такая симплексная. — Девушка только еще сильней сгорбилась у хрустальных блоков. — А знаешь, я ведь на самом деле не солдат.
Она подняла глаза.
— Тогда почему у тебя форма?
— Вот видишь! Ты все-таки задала вопрос.
— Ax! — Девушка села и приложила ладонь ко рту.
— Форма у меня потому, что я чуть было не стал солдатом. Я должен носить ее только там, снаружи. Если она тебя пугает, я ее уберу. — Он швырнул форму на хрустальную батарею. Девушка опустила плечи и заметно расслабилась. — Ты от солдат прячешься, — медленно произнес Джо. — Если они тебя найдут, ты предпочитаешь казаться симплексной. Ты тоже к Имперской звезде направляешься?
Она кивнула.
— Кто ты?
Девушка взяла гитару.
— Лучше я не буду этого говорить. Не то, чтобы я тебе не доверяла. Просто чем меньше людей на этом линкоре знает, кто я, тем лучше.
— Хорошо. Ответишь еще на один вопрос?
— Да. Все эти солдаты под командой принца Нактора отправляются на Имперскую звезду, чтобы меня убить. Если только я раньше туда не доберусь.
— Это не ответ на вопрос, который я собирался задать.
Девушка жутко смутилась.
— Но он, по-моему, тоже чертовски славный, — Джо улыбнулся.
Она протянула руку и почесала Дьяку брюшко:
— Когда-нибудь я непременно узнаю, как делать этот фокус с ответом раньше вопроса. Так эффектно, когда получается. Я думала, ты собираешься спросить, в чем тут соль.
Джо был озадачен. Затем он рассмеялся:
— Ты прячешься от солдат прямо у них под носом! Очень мультиплексно! Очень! — Скрестив ноги, он уселся на пол по другую сторону от Дьяка.
— А кроме того, если я отправлюсь вместе с ними, я наверняка доберусь туда не позже них. Самое худшее — одновременно с ними. — Девушка поджала губы. — Но мне надо придумать какой-то способ добраться туда раньше.
Джо тоже почесал Дьяка, и их пальцы соприкоснулись. Он ухмыльнулся.
— Вообще-то я собирался спросить, откуда ты путь держишь. Куда ты направляешься и где ты сейчас, я и так знаю.
— А, понятно, — отозвалась девушка. — Ты «мисс Перрипикер» знаешь?
— Кого?
— Не кого, а что. «Пансион благородных девиц мисс Перрипикер».
— Это еще что?
— Я оттуда прибыла. Это такое ужасное место, куда забирают изначально славных девочек из лучших семей и учат казаться такими симплексными, что ты просто не поверишь.
— Я и так не верю, — заметил Джо.
Девушка рассмеялась.
— Я одна из неудач мисс Перрипикер. Вообще-то там масса всяких удовольствий — теннис, антиграв-волейбол, водное поло, четырехстенный гандбол — мой самый любимый — и трехмерные шахматы. Туда просочилось несколько учителей, которые и впрямь что-то знают. Но петь и играть на гитаре, а именно этим мне на самом деле нравится заниматься, я выучилась сама.
— У тебя замечательно получается.
— Спасибо, — девушка извлекла из гитары нисходящий ряд аккордов, раскрыла рот и напела мелодию, что поднималась медленными, изумительными интервалами, затрагивавшими чувствительные струны удовольствия, ностальгии и радости, какой Джо не испытывал с тех пор, как пел для Ллл.
Вдруг она остановилась:
— Эту песню написали Ллл. Она одна из моих любимых.
— Она прекрасна, — отозвался Джо, моргая. — Пожалуйста, продолжай. Допой ее до конца.
— А это все, — сказала девушка. — Она очень короткая. Только эти шесть нот. Она выполняет то, что должна, а потом прекращается. Все, что делают Ллл, очень экономично.
— Понятно, — кивнул Джо. Мелодия была как радуга, ненадолго зависшая над его разумом, широкая, успокоительная.
— Я спою другую…
— Не надо, — попросил Джо. — Дай мне немного про эту подумать.
Девушка улыбнулась и молча опустила руку на струны.
Рука Джо блуждала по брюшку Дьяка. Дьяволов котенок негромко ворчал.
— Скажи, — спросил Джо, — почему принц Нактор хочет убить тебя на Имперской звезде?
— Мой отец очень болен, — объяснила девушка. — Меня внезапно вызвали домой от мисс Перрипикер, потому что похоже, что он в любой день может умереть. Когда он умрет, я унаследую всю власть в Империи — если только я там окажусь. Если же нет, ее захватит принц Нактор. Мы все время друг с другом наперегонки бегаем.
— Так ты принцесса? — спросил Джо.
Она кивнула.
— Ты, должно быть, страшно важная персона, — задумчиво произнес Джо.
— Я буду никем, если не побью Нактора. Он столько лет этого ждал.
— Но почему власть должна получить ты, а не Нактор?
— Во-первых, я собираюсь освободить Ллл. А принц Нактор намерен держать их под своей защитой.
— Понятно, — Джо кивнул и подтянул к себе колени. — Тогда как ты собираешься это проделать, и почему этого не сделает Нактор?
— Экономика, — объяснила девушка. — У меня есть поддержка двадцати шести богатейших людей Империи, которые доверили мне справиться со всем этим делом мультиплексно. Они ждут на Имперской звезде и хотят услышать, какой исход будет у нас с Нактором. Они отказываются его поддерживать, а потому все, что у него осталось — это армия. Хотя человек он вполне мультиплексный, в его распоряжении есть только силовое оружие. Если ты способен толкать только в одном направлении, ты с таким же успехом можешь быть симплексным, хочешь ты того или нет. Так что они ждут меня в зале совета с бронзовыми колоннами, пока мозаики витражных окон отбрасывают многоликие тени на синий изразец, а где-то на хрустальном ложе чахнет мой отец…
— Жлуп, — выразился Джо, потрясенный услышанным.
— Я там никогда не бывала. А про все эти красоты в романе Мюэльса Эрэйнилида прочла. Мы все у мисс Перрипикер его политическую трилогию читали. Ты с ней знаком?
Джо помотал головой.
— Знаешь…
— Что?
— Думаю, у меня для них есть сообщение — для тех, кто в зале совета.
— Правда?
— Потому я и направляюсь на Имперскую звезду. Мне надо передать сообщение, и по-моему, я чертовски близок к тому, чтобы его передать.
— А что это за сообщение?
Теперь Джо отпустил свои колени:
— Ты ведь не позаботилась сказать, кто ты такая. Пожалуй, я лучше придержу сообщение при себе, пока не доберусь до зала совета.
— Понятно, — девушка постаралась сделать довольный вид, но любопытство с боем прорвалось на ее лицо.
— Я вот что тебе скажу, — проговорил Джо почти с улыбкой. — Сообщение касается Ллл.
— Понятно, — повторила девушка, уже медленнее. Внезапно она опустилась на колени, склоняясь над гитарой. — Слушай, почему бы нам не заключить сделку? Без моей помощи ты в зал совета не попадешь…
— Почему?
— Никто не попадет. Великая радуга энергии, охраняющая зал, открывается только на двадцать восемь мозговых образов — про это ты лучше в своей книжке Эрэйнилида прочитай. Двадцать шесть образов уже внутри. Мой отец умирает, и я сомневаюсь, что его образ все еще распознаваем. Осталась только я.
Я помогу тебе попасть в зал совета, если ты поможешь мне победить принца Нактора.
— Хорошо, — сказал Джо. — Годится. Это честно. Так какой род помощи тебе нужен?
— Точно не знаю, — ответила она, снова садясь. — Скажем, у тебя есть эта форма, так что ты можешь шнырять туда-сюда.
Джо кивнул и стал ждать продолжения.
Но девушка лишь пожала плечами. Затем вопросительно на него взглянула:
— Это уже что-то, разве нет?
— Ты хочешь сказать, что про остальное я должен сам догадаться? — осведомился Джо. — Ладно, попытаюсь. Какая помощь у тебя уже есть?
— У меня есть маленький компьютер. Он мне интерференционную картину дает.
— Возможно, я маленький, — вдруг донесся голос из-под того места, куда Джо бросил свою форму, — но я еще подрасту.
— Это еще что? — спросил Джо.
— Это Ком, — ответила девушка. — Он квазивездесущий…
— …общелингвистический мультиплекс, — закончил Джо. — Да-да. Я уже одного встречал. — Тут он вдруг впервые сообразил, что беспорядочная батарея кристаллов представляет собой логические блоки. Но их было поразительно мало. Джо привык видеть их упорядоченными на шестидесятифутовой стене аппаратной.
— Спрятаться на линкоре — это его идея.
Джо кивнул и встал.
— Если все дружно возьмутся за дело, — сказал он, — возможно, мы его и сварганим. Хотя у меня такое чувство, что все выйдет крайне беспорядочно. К примеру, я вот что хотел спросить: к какой планете на орбите Имперской звезды мы направляемся?
Девушка очень удивилась.
— То есть, мы же не в саму звезду летим?
— Похоже, он и вправду не знает, — сказал Ком. — Тебе и впрямь не мешает Эрэйнилида почитать.
— Да, пожалуй, не знает, — согласилась девушка и прикусила костяшку пальца. — Я должна ему помочь?
— Давай лучше я.
— Ты хочешь сказать, люди в звезде живут? — вмешался Джо.
— Вообще-то люди могли бы там жить, — сказал Ком. — Температура поверхности Альфы Возничего, Капеллы, не более двух тысяч градусов Фаренгейта. Звезда довольно мутная, и было бы несложно изобрести рефрижераторную установку, чтобы снизить температуру до разумной…
— Но люди там не живут, — перебила девушка. — И на орбите Капеллы нет планет.
— Тогда где…
— Позволь мне. Пожалуйста, — попросил Ком. — Капелла не только самая большая звезда в галактике — в сотни раз больше Солнца по массе, в тысячи по размеру. Это не просто звезда…
— Это куда более комплексная… — опять перебила девушка.
— Мультиплексная, — уточнил Ком. — Веками Капелла была известна как затменная двойная звезда. На самом же деле там по меньшей мере семь гигантских звезд — гигантских относительно Солнца, — проделывающих весьма запутанный, но тем не менее прекрасный танец друг вокруг друга.
— И вокруг одной точки, — сказала девушка. — Эта точка является центром Империи.
— Неподвижная точка, — подхватил Ком, — во вращающемся мире. Извините, это аллюзия. Там находится гравитационный центр этого колоссального мультиплекса материи. А также — центр власти Империи.
— Источник имперского могущества, — добавила девушка.
— Можешь ты представить себе невероятное напряжение времени и пространства, подчиненных этой точке? Там разделяются самые фибры реальности. Темпоральное настоящее объединяет там пространственное прошлое с возможным будущим, и все они полностью перемешиваются. Только самый что ни на есть мультиплекс разумов может отправиться туда и вернуться обратно по тому же пути, каким он туда попал. Туда всегда прибываешь в среду, а отбываешь в четверг сто лет назад и в тысяче световых лет оттуда.
— Это временной и пространственный провал, — объяснила девушка. — Посредством его контроля совет сохраняет свою власть.
То есть, если ты можешь отправиться в будущее, чтобы посмотреть, что будет, то сперва иди в прошлое и убедись в том, что все происходит так, как тебе хочется, и тогда можно считать, что Вселенная более или менее у тебя в кармане.
— Более или менее, — повторил Джо. — А сколько тебе лет?
— Шестнадцать, — ответила девушка.
— На два года младше меня, — сказал Джо. — И сколько раз ты проходила через провал у Имперской звезды?
— Ни разу, — удивленно отозвалась она. — Это вообще первый раз, когда от мисс Перрипикер уехала. Я об этом только читала.
Джо кивнул.
— Тогда ты вот что мне скажи… — он указал на батарею логических блоков: — Этот Ком случайно не на разуме Ллл основан?
— Я скажу… — начал было Ком.
— Знаешь, а ты все-таки очень невежлив, — заявила девушка, выпрямляясь. — Какая тебе, собственно, разница?
— Никакой, — отозвался Джо. — Просто мне кажется, все это уже когда-то случалось. И еще мне кажется, что я должен очень многое вам рассказать.
— Что именно?
— О чем это он? — спросил Ком.
— Послушай, — сказал Джо. — На то, чтобы освободить Ллл, потребуется куда больше времени, чем тебе сейчас кажется. Тебе самой придется пережить невыносимую скорбь владелицы Ллл…
— Да я никогда не стала бы владеть…
— Стала бы, — грустно возразил Джо. — Ты будешь владеть столькими Ллл, сколькими никто никогда не владел. И пожалуй, это единственный способ, при помощи которого ты сможешь их освободить, — он покачал головой. — Грядет война, и многое из того, что ты считаешь прекрасным и необходимым, будет уничтожено.
— Война, говоришь? И с кем же?
Джо пожал плечами.
— Наверное, с принцем Нактором.
— Но даже если война, я бы не стала… Правда, Ком, ты же знаешь, я бы не стала…
— Будет убита масса людей. Экономика придет в такое состояние, что ты заодно с советом решишь, что покупка Ллл является единственным способом заново все отстроить. И ты это сделаешь.
А потом тебе и совету придется нести чудовищную ношу скорби и кое-чего похуже. Но через долгое время после того, когда произойдет то, о чем я рассказываю, ты столкнешься с одним парнишкой, — Джо взглянул на свое отражение в стеклянной стене. — Я хотел было сказать, что он очень похож на меня. Но он не похож. По крайней мере, не очень похож. Что касается его глаз, то у него нет этой стеклянной штуковины на месте правого.
Что касается его рук, то у него будут когти на левой. Он будет гораздо смуглее, потому что проводит на открытом воздухе куда больше времени, чем я в последнее время. Хотя волосы его будут такими же светлыми, как мои, они будут намного длиннее и в жутком беспорядке… — Внезапно Джо сунул руку в сумку и стал там рыться.
— Вот. Храни это, пока его не встретишь. А потом отдай ему, — он протянул девушке красную расческу.
— Хорошо, я ее сохраню, — пообещала девушка, явно озадаченная. Затем она повертела расческу в руках, — Если его речь совсем убогая, я смогу дать ему уроки дикции на интерлинге. По части дикции у мисс Перрипикер был настоящий пунктик.
— Я знаю, что сможешь, — сказал Джо. — Запомни меня, и когда он тебе попадется, постарайся сделать его как можно больше на меня похожим. А еще ты сможешь вот как его узнать, — он указал на Дьяка. — В качестве любимца у него будет почти такой же. Он будет держать путь на Имперскую звезду, как и мы сейчас, но ты к тому времени будешь направляться совсем в другое место. Он должен будет передать сообщение, но он не будет знать, в чем оно заключается. Он будет очень неуверен в себе и не сможет понять, как ты оказалась способна заставить себя владеть такими невероятными существами, как Ллл.
— Да я и сама не понимаю, как…
— К тому времени поймешь, — заверил ее Джо. — Поддержи его. Скажи ему, что он узнает, в чем заключается его сообщение к тому времени, как придет пора его передать. Он очень ненадежный парнишка.
— Из твоих слов следует, что он не выглядит очень симпатичным.
Джо пожал плечами.
— Возможно, к тому времени диапазон твоей чувствительности расширится. Что-то такое в нем определенно будет…
— А знаешь, — вдруг выговорила девушка, поднимая глаза от расчески, — по-моему, ты очень красивый парнишка. — Затем удивление и скромность возобладали над ее улыбкой.
Джо расхохотался.
— Я не хотела… Прости, если я сказала что-то…
— Нет! — Джо повалился на спину. — Нет, это просто класс! — Он задрыгал ногами в воздухе. — Все в полном порядке! — Наконец он вернулся в сидячее положение. И перестал хохотать.
Девушка смущенно теребила складки своей юбки.
— Я не хотел над тобой смеяться, — извинился Джо.
— Дело не в этом.
Он подался вперед.
— Тогда скажи, в чем дело.
— Это просто… понимаешь, с тех пор, как я покинула мисс Перрипикер, со мной все время случались поразительные вещи. И все, с кем я сталкивалась, похоже, до волдуя больше моего знали про то, куда я направляюсь и что делаю.
— До волдуя?
— Ах, ну надо же. Я и этого говорить не хотела. Мисс Перрипикер наверняка бы удар хватил.
— Жлуп… да что это еще за волдуй?
Она захихикала и невольно понизила голос, подаваясь к нему:
— Это то, что все девочки у мисс Перрипикер подбирают!
Джо кивнул.
— В целом понятно. Ты ведь не так давно мультиплексна, да?
— Да. А он, — девушка указала на Кома, — всего несколько недель назад звался Кос. Симплекс, а не мультиплекс.
— На самом деле, — отреагировал Ком, — все ему рассказывать вовсе не обязательно.
— Все в порядке, — сказал Джо. — Я понимаю.
— У меня за это время столько приключений было. И все так удивительно получалось.
— Каких именно приключений? — спросил Джо. — Расскажи.
— Последнее вышло на корабле, где я была до этого. Там не нужно было прятаться. И там был один челночник, которому я давала уроки интерлинга. Выяснилось, что он написал потрясающие стихи. Мне кажется, они полностью изменили мою жизнь… знаю, звучит очень театрально, и думаю, ты не поймешь, как они ее изменили. Так или иначе, он представил меня Кому. Ком был его другом, прежде чем стал Комом. Ком говорит, что идея спрятаться на линкоре тоже исходила от того челночника. Наверное, за тем мальчиком тоже когда-то гонялись военные, и он…
— Ни Тай уже это проделывал?
— Откуда ты знаешь его имя?
— Я знаю его стихи, — ответил Джо. — И понимаю, как они изменили твою жизнь. Он дает тебе понять, какая часть жизни твоя, а какая принадлежит истории.
— Да. Именно это меня и осенило!
Девушка обхватила руками колени.
— А если ты имперская принцесса, то так много принадлежит истории, что тебе самой почти ничего не остается.
— Порой даже если ты не принцесса.
Джо сунул руку в сумку и достал окарину.
— Давай поиграем.
— Хорошо, — согласилась она и взяла гитару. Они заиграли негромкую восходящую мелодию. За стеклянной стеной мимо проносилась ночь. Эта ночь с таким же успехом могла быть неподвижной и слушать, как парень и девушка занимаются музыкой, а корабль идет вперед.
— Ты так на меня смотришь, — наконец сказала девушка, — как будто все-все про меня знаешь. Ты читаешь мои мысли?
Джо покачал головой.
— Просто симплекс, комплекс и мультиплекс.
— Ты и говоришь так, будто знаешь.
— Я знаю, что вон тот Ком базирован на сознании Мюэльса Эрэйнилида.
Девушка повернулась к Кому.
— Ком… ты мне не сказал!
— Я сам не знал. Ни Тай мне не сказал. Он просто сказал, что я базирован на разуме Ллл. Но не сказал, какого именно Ллл.
— А ты Сан-Северина.
Девушка круто развернулась назад:
— Но раньше ты говорил, что не знаешь…
— А теперь говорю, что знаю.
— Пока время идет, — констатировал Ком, — люди учатся. И в этом единственная надежда.
Сквозь стену линкора во мраке уже проглядывали пылающие громады мультиплексной системы Имперской звезды.
Сан-Северина подошла к стене и прижалась щекой к стеклу.
— Джо, а ты, случайно, не проходил через временной провал у Имперской звезды? Быть может, ты потому так много знаешь о будущем?
— Нет. А вот тебе предстоит.
Девушка подняла голову, и глаза ее расширились от страха.
— Но ведь ты пойдешь со мной, правда? Мне так страшно идти одной!
Она тронула его за плечо:
— Джо, а ты знаешь, победим мы или проиграем?
— Я только знаю, что, победим мы или проиграем, на это уйдет куда больше времени, чем нам кажется.
Ее рука скользнула вниз и схватила его ладонь.
— Но ты мне поможешь! Ведь поможешь?
Джо поднял руки и положил ей на плечи. Сан-Северина сделала то же самое.
— Я помогу тебе, — заверил он девушку. Имперская звезда стала еще ближе. — Конечно, Сан-Северина, я тебе помогу. Как я могу не помочь после всего, что ты для меня сделала?
— А что я для тебя сделала? — спросила она, снова не на шутку озадаченная.
— Тсс, — шепнул Джо и приложил палец к ее губам. — Если ты задаешь вопросы, на которые никто не может ответить, тебе просто нужно подождать и посмотреть самой.
Дьяк захихикал во сне, а Ком тактично откашлялся. Они снова повернулись посмотреть на Имперскую звезду, и я тоже выглянул из защитной впадины кости и плоти, и увидел гораздо дальше. Я — Самоцвет.

XV 

Мультиплексный читатель к настоящему моменту уже обнаружил, что вся эта история намного, намного длиннее, чем казалось, что она циклическая и саморазъясняющая. Мне пришлось очень многое выпустить, просто упорядочьте ваши восприятия мультиплексно, и вы не пропустите лакуны.
«Совсем никакого конца!» — слышу я один комплексный голос.
Несправедливо. Взгляните на вторую страницу. Там я сказал вам, что конец все-таки был, и что я, Дьяк и окарина до самого этого конца оставались с Джо.
Кусочек для мозаики?
Вот, пожалуйста. Конец наступает через некоторое время после того, как Сан-Северина (после множество проходов через провал), лысая, морщинистая, раненная, излеченная и состарившаяся на сотню лет, получила дозволение сдать свою верховную власть, а вместе с ней свое имя и большую часть самых мучительных воспоминаний. Тогда она взяла себе в сотоварищи 3-пса, приняла имя Чароны и удалилась на спутник под названием Рис, где от нее пятьсот лет не требовалось ничего более обременительного, чем сторожить ворота транспортной зоны и проявлять доброту к детишкам, что вполне соответствовало ее возрасту.
Еще кусочек? «Волдуй» — это вода, которую на рассвете капля за каплей собирают с листьев лилиевидных папоротников девочки из «Пансиона благородных девиц мисс Перрипикер».
О, я мог бы изложить вам новости хорошие и скверные, поведать об успехах и поражениях. Принц Нактор развязал войну, которая выжгла восемь миров, уничтожила пятьдесят две цивилизации и тридцать две тысячи триста пятьдесят семь полных и самостоятельных этических систем. Это малое поражение. А вот великая победа: в самом конце цепочки обстоятельств, которую я оставляю вам вывести, принц Нактор, обезумевший от страха, сплошь в липком поту, безлунной полночью бежал через джунгли Центрального парка на Земле, когда Дьяк с широким зевком появился из-за кучки деревьев и совершенно случайно на него наступил — а надо сказать, к тому времени Дьяк уже достиг своего взрослого размера в пятьдесят футов.
Я уже рассказал вам, как Сан-Северина, старая, лысая и принявшая имя Чароны, впервые кое-что объяснила про симплекс, комплекс и мультиплекс мальчугану по кличке Комета Джо под сооружением, именуемым Бруклинским мостом, в мире, именуемом Рисом. С таким же успехом я мог бы рассказать вам, как Джо, такой же старый, морщинистый и с некоторых пор именуемый Норном, впервые обучил Сан-Северину песне, которую они вместе играли в заброшенном отсеке линкора в мире, пока что в этой истории не названном — под местом, именуемым Бруклинским мостом.
Я мог бы рассказать вам, как на церемонии окончательного освобождения Ллл, когда толпа смолкла перед прекрасной музыкой, мужчина по имени Рон, который некогда юным челночником пел для Ллл — слезы и тогда, и теперь дрожали в уголках его глаз, а горло сжималось от эмоций, — как этот мужчина повернулся к стоявшему рядом с ним в колоссальном людском скоплении Ллл и прошептал, имея в виду не только растущее внимание толпы, невероятный эффект песни, но также и разрушительную кульминацию, которую представляло собой освобождение: «Видел ты когда-нибудь что-то подобное?»
Ллл промолчал, зато стоявший рядом с ним восточный юноша с шокирующей, едва сдерживаемой яростью откликнулся: «Ага. Я видел!» Затем он бросил Ллл: «Пошли, Мюэльс, пора отсюда выбираться», — и Ллл с юношей принялись прокладывать себе дорогу к краю толпы, чтобы начать путешествие не менее невероятное, чем то, которое я описал, — а Рон остался стоять с разинутым ртом, недоверчиво глазея на столь откровенное святотатство.
Радостное поражение: это когда принц Нактор сжег тело Джо на затянутых льдом равнинах планеты, что кружила возле Тантамаунта. Радостное, ибо оно освободило Джо для использования множества других тел, других имен.
Трагическая победа: это когда всего за несколько часов до инцидента с Дьяком в Центральном парке Ком уничтожил разум принца Нактора, всей своей чудовищной массой — в несколько раз большей, чем у того Кома, которого мы видели, — врезавшись в Геодезическую исследовательскую станцию, где, глубоко внутри, принц Нактор тайно хранил свой мозг в яйце из слоновой кости, наполненном питательным раствором. Трагическая, ибо в результате этой коллизии Ком также был уничтожен.
Еще могу изложить вам самый конец, происходящий одновременно с самым началом, когда в итоге некто и впрямь пришел освободить Ллл, и Комета Джо — к тому времени все еще именуемый Норном, — Ки, Марбика и я несли сообщение от созвездия Золотой Рыбы к Имперской звезде в органиформе, но тут капсулообразующий механизм вышел из строя, и мы лишились управления. Пока остальные бились за спасение корабля, я ненадолго отвернулся и увидел, что Норн стоит впереди и глазеет на сверкающее солнце, навстречу которому мы неслись. Потом он рассмеялся.
Силясь вернуть нас обратно на курс, я гневно вопросил:
— И что тут смешного?
Не отворачиваясь от солнца, Норн сухо покачал головой.
— Скажи, Самоцвет, ты стихи Ни Тай Ли когда-нибудь читал?
Как я уже сказал, это было в самом начале, и я их еще не читал. Тогда я еще и кристаллизован не был.
— Нашел время литературу обсуждать! — крикнул я, хотя вплоть до самой поломки он часами терпеливо выслушивал детальные описания книги, которую я собирался написать.
Ки подплыл из протоплазмы:
— По-моему, тут уже ничего не поделать. — Свет, пробивавшийся сквозь зеленоватый студень, мерцал на его искаженном от страха лице.
Я оглянулся на Норна, который по-прежнему не двигался, пока светлое пятно разрасталось во мраке.
— Это спутник, — крикнул из внутренней темноты Марбика. — Может, аварийная посадка удастся…
Она удалась.
В месте под названием Рис, где не было ничего, кроме монопродуктного симплексного общества с транспортной зоной.
Они погибли. Я остался один, а поскольку Норн сумел передать сообщение кому-то, кто понес его дальше, я отправился проследить, чтобы оно было передано…
Или эту часть истории я вам уже рассказывал?
Сомневаюсь.
В этой безбрежной мультиплексной Вселенной почти столько же миров под названием Рис, сколько и мест под названием Бруклинский мост. Это начало. Это конец. Оставляю вам задачу упорядочивания ваших восприятий и одоления пути от одного к другому.

Сэмюэль Дилэни. Стекляшки (сборник) 

Сэмюэль Дилэни. Стекляшки (перевод А. Лидин) 

Старику и морю 

Глава первая 

Иногда я хожу гулять к пристани, размахивая парализованной рукой и поднимая песчаную пыль протезом, пристегнутым к бедру. Потею я во время таких прогулок страшно, а потом пью со старыми шлюхами в прибрежном подвальчике. В такие дни меня гложет печаль. Я чувствую себя разбитым, а если и смеюсь, то громко, с надрывом.
Треть моего лица сожжена во время аварии… Мне еще потом пересаживали кожу на груди. Из-за изуродованной нижней челюсти я, если говорю громко, страшно картавлю. Хирурги не особенно старались, когда латали меня. Еще должен признаться, у меня волосатая грудь, похожая на кусок медвежьей шкуры. А борода на правой щеке начинает расти сразу под глазом. Она у меня рыжая, на шее вьется, на груди волос бурый. Кончики ушей загорели и по цвету как бронза, хотя кожа у меня светлая.
Причина моих прогулок (если так можно назвать эти походы) - желание покрасоваться, устроить отвратительное представление, а потом разобидеться на весь мир. Но большую часть времени я провожу на природе или в домике, который Подводная Корпорация выделила мне вместе с пенсией. Коврики у меня турецкие, кастрюли - медные. Есть еще книги и магнитофон, хотя я давным-давно его не включал…
Часто по утрам поднимается золотистый туман, и я спускаюсь на берег, брожу босиком вдоль прибоя в поисках стекляшек - осколков бутылок, обточенных морем.

* * * 

В то утро поднялся туман, и солнце напоминало медную монету. Я бродил среди скал, любовался заливом. Там, в пене прибоя, нежилась девушка.
Моргнув, я пропустил момент, когда она неожиданно села. Длинные прорези жабр на ее шее закрылись и остались видны лишь кончики щелей на спине, чуть повыше лопаток. Остальное скрыли волосы - копна мокрой вьющейся меди.
- Что ты тут делаешь, а? - спросила девушка, прищурив голубые глазки.
- Ищу стекляшки.
- Что?
- Осколки стекла, обточенные морем. Вон смотри! Я пальцем ткнул в ее сторону, а потом боком, словно краб, спустился к самой воде, приволакивая негнущуюся ногу.
- Где ты их увидел? - завертела головой незнакомка, наполовину высунувшись из воды. Ее перепончатые пальцы подцепили горсть черных камешков.
Холодная вода омыла мне ноги, когда я наклонился и поднял стекляшку молочного цвета, лежавшую возле ее локтя. Девушка ведь и не взглянула туда. Она встрепенулась. Наверное, решила, что я замыслил что-то недоброе.
- Теперь видишь?
- Что… что это? - Она вытянула холодную руку. На мгновение молочную «драгоценность» и мою перепончатую лапу накрыла ее ладошка. (Да, да! Все так и было. Такие мгновения кажутся удивительными, а потом мы долго-долго с болью в сердце вспоминаем их.) Она тут же отдернула руку.
-  Стекляшка, - сказал я. - Ты знаешь, что все бутылки из-под кока-колы, винные бутылки и стеклянные банки выбрасывают в море?
- Я видела только бутылки кока-колы.
- Волны разбивают их о камни. Течения мотают осколки по песчаному дну, стачивая углы, изменяя форму. Иногда происходят химические реакции, и стекло теряет цвет. А другой раз на стекле проступают прожилки, и кажется, что к нему прилипли снежинки. Некоторые стекляшки вода обтачивает, и они напоминают кораллы. Когда же они высыхают, то становятся мутными, матовыми. Положи их в воду, и произойдет чудо.
- Ого! - Незнакомка вздохнула так, словно грубый треугольный обломок на моей ладони был настоящей драгоценностью.
Потом девушка посмотрела мне в глаза, моргнула слезящимися глазами. (Мы, амфибии, лучше видим под водой.)
А потом нерешительно протянула руку к тому месту на моей ноге, где начинались перепонки. Кто я такой - вот что она хотела узнать. Выглядел-то я ужасно, но в ее сердце мой отвратительный лик вызывал лишь печаль.
Ее значок (грудь девушки слегка вибрировала, как всегда в первые минуты, когда после долгого пребывания под водой вновь начинаешь дышать легкими) сказал мне, что она - техник-биолог. У меня дома тоже хранится форма из искусственной чешуи. Она лежит на дне сундука с бельем. Но у меня значок глубоководника… Однако я не ношу форму и обычно гуляю в очень потертых джинсах и красной рубахе без кнопок.
Девушка дотянулась до моей шеи, отогнула воротник рубахи и коснулась жаберных щелей, провела по ним холодными пальцами.
- Кто ты?
Наконец-то она решилась спросить меня об этом!
- Кэйл Свенсон. Незнакомка отшатнулась.
- Ты тот, кто ужасно… Мы помним про тебя… - Она замолчала.
Когда вода коснулась стекляшки, обломок засверкал точно так же, как при моем имени трепетали души и чувства тех, кто хоть раз в жизни выходил в море. Согласно последним данным, ныне в Морском Дивизионе насчитывалось семьсот пятьдесят тысяч человек. Всем им имплантировали жабры и перепонки, а потом отправили на глубину, где нет штормов; расселили вдоль побережий континентов.
- Ты живешь на берегу? Где-то неподалеку? Но раньше…
- Сколько тебе лет?
- Шестнадцать.
- Я был на два года старше тебя, когда все это случилось.
- Тебе тогда было восемнадцать?
- А теперь в два раза больше… Нет… Пожалуй, это случилось лет двадцать назад… Давным-давно.
- Люди до сих пор помнят о том извержении.
- А я почти все забыл. В самом деле… Скажи, ты любишь музыку?
- Ага.
- Отлично! Пойдем ко мне, послушаешь записи. Я заварю чай. Посидим до обеда…
- В три я должна доложиться в Штабе. Тарк будет инструктировать Джонни и его бригаду, как прокладывать кабель на большой глубине. - Девушка улыбнулась. - Но я могу поймать отлив и добраться туда за полчаса. Значит, мне надо уплыть в два тридцать.
По дороге к моей хижине я узнал, что зовут ее Ариэль. Она решила, что мой дворик очарователен, а мозаика восхитительна. «Ох, посмотри-ка!» и «Ты это сам сделал?» Она повторила эти фразы раз десять, не меньше.
(Мозаикой я занимался в первые годы одиночества.) Особенно понравились ей моряки, сражающиеся с китом, и ныряльщик с раненой акулой. Девушка объяснила, что у нее нет времени читать, но книгами, к которым я собрал эти мозаики-картинки, она восхищалась. Долго слушала она мои рассказы. Еще Ариэль много говорила о своей работе, о приручении и использовании глубоководных существ. Потом она сидела на кухне, крутила записи Ennio Morricone.  А я уложил два десятка устриц на поддон с солью. К тому времени и чайник засвистел…
Я ведь одинокий калека. Мне редко удается поболтать с красивыми молоденькими девушками…

Глава вторая 

Эй, Джуао! - заорал я через весь мол.
Он кивнул мне из-за своих сетей. Солнце сверкало на его коже, а волосы казались матовыми.
Через лабиринт сетей я пробрался туда, где, словно паук посреди паутины, сидел Джуао. Не отрываясь от работы, он улыбнулся мне. Мозаика, а не улыбка: золотой зуб, белый, черная брешь, желтая кость и снова белый зуб, золотой, белый. Выставив вперед протез, я присел рядом с рыбаком.
- Сегодня я ловил за коралловым рифом, там, где ты говорил, - Джуао снова широко улыбнулся. - Пойдешь ко мне выпить, а?
- Конечно.
- Подожди… Мне осталось работы на пару минут… Такие рыбаки неопределенного возраста есть в каждой прибрежной деревне. С виду им лет шестьдесят, а на самом деле - сорок. И точно так же они будут выглядеть в восемьдесят. Таков и Джуао… Как-то мы сели считать, сколько же ему лет. Оказалось, он всего на семь часов старше меня.
Мы стали друзьями еще до того, как меня искалечило. Я прокладывал высоковольтную линию и запутал ему сети. Большинство парней на моем месте взяли бы нож и с легкостью выпутались бы, погубив сети ценой в пятьдесят пять, а то и в шестьдесят долларов. Но ведь это месячный заработок рыбака! Так что я не стал попусту махать ножом, а всплыл на поверхность и долго сидел в лодке Джуао, пока он меня распутывал. Потом мы вытащили сеть на берег и залатали. С тех пор я помогаю Джуао ловить рыбу, указываю нужные места. А он расплачивается выпивкой.
Вот мы и дружим уже лет двадцать. За это время меня постигло большое несчастье, и я оказался «списанным на берег», а Джуао выдал замуж пять своих сестер, женился сам и завел двух детей. (Ах, эти bolitos  и teneror asados,  которые Амалия, жена Джуао, дама с масленистой косой и вечно болтающимися грудями, делала по воскреньям на обед и ужин! Иногда их хватало и на завтрак в понедельник.) Вместе с Джуао и его женой я летал на вертолете в город, и там, в больнице, мы с Джуао были вместе. Босиком. Тогда он стоял и вычесывал рыбную чешую из своих волос. Мы оба ее вычесывали. Потом я держал его, а он плакал. Я пытался объяснить ему, почему врачи, которые могли за неделю превратить ребенка в амфибию - существо, месяцами живущее под пенной гладью моря, - оказались бессильны перед раком щитовидной железы с обильными метастазами… Джуао и я вернулись в деревню вдвоем за три дня до нашего дня рождения…
Все это случилось, когда мне исполнилось двадцать три, точно так же как Джуао. Только он был старше меня на семь часов…

* * * 

- Хочу, чтобы ты прочитал письмо, - сказал Джуао. (Челнок танцевал в паутине сетей на конце оранжевой нити.) - Ответ относительно моих детей… Пойдем ко мне, выпьем. - Челнок остановился, дважды дернулся и мой приятель покрепче затянул узел.
Оставив позади сети, море и причал мы вышли на площадь.
- Как думаешь, в письме положительный ответ?
- Оно из Подводной Корпорации. Обычно, когда они кому-то отказывают, то посылают открытку… А ты как считаешь, они согласились?
- Ты хороший человек, Кэйл. Если мои дети, как и ты, станут жить под водой, я буду счастлив.
- Но ты сильно беспокоишься.
Это я подсказал Джуао пристроить детей в Международную Подводную Корпорацию. Мне не безразлична их судьба, ведь я их крестный отец. Операции по вживлению жабер проводятся незадолго до наступления половой зрелости. Молодым людям - юношам и девушкам во время адаптационного периода приходится долго жить вдали от дома. А потом амфибии могут выбрать любой океан в мире… Воспитывать двух детей не очень-то легко для Джуао и его сестер. А Корпорация помогает получить образование. Молодых людей ждут путешествия, интересная работа, то, что мы называем хорошей жизнью. Они не будут выглядеть вдвое старше, когда им исполнится тридцать пять. Ведь не многим амфибиям уготована судьба, похожая на мою…
- Я волнуюсь. Ведь работать под водой опасно… Знаешь, они опять хотят попытаться проложить кабель через Разлом.
Я нахмурился.
- Снова?
- Да. Ведь тебя обожгло и искалечило, когда ты занимался именно этим…
- Расскажи подробнее, - попросил я. - Кто на этот раз хочет сунуть голову в пасть тигру?
-  Руководит работами молодой человек по имени Тарк. Несмотря на возраст, он уже известен в доках своей храбростью.
- Почему они снова хотят попытаться проложить там кабель? До этого они спокойно жили без силовой линии через Разлом.
- Все из-за рыбы, - ответил мне Джуао. - Ты же сам мне объяснял лет двадцать назад. Рыба не любит подводные линии электропередач и уходит на глубину. С каждым годом у нас уловы все меньше и меньше… Если моим детям сделают операцию, то станет меньше рыбаков… - Тут он пожал плечами. - Ты ведь знаешь, Корпорация плевала на нас. Они могут проложить линии энергопередач по местам лова, а не через Разлом…
Огромные силовые кабели Подводной Корпорации прокладывали по дну океана, чтобы подавать питание на подводные шахты, фермы и нефтяные вышки (то, что нефти там много, я испытал на собственной шкуре). Энергия требовалась пастухам китовых стад и химическим заводам. Линии высоковольтных передач породили двести шестьдесят новых течений. Они возникли над теми участками океанского дна, где вода содержит большой процент минеральных отложений. Наверное, вы получили бы Нобелевскую премию, если бы объяснили, почему это происходит… Так вот, течения отогнали рыбу в более глубоководные районы, на дно подводных каньонов.
- Тарк думает о рыбаках. Больше силовых линий - меньше рыбы. Он хороший человек.
Я в удивлении поднял брови. Ну уж левую точно… И попытался вспомнить, что маленькая ундина говорила мне сегодня утром о Тарке. А вспоминать-то особо было нечего.
- Пусть ему повезет больше, чем мне, - сказал я.
- Интересно, а что ты думаешь о молодом человеке, решившем спуститься в пасть Разлома?
На мгновение я задумался.
- Я его ненавижу.
Джуао удивленно взглянул на меня.
- Он - мое отражение. Когда-то я был таким же. - Я замолчал, а потом продолжил: - Завидую… У него есть шанс, который я упустил… Надеюсь, он совершит задуманное.
Джуао пожал плечами,. дернувшись всем телом. Характерный жест рыбаков. Когда-то и я мог так делать.
- Не знаю, как у них пойдут дела, но, судя по всему, они серьезно взялись за дело…
- Море… Оно всех рассудит, - пробормотал я.
- Да, - кивнул Джуао.
Позади по бетону зашлепали сандалии. Я повернулся как раз вовремя, чтобы подхватить здоровой рукой свою крестницу. Мой крестный сын ухватился за мою парализованную руку и повис на ней.
- Дядюшка Кэйл!..
- Дядюшка Кэйл, что ты нам принес?
- Вы сейчас повалите его! - прикрикнул на детей Джуао. - Ну-ка отпустите!
Видит Бог, они и внимания не обратили на слова своего папочки.
- Что ты нам принес?
- Что ты нам принес, дядюшка Кэйл?
- Если отпустите меня, я вам покажу.
Они отступили. Зеленоглазые. Дрожащие от предвкушения. Я украдкой взглянул на Джуао: карие зрачки на белках слоновой кости. В правом глазу лопнул сосудик… Он любил своих детей. Но скоро они станут ему чужими, как рыбы, которых он ловил. Видя, в какую ужасную тварь превратился я, он, бедняга, наверное, пытается представить, во что превратятся его дети.
Я, например, не мог без боли в сердце смотреть на то, как резко увеличивается население; как, словно почки, распускаются колонии на Луне, Марсе и на дне земного океана. Амфибии ведь порой ведут себя так, словно разрушили все культурные связи с прибрежными рыбацкими деревушками. Я-то это отлично знаю…
Я полез в карман и выудил мутную стекляшку, которую подобрал на побережье.
- Гляньте-ка. Вы такого не видели.
И дети потянулись к моей перепончатой, нечеловеческой руке.

* * * 

В супермаркете - самом большом здании деревни - Джуао купил сласти к чаю.
- Я мягкое и нежное, вкуснее шоколада, - шептала каждая коробка печенья, когда вы снимали ее с полки.
Как раз на прошлой неделе я читал статью о новой, говорящей упаковке в одном из американских журналов. Поэтому я был готов к такому обороту и предпочел торчать в овощном отделе. Потом мы пришли в дом Джуао. Письмо оказалось точно таким, как я ожидал. Детей нужно было завтра утром посадить на автобус, уходящий в город. Мои крестники уже вступили на путь, в конце которого превратятся в «рыб»…
Убрав письмо, мы (я с Джуао) уселись на крыльце. Мы пили и смотрели на ослов и мотоциклы, мужчин в мешковатых штанах, женщин в желтых шарфах и ярких рубахах с гирляндами чеснока. Мимо нас прошло несколько амфибий в сверкающей форме из зеленой чешуи.
Наконец Джуао сказался усталым и ушел подремать. Большая часть моей жизни прошла на побережье стран, где люди привыкли к полуденному отдыху. А я
первые десять лет своей жизни, когда формировались все мои привычки, провел на датской кооперативной ферме и до сих пор не мог заставить себя спать днем… Так что я перешагнул через свою крестницу (она уснула на нижней ступеньке крыльца, подложив под голову кулачок) и пошел через деревню назад, к побережью.

Глава третья 

В полночь Ариэль вышла из моря. Она поднялась на скалы и забарабанила ногтями в стеклянную стену моего домика. Словно дождевые капли застучали по стеклу…
В тот вечер я устроился у камина. Собирался почитать, но задремал. Мой домашний компьютер поинтересовался, хочу ли я чего-нибудь, и, не получив ответа, выключил Dvorjak Cello Concerto, притушил свет лампы ночника для чтения, перестал подбрасывать дрова в камин. Когда меня разбудила Ариэль, за каминной решеткой были одни угли.
Но голову от подушки я оторвал, только когда она постучала во второй раз. Зеленая форма, янтарные волосы - все цвета погибли в серебристом свете луны. Я потянулся к выключателю, нажал кнопку, и стеклянная стена ушла в пол. В лицо мне ударил ветер.
- Чего тебе нужно? - спросил я. - Неужели нельзя выбрать другое время для визитов?
- Тарк на берегу. Он ждет тебя.
Ночь выдалась теплой, но ветреной. По морю к берегу неслись хребты волн, увенчанные белыми барашками пены.
Я протер глаза.
- Это тот, самый главный? Почему ты не привела его ко мне? Зачем он хочет увидеть меня?
Девушка коснулась моей руки.
- Пойдем. Они все внизу на берегу.
- Кто это «все»?
- Тарк и остальные.
Ариэль потащила меня через внутренний дворик к дорожке, ведущей на пляж. Залитое лунным светом море стонало. Внизу на берегу у ревущего на ветру костра столпились люди. Девушка направилась к ним.
Два рыбака сидели на перевернутом корыте и жались друг к дружке. Они играли на гитарах. Их пение - грубое, ритмическое, режущее слух - разносилось над белеющим в ночи пляжем. Ожерелье из акульих зубов сверкало на шее танцовщицы. Остальные сидели на перевернутом ялике и ели.
На костре с краю стояла кастрюля с большой ручкой. Там между розовыми островами креветок пенилось масло. Одна женщина опускала сырые креветки в кастрюлю, другая вылавливала сварившиеся.
- Дядюшка Кэйл!
- Смотрите, дядюшка Кэйл!
- Эй, а вы что тут делаете? - удивился я, поворачиваясь к крестникам. - Разве вы не должны сейчас лежать дома в кроватках?
- Папочка сказал, что мы можем прийти сюда. Он тоже скоро будет здесь.
Я повернулся к Ариэль:
- В честь чего такой праздник?
- Завтра на заре мы отправимся в Разлом. Кто-то промчался по песку, размахивая бутылками.
- Они не хотели тебе рассказывать, не хотели задеть твою гордость.
- Мою что?
- Ну, ведь они хотят сделать то, чего ты…
- Но…
- …к тому же тебя тогда искалечило. Они не хотели тебя расстраивать. Но Тарк все-таки решил повидаться с тобой. Я подумала, что ты не расстроишься. Поэтому и привела тебя на берег.
- Спасибо.
- Дядюшка Кэйл?
Этот голос был грубее и глубже, чем детские голоса моих крестников.
Позвавший меня человек сидел на бревне спиной к костру и ел сладкую картошку. Отблески пламени играли на темных скулах и влажных волосах. Он встал, подошел ко мне, поднял руку. Я тоже поднял руку. И мы хлопнули друг друга по ладони.
- Здорово, - улыбнулся юноша. - Ариэль сказала, что ты придешь. Завтра мы собираемся проложить силовой кабель через Разлом.
Чешуйки на рукавах формы Тарка поблескивали. Он казался очень сильным. А держался спокойно.
- Я… - Тут он замолчал. Мне показалось, что он похож на счастливого танцора, удачно исполнившего свой номер. - Я хотел поговорить с вами о Разломе.
А я думал, он заговорит об острых кораллах и об акулах.
- И о… той аварии… Если вы согласитесь.
- Конечно, - ответил я. - Если это хоть чем-то поможет тебе.
- Видишь, Тарк! Я же говорила, что он согласится, - выпалила Ариэль.
Я слышал, как изменилось дыхание юноши.
- Вы и в самом деле не обидетесь, если я попрошу рассказать о том несчастном случае?
Я покачал головой и только тут понял, что с голосом Тарка. Подводный герой был мальчишкой, голос его ломался… Ему еще не исполнилось и девятнадцати.
-  Скоро мы отправимся ловить рыбу, - продолжал Тарк. - Пойдете с нами?
- Если дойду.

* * * 

Бутылка пошла по кругу. От женщины у кастрюли с креветками она попала к одному из гитаристов, потом к Ариэль и, наконец, ко мне. Я передал ее Тарку.
Мы пили ром. Этот напиток делали в семи милях от берега, в пещере. Из-за затвердевшей кожи в левом уголке рта мне трудно пить из горлышка. Ром струйкой побежал по подбородку.
Тарк выпил, вытер рот и положил руку мне на плечо.
- Отойдем к воде.
Мы отошли от костра. Несколько рыбаков последовало за нами. А амфибии посмотрели в нашу сторону и отвели взгляды.
- Все дети в деревне называют вас дядюшкой Кэйлом?
- Нет. Только мои крестники. Я познакомился с их отцом, когда был в твоем возрасте.
- А я думал, все вас так зовут. Извините.
Мы добрались до влажного песка. Оранжевые блики играли на нашей коже. Из песка торчал залитый лунным светом остов разбитой лодки. Тарк присел на его край. Я сел рядом. Вода доходила нам до колен.
- Неужели силовой кабель нельзя проложить в другом месте? - спросил я. - Обязательно лезть в Разлом?
- Я хотел спросить, что вы думаете обо этом предприятии. Но теперь вижу, не стоит. - Юноша поежился. - Появляется все больше проектов относительно этой части океана. Нам нужны новые мощности. Старые линии страшно перегружены. В конце июня в Каине из-за перегрузки случилась авария, отключилось освещение. Весь поселок два дня оставался без света, и двенадцать амфибий умерло от переохлаждения, задержавшись в холодных течениях. А если мы проложим кабели через Разлом, то и рыбакам не навредим. Я кивнул.
- Так что же случилось с вами в Разломе? Я молчал.
Нетерпеливый, испуганный Тарк. Вначале мне вспомнилась не сама трагедия, а ночь накануне, прогулка по берегу, парни, при виде амфибии сжимающие кулаки от страха и неприязни… Несколько индейцев вернулись из пещеры, где по сей день гнали крепкий напиток. Мы общались с ними на языке жестов… А в тот далекий вечер один из них задел какую-то живую струну в моей душе (как Тарк этим вечером), и мы долго обсуждали свои гороскопы.
Мать Джуао знала язык знаков, но ни он, ни его сестры не изучили его, потому что хотели быть современными. Они, как все дети, смущались своего невежества.
- Когда я был мальчиком, мы отваживались бродить по бревнам лесосплава. Помню стояла жара. Бревна крепкие, как скалы. Если вода раздвинет их, а ты соскользнешь в щель, то бревна могут сомкнуться и раздавить тебя. - Тарк покачал головой. - Порой дети делают совершенно безумные вещи… В ту пору мне было лет восемь-девять. Это еще до того, как я стал подводным мальчиком.
- Откуда ты? Тарк поднял голову.
- С Манилы. Я - филиппинец.
Море лизало наши колени, планшир покачивался под нашим весом.
- Что случилось тогда в Разломе?
- Внизу, а Разломе, много вулканов…
- Я знаю.
- И море там чувствительное, как женщина, сделавшая новую прическу. Мы вызвали обвал. Кабель лопнул.
Закоротило. Разряд ударил в землю и началось извержение. Лава была такой горячей, что вода в море вскипела, вспенилась футов на пятьдесят. Так говорят очевидцы.
- Отчего случился обвал? Я пожал плечами.
- Бог знает. Скалы обрушились. Может, все дело в шуме машин… хотя мы старались работать осторожно. Может, виной всему один из кабелей питания. А может, кто-то задел не тот камень…
Мой собеседник сжал кулак правой руки левой, потом отпустил его, попытался расслабиться. Кто-то позвал:
- Кэйл!
Я поднял голову.
Штаны Джуао были засучены до колен, рубашка парусом вздулась на соленом ветру. Он стоял среди волн… Ветер играл в волосах Тарка… На берегу горел костер…
Тарк тоже поднял голову.
- Они хотят поймать большую рыбу! - крикнул нам Джуао.
А рыбаки уже спускали лодки на воду. Тарк сжал мое плечо.
- Пойдем, Кэйл. Половим рыбу. Мы встали и вернулись на берег.
Джуао подхватил меня и помог выбраться на сухой песок.
- Ты, Кэйл, поплывешь в моей лодке!
Кто-то принес едкие, шипящие факелы. Волны били в борта лодок, и те приплясывали на воде, как поплавки.
Джуао запрыгнул в лодку и взялся за весла. Зеленые амфибии ныряли в набегающие волны и исчезали под водой. Мой друг начал грести. Его руки казались белыми в лунном свете. Костер на берегу уже догорал. Потом раздался громкий всплеск, и в небе расцвел огненный цветок. Сигнал. Значит, амфибии заметили большую рыбу.
Огненный шар некоторое время висел в воздухе. Ракета мигнула раз, два, три, четыре раза. (Это означало, что вес рыбы двадцать, сорок, шестьдесят… нет, восемьдесят стоунов.) Потом огонек погас.
Я расправил плечи и расстегнул пряжку ремня.
- Джуао, я хочу поплыть рядом с лодкой! Рыбак греб не останавливаясь.
- Хорошо. Только держись за веревку.
- Конечно.
Веревка была привязана к корме лодки. Я сделал петлю на другом конце пенькового фала и перекинул ее через плечо. Отстегнув протез ноги, я нырнул в темную воду…

* * * 

…Теперь над моею головой сияла мать всех жемчужин - Луна. А еще плавала тень лодки Джуао. Она покачивалась футах в десяти над моей головой. Я же нырнул еще ниже, под раны в теле моря, которые оставляли рассекающие воду весла.
С помощью одной руки и одной ноги, снабженной перепонками, я перевернулся и посмотрел вниз. Веревка дергалась каждый раз, когда весла Джуао загребали воду. Меня тащило вслед за лодкой.
Тем временем амфибии запалили подводные факелы. Далеко внизу сверкали их спины. Мои сородичи описывали большие круги. Они казались огромными глубоководными рыбами с флюоресцентными органами. Я видел и будущую жертву, высвеченную их огнями.
Вы никогда не охотились на рыбу с копьем? В эту ночь копье было в руках Тарка. Остальные вооружились сетями, чтобы спеленать добычу и поднять ее к лодкам рыбаков.
Но неожиданно внизу что-то пошло не так. Копье оказалось коротко!
Рыба, размером с человека, стала подниматься к поверхности, проскользнув мимо сетей. Она едва не выскочила из воды, удирая от людей. Амфибии неслись следом. Когда-то я тоже бросал сети, покрытые смолой и известью, пытаясь поймать рыбу… Наконец петля на конце одной из сетей поймала жертву, и в свете движущихся огней я увидел, как натянулась сеть. Рыба повернулась и снова стала подниматься, направляясь ко мне, потом дернулась в сторону, когда петля соскочила.
Внезапно надо мной мелькнула тень одного из амфибий.
А борьба с рыбой продолжалась. Тарк, копье которого вонзалось все глубже в тело жертвы, держался впереди и чуть левее рыбы, почти оседлав ее. Добыча пыталась стряхнуть его, била хвостом, металась из стороны в сторону, постепенно поднимаясь к поверхности. Изо всех сил загребая рукой, я потянулся и вцепился в планшир лодки Джуао.
Тарк и рыба всплыли между лодок. Они взвились в воздух… волшебное зрелище в лунном свете. Теперь рыба плыла у самой поверхности, то выпрыгивая из воды, то ныряя.
Юноша-амфибия что-то прокричал, привстав на своем норовистом скакуне. Кто-то из рыбаков бросил веревку, привязанную к носу лодки, и Тарк поймал ее.
Снова рыба, Тарк, я и еще десяток амфибий ушли под воду. И каждый из нас был окружен нимбом пузырьков. Рыба дернулась, натянув одну из сетей, и Тарк слетел со своего скакуна, но почти сразу вернулся на прежнее место. Потом сети стали вытягивать одну за другой, и трепещущую рыбу потянули к поверхности.
Шесть сетей с шести лодок оплели добычу. Мгновение, и рыба неподвижно застыла - субмарина, залитая лунным светом. Я видел тянущийся за ней шлейф крови.
Когда рыба (и мы вместе с ней) снова поднялись к поверхности, то оказались неподалеку от лодки Джуао. Я держался в стороне, когда Тарк (его тело блестело в свете Луны), проплыв мимо меня, залез в лодку моего приятеля.
- Давай сюда, - позвал он меня, встал на колени и протянул мне руку, в то время как Джуао перебрался к другому борту, чтобы хрупкое суденышко не перевернулось.
Кольца влажной веревки одно за другим ложились на дно лодки.
- А вот и Кэйл! - воскликнул Тарк и одним рывком вытащил меня из воды.
Рыба качалась на волнах с белыми барашками. Лодки подошли поближе. Теперь уже все амфибии поднялись на поверхность. Среди них оказалась и Ариэль. У нее в руках был подводный факел, и дым его стелился по воде. Девушка пыталась заглянуть через плечо рыбака, стоявшего перед ней.
Джуао и Тарк стали подтягивать добычу к лодке. Я тоже впился в сеть здоровой рукой. Наша рыба покачивалась на поверхности.
Я как раз надел штаны, когда Тарк повернулся и обнял меня мокрой рукой:
- Посмотрите на нашу добычу! Вы только посмотрите, дядюшка! - Он смеялся, задыхаясь. Его темное лицо сверкало в свете факелов. - Кэйл, вы только посмотрите на нашу рыбу!
Джуао усмехнулся и стал разворачивать лодку, чтобы вернуться на берег.
Огонь, пение, хлопки в ладоши… Мои крестники, насыпав камешки в бутылку из-под рома, встряхивали ее в такт музыке. Гитаристы лупили по струнам, когда мы вытаскивали рыбу на песок. Все, кто был на берегу, собрались вокруг нашей добычи.
- Посмотрите! - Тарк схватился за толстый конец большой палки, толще его запястья. Ловким движением он перевернул рыбу, ткнул двумя пальцами в белую плоть в шести дюймах от губ рыбы. - Здорово!
Тарк вдавил копье поглубже.
Рыбаки выпотрошили рыбу и перенесли ее к костру. Индейцы притащили еще несколько бутылок рома.
- Эй, Тарк. Ты бы поспал немного перед утренней вахтой? - предложил я юноше.
Он покачал головой.
- Я спал весь день. - Он махнул рукой в сторону рыбы. - Это мой завтрак.
Танцы стали еще неистовее. Рыбу затащили на угли, а ребята палками выкатили из пепла сладкую картошку. Я доковылял до разбитой лодки, на которой сидел раньше. Был прилив, и обломки на три четверти скрылись под водой.
Рядом с лодкой, нырнув под воду, спал Тарк. Жабры на его шее ритмично пульсировали, только одно плечо и бедро островками торчали из-под воды.

* * * 

Собравшиеся у костра сняли рыбу с огня.
- Где Тарк? - поинтересовалась Ариэль.
- Лег вздремнуть.
- Он же хотел попробовать рыбу!
- Ему предстоит тяжелая работа. Ты ведь не станешь его будить?
- Нет, конечно. Пусть поспит.
Но Тарк уже вылез из воды, зачесал мокрые волосы назад, убрав их со лба.
Усмехнувшись нам, он подошел к рыбе. Я помню, как он разделывал ее. Поднимался и опускался большой нож (деталь, которую я запомнил лучше всего). На мгновение рука Тарка замирала внизу, а потом снова взлетала вверх.
В эту ночь звучала музыка, и люди кружились в танце на песке возле костра. Мы веселились, заглушая грохот прибоя…

Глава четвертая 

Автобус восемьсот тридцатого маршрута пришел почти по расписанию.
- Они не очень-то хотят ехать, - сказала сестра Джуао. Она должна была отвезти детей в местное отделение Подводной Корпорации.
- Дети просто устали, - возразил Джуао. - Спать легли на рассвете… Давайте в автобус. И не забудьте сказать «до свидания» дядюшке Кэйлу.
- До свидания.
- До свидания.
Детей словно подменили. Я подозреваю, что мои крестники впервые страдали (по крайней мере, мальчик). В это утро они были такими тихими.
Я подошел и заключил их в неуклюжие объятия.
- Когда вернетесь, в первые же выходные свожу вас на разведку в одно место. Вы сами сможете собирать там кораллы.
Сестра Джуао заплакала, обняла детей, обняла меня, Джуао. Потом забралась в автобус.
Кто-то закричал, что, наверное, автобус застрял здесь навсегда. Но вот мотор зарычал, автобус сделал круг по площади и поехал в сторону скоростного шоссе. Я и Джуао перешли на другую сторону улицы. Там было открытое кафе - столики и стулья с сиденьями из парусины.
- Я потерял детей, - сказал мой друг, словно преступник, наконец признавшийся в своих деяниях.
- Ты и я - мы вместе потеряли их.

* * * 

В доках, неподалеку от пристани для судов на подводных крыльях, откуда подводная лодка отправлялась в подводные города, собралась толпа.
В толпе закричала женщина. Она стала толкаться, бросила кошелку с яйцами и луком. Несчастная рвала на себе волосы, рыдала. (Помните, как варили креветок? Там была женщина, которая вынимала их из кастрюли. Так вот, это была она.) Стоявшие рядом попытались успокоить ее.
Несколько человек отделились от толпы и побежали по улицам. Я поймал за плечо пробегавшего мимо мальчишку, развернул к себе лицом.
- Что там, черт возьми, происходит? Несколько мгновений рот юноши открывался беззвучно, как у рыбы, вытащенной на берег.
- Извержение… - наконец вымолвил он. - Привезли тех, кто погиб в Разломе.
Я еще крепче сжал его плечо.
- Когда это случилось?
- Около двух часов назад. Ребята уже прошли четверть маршрута, когда кто-то из них совершил ошибку. Они разбудили подводный вулкан. Им всем здорово досталось.
Джуао бросился к пристани. Я отпустил парня и последовал за своим другом, стал пробираться сквозь толпу, среди ситца и чешуи.
Амфибии вынесли трупы из люка подводной лодки и уложили на огромный белый холст, расстеленный на причале. Они возвращали тела на родину, чтобы семьи похоронили несчастных по своим обычаям.
При извержении подводного вулкана море кипит, соприкасаясь с льющейся из жерла вулкана магмой…
Три тела оказались лишь немного обожжены. Глядя на раздутые лица (у одного было окровавлено ухо), я решил, что они умерли от взрывной волны. А нескольких мертвецов почти целиком облепило тусклым черным стеклом.
С трудом совладав с собой, я спросил:
- Тарк… Тарк тоже погиб?
Минут сорок расспрашивал я амфибий, грузивших тела, а потом отправился в здание администрации и там узнал, что одним из тех, кого из-за увечий вначале не смогли опознать, был Тарк.

* * * 

В том же самом кафе на площади Джуао заказал мне стакан кислого молока. Долго-долго сидел он неподвижно, а потом подергал седые усы и положил руки на колени.
- Как все обернулось, а? - протянул я.
- Пора идти чинить сети. Завтра утром я отправляюсь ловить рыбу. - Тут Джуао сделал многозначительную паузу. - Ты составишь мне компанию, а Кэйл?
- Удивительно, что ты меня приглашаешь… Да ведь ты же отослал ребят!
Мой друг кивнул.
- Но я же не могу расстаться с морем! Всю свою жизнь я провел в этой деревне. Где же мне еще ловить рыбу, как не здесь?
Я допил кислое молоко.
- Обрыв на краю Разлома высокий… Вечером можно будет собрать много битой рыбы. Мелкая рыбешка уйдет ко дну, а большие рыбины всплывут.
Джуао кивнул.
- Знаю. Мы оправимся за ними на рассвете. Мы встали.
- Пока, Джуао.
Я захромал назад, к берегу.

Эпилог 

Туман укутал пляж сырым одеялом и не желал уползать часов до десяти. Я бродил по песку, тыкал в груды водорослей своей деревянной ногой. Потом поднялся на прибрежные скалы. Только тогда я увидел ее.
- Ариэль?
Девушка была внизу, стояла на коленях у воды, низко опустив голову. Ее рыжие волосы оказались сострижены так коротко, что полностью обнажились жаберные щели. Плечи то и дело вздрагивали от рыданий.
- Ариэль?
Я стал спускаться по сверкающим от влаги камням. Девушка даже не повернулась в мою сторону.
- Сколько ты просидела здесь? - спросил я ее. Ариэль наконец-то подняла голову, но она лишь молча
покачала ею в ответ на мой вопрос. Глаза ее покраснели от слез. Лицо ничего не выражало.
Шестнадцать? Кто был тот психолог, который сотню лет назад провозгласил, что юноши и девушки не взрослеют без серьезных жизненных невзгод?
- Не хочешь подняться ко мне в дом? - спросил я у Ариэль.
Она быстро покачала головой, но потом замерла. А я продолжал:
- Думаю, они отослали тело Тарка назад, в Манилу.
-  У него не было семьи, - ответила она. - Его должны были похоронить здесь, в море.
- Я не знал…
Осколки грубого вулканического стекла лежали по всему пляжу. Они были различной формы и все матовые…
- Ты… ты сильно любила Тарка? Мне казалось, вы созданы друг для друга.
- Да. Он был ужасно милым… - Потом Ариэль поняла, что я имел в виду, и вздрогнула всем телом. - Нет, - поправилась она. - Нет. Мне больше нравился Джонни… помнишь, мальчик из Калифорнии? Он был среди охотников в прошлую ночь. Мы с ним оба из Лос-Анджелеса, но встретились только здесь. А теперь… его тело тоже отослали родным.
Девушка закрыла глаза.
- Извини.
Вот так! Я оказался черствым калекой, надругавшимся над чувствами девушки. Если бы вы оказались на моем месте и, как я, взглянули бы на себя в зеркало, вам бы тоже не понравилось то, что вы увидели.
- Извини, Ариэль. Она открыла глаза.
- Давай поднимемся ко мне. Ты поешь авокадо. У меня они есть, а в супермаркете нет. Только на базаре. Они лучше калифорнийских.
Ариэль огляделась с отрешенным видом.
- Никто из амфибий не ходит туда. Обидно, потому что скоро рынок закроют, и тогда авокадо подорожают… Растительное масло и виноград - все, что стоит там покупать, кроме авокадо. - Я снова повернулся к скалам. - А может, чашечку чая?
- Ладно. - Ариэль попыталась изобразить улыбку. Я знал, как плохо сейчас бедному ребенку. - Спасибо… Но я все равно ненадолго.
Мы стали подниматься на скалы, к моему дому. Когда мы добрались до заднего дворика, Ариэль остановилась и обернулась:
- Кэйл?
- Да?.. Что?
- Видишь вон то облако над водой? Единственное на небе. Оно как раз над тем местом, где было извержение?
Я искоса взглянул на облако.
- Думаю, да…. Заходи…

Сэмюэль Дилэни. Ночь и возлюбленные Джо Дикостанцо (перевод В. Кучерявкин) 

3алитая лунным сиянием, она плакала.
Его это раздражало, и он пытался отвлечься тем, что разглядывал ее роскошные рыжие волосы. Наконец он кашлянул.
Она повернулась спиной к балюстраде.
— Джо! — шепнула она столь тихо, что в этом легком дуновении воздуха он узнал свое имя лишь потому, что ничего иного ей произносить не оставалось.
Он посмотрел на грязные костяшки своих пальцев и шагнул вперед. Расстегнутый замок на рукаве куртки звякнул.
Легкий ветерок сдул ее волосы с плеч на грудь, и взгляд прекрасных глаз потупился.
— О Джо…
Он сунул руки в задние карманы джинсов. Слегка треснули нитки наполовину оторванного левого клапана.
— Тебе уже… скучно со мной, да?
На ней была лишь тонкая, словно сотканная из паутины, ткань, закрепленная на плече золотой пряжкой в виде скорпиона. Обнаженная левая грудь красотой могла поспорить с луной.
Он сказал наконец:
— Знаешь, Морганта, а ведь ты настоящая… — но не закончил, стиснул зубы и сжал кулаки в карманах.
— Джо, — заговорила она с неожиданной страстью и, сделав шаг назад, ступила на край лужи, так что пятки ее коснулись пяток отражения. — Ты же знаешь, я могу помочь тебе. Если бы ты только захотел, я могла бы так много тебе рассказать про все, что здесь происходит. Например, почему часы Восточного Флигеля никогда не показывают больше трех. Или о запертой комнате… Джо, тут есть один такой маленький мальчик, одноглазый, так вот он все время пытается…
— Да замолчи же ты, Морганта! — он чуть не задохнулся от гнева, едва овладел собой, но было уже поздно. Все произошло само, не понадобилось ни ритуальных жестов, ни заклинаний.
Морганта сделала еще шаг назад, на гладкой поверхности лужи не появилось и ряби: девушка вдруг стала быстро опускаться вниз, туда, где в зеркальных пространствах сияла вторая луна, в то время как ее собственное отражение устремилось вверх. На какое-то мгновение реальность и отражение соединились в области талии, словно дама из карточной колоды — и все исчезло. Лишь прозрачная зеленая ткань, словно сгусток лунного сияния, оседала в воздухе.
Не успел испариться гнев, как на смену пришло сожаление, быстро вытесненное почти физической болью, возникшей в груди и подступившей к горлу. Он бросился вперед, подхватил влажную ткань, но то, что уже случилось, отменить было невозможно, нельзя было ни вернуть ее, ни воссоздать, ни воскресить…
Бросив влажную ткань, он зашагал прочь по каменным плитам. Пыль смягчала шаги босых ног, на подошвы налип песок, но скоро они снова стали сухими и прохладными. Бум, бум, бум, гулко бухали в ушах удары сердца.
Добравшись до дверного проема, он взялся за ручки мотоцикла и вяло нажал на стартер. С третьего раза двигатель горячо закашлял. Вручную он подвел его к темному проему и затрясся вниз по винтовому спуску. На поворотах, когда он с ревом огибал башню, узенькое окошко швыряло ему в глаза пригоршню лунных лучей.
Джо остановился на седьмом этаже Восточного Флигеля, посередине северо-западного коридора.
Двигатель уже не трещал, а только мягко мурлыкал. Джо спешился и хмуро посмотрел в даль мрачного коридора, пол которого был покрыт свалявшейся ковровой дорожкой.
Он прислонил мотоцикл к стене.
— Эй!
— Джо, это ты? — Подожди минутку, я сейчас выйду…
Но Джо уже поднялся на три ступеньки к узенькой нише и ударил в деревянную дверь — взвизгнув, она распахнулась.
Стрелки старинных часов, прячущихся в углублении книжной полки, от пола до потолка заставленной книгами, показывали без двадцати три.
— Послушай, от тебя одно только беспокойство, — сказал Максимилиан. — Будь я хоть капельку раздражительнее, я давно зашвырнул бы тебя обратно в тот проклятый кошмар, из которого ты явился.
— Попробуй. — Джо развалился в кожаном кресле и задрал ноги на письменный стол, за которым сидел Максимилиан.
Максимилиан отодвинул в сторожу две стопки книг и сквозь очки в черной пластмассовой оправе уставился на Джо. Пальцы его сплелись в большой, пронизанный вздутыми венами клубок.
— Ну, что там у тебя стряслось на этот раз? И убери-ка ноги со стола.
Джо послушно опустил ноги на пол.
— Я только что отделался от Морганты.
— А почему бы тебе не пойти и не пожаловаться на свои любовные неудачи кому-нибудь другому? — Максимилиан откинулся назад и сам задрал ноги на стол. При этом две толстенные книги свалились на пол. Каблуком он задел хрустальное пресс-папье, оно отлетело к краю стола и чуть было не…
Джо ловко поймал его.
— Спасибо, — сказал Максимилиан.
Но Джо не торопился ставить его на место, вместо этого он с любопытством стал разглядывать сверкающие хрустальные грани.
— Послушай… что это у тебя за штука? — спросил Джо, взвешивая на ладони кусок хрусталя.
— Это? — Максимилиан поднял глаза. Брови его сошлись на переносице. — Когда смотришь, в глубине хрусталя виден мост перед главными воротами.
— Я так и думал. — Джо резко повернулся и что есть силы швырнул пресс-папье в стену.
Оно глухо ударилось о толстую портьеру, та содрогнулась, от нее отделилась плотная стена пыли и тут же стала разрушаться, отдельные куски ее на глазах превращались в огромных серых драконов; те в свою очередь распадались, плодя грифов, размерами поменьше, а эти последние, наконец, рассыпались на крохотных летучих мышей, которые немедленно и бесследно исчезли неизвестно куда. Пресс-папье бухнулось на сваленный в кучу гобелен и застрекотало по доскам пола к столу.
Максимилиан подобрал его, положил перед собой и, упершись локтями в ручки кресла, наклонился над кристаллом. Внимательно рассмотрев его со всех сторон, он произнес:
— Ты что, в самом деле расстроился из-за Морганты? — Он выпрямился, достал свою пенковую трубку, набил ее табаком из стоящей рядом коробки, выполненной в виде головы бабуина. Желтые глаза зверя поднялись кверху, следуя за его рукой, два раза моргнули и снова скрестились на плоском, черном и, похоже, вечно влажном носу. — Ладно, рассказывай.
— Макс, — отозвался Джо, — ведь ты же знаешь, прекрасно знаешь, что ты — всего-навсего плод моего воображения. Ну почему ты никак не хочешь с этим согласиться?
— Потому что все наоборот, милый мой: это ты — плод моей фантазии. — Максимилиан втянул в трубку цветок пламени, распустившийся на конце спички. Выпустив несколько густых клубов дыма, он погладил большим пальцем чашку трубки. — Но я бы хотел поговорить с тобой о Моргайте. Ты и в самом деле не хочешь попробовать еще раз?
— Нет.
— Послушай, Джо…
— Макс, я наконец все понял. Когда-то очень давно мне пришла в голову фантазия создать нечто такое, чего я уже никогда не смогу уничтожить. Я был тогда очень одинок. Мне хотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-то, совершенно не похожий на меня. Я взял и создал Максимилиана. И уже никак больше не мог от него избавиться. Вдобавок я заставил себя забыть, что это именно я сотворил его…
— Ты это серьезно, Джо? Но ведь все было наоборот: это я сотворил тебя! И прекрасно помню, как я это делал. Я очень хорошо помню то время, когда тебя еще тут не было. И даже помню время до того, как тебя тут не было.
— Но неужели ты не понимаешь, что именно я велел тебе помнить об этом?
— Послушай, Джо, ведь все, что касается тебя, — ну совершенная нелепость! Начиная с того, что ты грохочешь с утра до вечера вверх и вниз по лестницам, и кончая твоим этим диким нарядом. Разве подобный кретин может быть настоящим?
— А все потому, Макс, что ты не способен постичь, как люди могут совершать нечто неординарное, не укладывающееся в твои сухие мозги. Ты же сам не раз признавался мне в этом. А раз так, тогда скажи, как сам-то ты можешь считать себя настоящим?
— Ну что же, неплохой вопрос!
— Если ты утверждаешь, что именно ты сотворил меня, тогда почему ты не в силах меня уничтожить, как я только что уничтожил Морганту?
— Потому что я, в отличие от тебя, умею держать себя в руках.
Стрелки на циферблате старинных часов незаметно прокрутились вперед, но теперь каким-то непостижимым образом отстали на две минуты.
Максимилиан зевнул.
— К тому же я отчетливо помню, как создавал тебя. А вот ты ничего не помнишь…
— Макс, — Джо в отчаянии протянул к нему руки, — ну не станешь же ты отрицать хотя бы того, что я ни разу не видел тебя за пределами этой комнаты?
— Все свои потребности я вполне могу удовлетворить здесь или, скажем, в соседней комнате.
— А вот сейчас, например, ты смог бы пойти со мной?
— Я занят.
— Вот-вот, ты просто не способен выйти отсюда! Это я пожелал, чтобы ты всегда оставался здесь.
— Чепуха. Я часто гуляю — через день, не реже — в одном из нижних коридоров.
— Но почему же, когда я прихожу, ты всегда сидишь за этим столом? В любое время дня и ночи. Я ни разу не застукал тебя снаружи.
— Тем больше причин убедиться в том, что именно я создал тебя. И представь, я никогда не зову тебя — полагаю, у меня это выходит как-то бессознательно… ну да, я допускаю, что временами испытываю к тебе чувство, которое весьма похоже на… нежность.
Джо в ответ только проворчал:
— Ну ладно, ладно. Что ты читаешь?
— «Гагарки». — Максимилиан погладил переплет. — М. Р. Локли. Прекрасная книга.
— Макс, послушай, ты должен пойти со мной, снаружи кто-то есть. Об этом мне сказала Морганта как раз перед тем, как я избавился от нее. Там кто-то есть, и он пытается проникнуть сюда. — Джо театрально понизил голос. — Через ров!
Максимилиан так и затрясся от смеха.
— Опять твои дурацкие призраки!
Максимилиан был невозмутим. Стрелки часов незаметно прокрались вперед и теперь показывали без четверти. Джо выскочил из комнаты, изо всей силы хлопнув дверью.
Прикинув самый короткий путь ко рву, он завел мотоцикл и с ревом помчался вниз по ступенькам; его так трясло, что чуть было не выбросило из седла.
В нишах тускло мерцали язычки коптилок. А вот и черная, обитая гвоздями дверь справа, та самая запертая дверь, квадрат пять на пять футов, вжавшийся в стену. Только он с ней поравнялся, как ему почудилось, что дверь слегка дребезжит. Он резко повернул руль и ринулся в следующий пролет. I
Сунув руки в карманы куртки, отчего она еще больше оттопырилась на животе, и хлюпая своей пенковой трубочкой, Максимилиан тоже вышел прогуляться по дальним этажам и поразмышлять как следует. Беда в том, что, чем дальше он уходил от стен кабинета, тем больше таяла его уверенность в своем происхождении и тем больше одолевали его сомнения. События, о которых они только что спорили с Джо, происходили несколько лет назад, когда в результате сильного переутомления, душевного непокоя он впал в глубокую депрессию и в этом состоянии создал некий временной континуум, а в нем не только самого Джо, но и все эти комнаты, книги, лестницы, залы, как пустые, так и заставленные мебелью, как открытые, так и запертые, а вдобавок окружил все это рвом, наполненным соленой водой, за которым простирался густой лес. Что было до этого, он помнил плохо.
Несколько минут он шагал в темноте, потом до сознания дошло, что эхо его шагов доносится откуда-то издалека. В левой стене, на неравных расстояниях друг от друга темнели прямоугольники дверей, окна же находились справа.
Одной из причин, до которой Максимилиан не отваживался покидать свой кабинет чаще, чем он это делал, было ощущение того, что за ним постоянно кто-то наблюдает. И чем дальше он уходил от кабинета, тем отчетливее становилось это чувство. Скорее всего за ним шпионит Джо, хотя тот не давал Максу ни малейшего повода так думать. К тому же Джо не был интриганом.
Между двумя портьерами висела огромная картина. На нее падал косой луч лунного света. Поверхность холста казалась почти черной из-за толстого слоя пыли. Картина была вставлена в широкую, не менее восьми дюймов, покрытую искусной резьбой (листочки, ракушки, птички) позолоченную раму. Макс остановился, вглядываясь в потускневшие краски.
В одном углу холст слегка оторвался от подрамника. В этом месте виднелось какое-то пятно. Правда, трудно было разобрать, небрежный ли то мазок кисти художника, отсвет луны, либо дефект полотна.
Максимилиан посмотрел налево: там сиял хрустальный канделябр, переделанный в электрический; ламп на нем горело не более половины.
Наконец, глядя на холст, он откашлялся.
— Говорит агент ХМ-07-34. Выхожу на связь с инспектором, сектор 86, квадрат В. Отвечайте. Отвечайте. Говорит агент… гм… ХМ-07-34. Выхожу на связь с инспектором…
— Инспектор слушает. Докладывайте.
— Эксперимент проходит успешно, сэр. Реакции объекта на провокации параноидальных факторов удовлетворительны.
— Превосходно.
— Все стадии эксперимента идут точно по графику.
— Прекрасно.
— Психические реакции блокированы волей к жизни. Жду ваших указаний для перехода к завершающей фазе.
— Превосходно. Просто замечательно! Но скажите мне вот что, агент ХМ-07-34, как вам самим удается выдерживать все это? Каковы ваши собственные ощущения?
— По правде говоря, шеф, мне приходится не очень легко. Я понимаю, это, конечно, смешно, но я действительно начинаю в некотором роде любить объект… до известной степени.
— Боюсь, агент ХМ-07-34, мне знакомы подобные переживания. Подумать только, как они стараются, сколько прилагают усилий, воли… Нет, просто невозможно не чувствовать в некотором роде уважения к ним.
— Именно так, шеф, — Максимилиан засмеялся.
— Именно, именно так… — из холста раздался ответный смех, соединился с его собственным, поглотился им — и вот снова один только смех Максимилиана звучит в пустом зале. Все, лицедействовать больше нет сил.
Он огляделся в надежде обнаружить Джо. Но тот, ради которого он выделывал все эти фокусы, не появился.
Максимилиан отвернулся было от картины, но тут на какую-то долю секунды довольно большая площадь холста перестала отсвечивать, и в самом верху его он увидел маленькое окошко, а сквозь него — узенький каменный мостик, на котором, в тени замковой стены, высоко над черной гладью воды сцепились в схватке две маленькие фигурки; одна из них была совершенно голой.
Но Максимилиан успел уже сделать шаг, снова на холсте заиграли яркие блики, и разобрать что-либо было уже невозможно.
Нахмурившись, он сделал шаг в сторону, снова шагнул вперед, отступил назад, но так и не смог найти то место, откуда только что все это видел.
Потеряв наконец терпение, он повернулся и подошел к канделябру. Из-за голубых портьер, закрывающих открытый дверной проем, до его слуха донеслись какие-то звуки: похоже, там кто-то негромко разговаривал. Временами отчетливо слышался мужской и женский смех.
Максимилиан нахмурился еще больше.
С тех пор как в последний раз он был в этом зале, прошло не менее года. Однажды вечером, когда он одиноко бродил по этим коридорам и залам, ему пришла в голову одна нелепая мысль. Глупая мысль, несчастная мысль, он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, и все-таки не удержался и сотворил нечто вроде приема — с гостями, выпивкой, в общем, все, как полагается.
Покинул компанию он довольно рано, другими словами, попросту удрал обратно в кабинет, к своим книгам. И вот теперь он стоял здесь и мучительно вспоминал, уничтожил ли он все тогда перед уходом. А за портьерой продолжали о чем-то болтать. Он тупо смотрел на электрифицированный канделябр. Черный шнур удлинителя, который он сам протянул к другому канделябру в тот зал, где проходил прием, все так же, петляя и змеясь, бежал по ковру и пропадал за портьерами.
Озабоченность его росла. Прием носил официальный характер. А на Максе была все та же мешковатая вельветовая куртка. Вдруг — возможно, слишком вдруг — он отдернул драпировку и очутился на крохотном балкончике.
— Максимилиан! Вы только посмотрите, ну я же говорила, что он вернется! Стив, Берт, Ронни, — Макс вернулся!
— Ты как всегда вовремя, старина! На часах почти полтретьего.
— Давай, спускайся, сейчас мы с тобой выпьем. Хочешь мартини?
— О Карл, ну кто же так поздно пьет мартини? Налей Максу чего-нибудь покрепче!
Вцепившись в перильца балкона, Максимилиан молча смотрел вниз. Он открыл было рот, но язык прилип к гортани. Он мучился, ломая голову, что бы такое придумать, что бы такое сказать — что-нибудь этакое, остроумное.
— Макс! Ронни только что рассказал мне анекдот — обхохочешься! Давай, Ронни, выдай его Максу, ну тот самый, помнишь, ты сейчас рассказывал! Про этого, как его… ну ты знаешь, какой!
— Да-да, Грэси так смеялась, что потеряла туфлю. Грэси, ты нашла туфлю?
— Макс, ну иди же к нам, Макс! Ты ведь не думаешь снова удрать от нас, ведь верно?
— Ну конечно, никуда он не уйдет! Ведь он только что пришел, верно, Макс? А, Макс?..
В коридоре Максимилиан остановился. Ладони стали влажными. Он распрямил пальцы и сразу почувствовал, как они похолодели. Он попытался сосредоточиться, собрать всю свою волю и уничтожить все, что происходит там, за его спиной.
Слегка покачивались портьеры. За ними бормотали, булькали голоса. Засмеялась женщина. Снова голоса. Засмеялся мужчина.
Нет, совершенно нет никаких сил. Гнев, без которого невозможно вычеркнуть все это из бытия, угас. Он сглотнул, в горле раздался какой-то странный клекот.
Сунув руки в карманы куртки, он поспешил прочь.
Створки ворот заскрипели, царапая камень. Джо осторожно выглянул и посмотрел на мост. На той стороне рос мелкий кустарник; дальше шумели на ветру деревья. Вдруг гладкая поверхность воды мгновенно покрылась рябью — словно кто-то невидимый смял блестящую фольгу. Ужас раздробил его сознание на тысячи мельчайших осколков, и в каждом, словно в сложном глазу насекомого, каким-то немыслимым абсурдом отразился, мелькая и переливаясь, крохотный кусочек представшей перед ним реальности. Но мгновением позже вернулся обычный страх, с которым вполне можно было справиться.
С каменной мостовой он шагнул на деревянный настил моста, секунду помедлил, держась рукой за семидюймовое звено цепи подъемного механизма, потом вдруг вспомнил, что вся цепь покрыта густым слоем смазки. Он отдернул руку, посмотрел на грязные пальцы, вытер руку о джинсы и сунул ее в задний карман. Все равно нужно мыло. Да и вода тоже…
В кустах за мостом кто-то зашевелился. Пристально всматриваясь сквозь запотевшие очки и усиленно моргая от напряжения, Джо шагнул вперед. Вдалеке, за зарослями кустарника, чуть слышно шумели деревья. Порыв ветра откинул в сторону полу его кожаной куртки; звякнули петли на молниях. От кустов отделилась какая-то фигурка, метнулась вперед, и Джо увидел, как по мосту быстро, будто вовсе не ожидая на пути никаких препятствий, шагает мальчишка.
Мальчишка был абсолютно голым.
Теперь он потихоньку крался, то и дело припадая к настилу. Останавливался, замирал, стоя на цыпочках. Локти прижаты к бокам. По плечам, словно клочья самой ночи, хлещут на ветру черные волосы.
— Тебе чего тут надо? — сквозь ветер прокричал Джо.
Левый глаз перевязан черной тряпкой. Правый, огромный и желтый, время от времени моргает.
— Говори же! — снова крикнул Джо.
Мальчишка засмеялся: смех был похож на колючую проволоку, шуршащую по сухим сосновым иголкам. Вот он снова прижал локти к бедрам. Сделал еще шаг.
— Убирайся отсюда, — приказал Джо.
— А, Джо, это ты? Привет!
— Сейчас же убирайся отсюда, — повторил Джо.
Ноги парня сплошь были покрыты царапинами и ссадинами. Набычившись, он посмотрел прямо в глаза Джо.
— Может, все-таки пустишь, а, Джо? — тут он расхохотался, будто в глотке у него заклокотал вулкан.
— Не пущу. Тебе здесь нечего делать.
— Да брось ты, Джо. — Еще шаг навстречу, и мальчишка протянул ему руку. — Пусти, и я скажу, что мне здесь надо.
Джо коснулся холодной, твердой ладони.
— Надо отпереть комнату наверху. Просто-на-просто открыть дверь, и все: кто бы там ни был, пускай выходит.
— Зачем?
— Как ты думаешь, что будет, если его выпустить?
— Кого выпустить?
Парень вдруг хихикнул и тыльной стороной ладони вытер губы.
— Знаешь, Джо… — он окинул взглядом тускло освещенный вход, — может, тогда наконец часы в Восточном Флигеле перестанут безбожно врать и будут справляться со своим делом как следует. А вы с Максимилианом, возможно, не захотите больше здесь жить и уйдете в лес. Интересная мысль, верно?
Но совсем другая мысль, совсем другое чувство беспокоили Джо, и он попытался сосредоточиться.
Вдруг тон мальчишки резко изменился.
— Я должен отпереть ее, понимаешь? Проведи меня туда, а, Джо? Ну просто покажи мне эту дверь, покажи, и все. Остальное я сделаю сам. Я выпущу его и уйду.
— НЕТ!.. — всю силу своего голоса Джо вложил в это слово. Но из горла вырвался лишь хриплый шепот. Где-то далеко, в недрах замка откликнулось слабое эхо. Он обернулся, словно прислушиваясь (в это мгновение он понял, что именно беспокоило его: ему было просто страшно), и юркнул в ближайший дверной проем.
— Джо!..
Кубарем он скатился по тускло освещенной лестнице. Снизу оглянулся и на серебристом фоне лунного света увидел силуэт: держась за стены, мальчишка осторожно спускался следом.
Тут Джо оступился и ударился пяткой о камень, да так сильно, что боль отозвалась в голове. Он собрал остатки сил и, прихрамывая, побежал дальше.
Вот и низенькая арка, откуда знакомые ступеньки кратчайшим путем ведут наверх, туда, где ждет запертая комната. Он лихорадочно соображал, куда бежать; куда угодно, только не туда…
Шаги раздавались совсем близко.
— Джо!..
Он никак не мог вспомнить хоть какой-нибудь поворот, какой-нибудь спасительный боковой коридорчик. Он перебрал в памяти каждый сантиметр зала (так, словно ощупывал стены его пальцами). Ну да, где-то здесь должен быть тот самый узенький, низкий переход, а в нем, в полу, люк…
Он вспомнил про этот потайной ход, когда уже бежал по переходу. Он упал на колени и сдвинул крышку люка. С силой покатил ее к лестнице, и она затарахтела вниз по ступенькам: бам, ба-бам, бам, бам — ну точно, как его мотоцикл.
— Эй, ты что, с ума сошел? — раздалось за его спиной. Джо нырнул в отверстие. Стены и потолок больно царапали спину и плечи.
Наконец прямо перед собой он увидел дверь. Сквозь щель пробивалась полоска света. За спиной что-то шуршало и царапалось. Он распахнул дверь, шагнул вперед — и яркий свет ослепил его.
— Но ведь я говорила…
— И я говорила с Шейлой…
— Ах, я и не заметил, как вы вошли! Ну, идите же сюда, позвольте, я налью вам мартини.
— Ради всего святого, Стив, кто пьет мартини…
— Джо!..
— Держу пари, вы такого еще не слышали. Ронни, расскажи молодому человеку свой анекдот, ну тот самый…
Джо двинулся было вперед, но тут же зацепил ногой за провод удлинителя. Канделябр перевернулся.
— Эй-эй, осторожнее!
Джо дрыгнул ногой — провод отцепился. Но в комнате уже стало темно, как в подземелье.
— Вы, правда, ничего не хотите? Ну, если не мартини, тогда, может…
Джо уже карабкался по ступенькам к маленькому балкончику.
Он уткнулся лицом в портьеру. Тут же запутался в ней, но после короткой борьбы неожиданно оказался в длинном коридоре.
Он перепрыгнул через провод и снова побежал. В лунном сиянии воздух казался наполненным тончайшей серебристой пылью.
Возле огромной картины в позолоченной раме он остановился и оглянулся. На какое-то мгновение потемневший лак картины неожиданно просветлел. Он увидел богато обставленную комнату, полную мужчин и женщин в вечерних туалетах, а среди них две маленькие детские фигурки. Крепко сцепившись друг с другом, они яростно боролись. Один из мальчиков был совершенно голым.
Но кто-то уже раздвигал голубые портьеры, закрывающие дверной проем.
— Куда ты ведешь меня, а, Джо? Ты уверен, что нам сюда? Ты только доведи до места, я выпущу его и уйду, и навсегда оставлю тебя в покое.
И снова Джо побежал по коридору. Дышать стало совсем тяжело, он задыхался. В горле что-то хрипело, грудь разрывалась на части.
— Давай, Джо, я ведь все равно не отстану, давай, давай, Джо!
И тут в глаза Джо упал бледный луч света. Высоко вверху он увидел разрезанное на квадраты черными прутьями решетки окно, наполненное лунным сиянием. Луна освещала три обтесанные ступеньки под ногами; лучи ее текли по ним, переливались через край и мерцали где-то далеко, о как далеко внизу, где мелкой рябью серебрилась чернота воды. Джо попятился вверх. Темный силуэт угрожающе двинулся навстречу.
Вот он пересек поток лунного света. Лицо вокруг единственного желтого глаза смято волной гнева. Джо резко повернулся и побежал наверх, но тут же споткнулся и упал.
И тут за спиной раздался громкий крик. Что-то мягкое рухнуло ему на спину, скользнуло в сторону и потащило за собой вниз. Всем телом Джо прижался к ступенькам и вцепился в них пальцами — острые камешки больно впились ему в щеку.
И снова дикий, немыслимо отчаянный крик.
Джо зубами вцепился в холодный камень, он орал и отбивался. Кто-то невероятно тяжелый, схватившись за его пояс, тащил его вниз. Вдруг раздался треск разрываемой ткани, и он с облегчением почувствовал, что тяжесть отпустила его.
Далекий всплеск внизу перерезал тонкую нить крика. Эхо звучало все тише и тише. Оно еще долго не умолкало, и, возможно, это были отзвуки его собственных всхлипываний.
Он наконец поднялся и заковылял обратно, вниз по ступенькам. Перед волной лунного света остановился.
На нижней ступеньке лежало что-то темное. Он пригляделся. Золотистый панцирь был расплющен, рядом с ним запекся бурый сгусток крови.
Должно быть, эта тварь укусила мальчишку за ногу, он поскользнулся и стал падать, но успел подпрыгнуть вверх и ухватиться за задний карман джинсов Джо.
Джо ощупал рукой торчащие на ягодице нитки. Потом, тихо позвякивая молниями, осторожно обошел залитое лунным светом пятно.
Он снова подошел к краю моста и затаил дыхание. Эхо все еще звучало внизу.
Часы показывали без пяти три, может, чуть меньше.
Глаза бабуина, как всегда, были скрещены на блестящем носу; вдруг он повел ими справа налево и обратно. Обнажил желтые зубы. Из коробки зазвучал голос, словно кто-то сидящий внутри никак не мог откашляться.
— Говорит агент ХМ-07-34. Выхожу на связь с инспектором, сектор 86, квадрат В. Отвечайте. Отвечайте. Выхожу на связь…
— Инспектор слушает, — вдруг откликнулась со своего пьедестала фигурка мраморного старца. — Докладывайте.
— Эксперимент проходит успешно, сэр. Реакции объекта на…
— Да-да, конечно, — перебил старец. — Знаю, знаю. Но вы ведь не можете, так сказать, некоторым образом не испытывать симпатии к подопытному.
Нарастающий смех был прерван грохотом в одной из нижних комнат, в свою очередь перекрытым тремя отчетливыми ударами часов — бом, бом, бом — причем второй удар звучал значительно громче первого и третьего.
Бабуин скосил глаза, чтобы посмотреть на часы, и как раз в это время Максимилиан открыл дверь: часы показывали семнадцать минут третьего.
Прошло полчаса с того времени, как Максимилиан вернулся с прогулки и с наслаждением предавался чтению.
— Макс! — дверь с шумом распахнулась, с размаху ударившись о книжную полку, и в комнату ворвался Джо. — Макс, оно чуть опять не прорвалось! Но я перехитрил его! Я заманил его ко рву, и оно свалилось туда…
— Ты это о чем?
— Оно хотело открыть запертую комнату! — захлебываясь, кричал Джо. — И выпустить! Но я не дал! — Он схватился за край стола. — Макс, не делай больше ничего такого! Макс, ну пожалуйста, никогда больше не делай!
Максимилиан только покачал головой. О, как ему хотелось, чтобы Джо больше никогда не врывался к нему, и теперь это уже стало самым сильным его желанием на свете.
— Чего не делать?
— Ну таких вот, как эти!
— Черт меня побери, Джо, не мог бы ты убраться подобру-поздорову отсюда, — он даже встал, сам изумленный силой собственного гнева и вполне осознавая, что подрагивание мускулов на лице есть не что иное, как судороги, вызванные этим пронзительным криком.
Джо попятился к двери. Он хотел было хоть что-нибудь сказать в ответ, но увы, губы его не смогли произнести ничего, кроме буквы «б», да и то какой-то дефективной. Он пробкой выскочил из комнаты и хлопнул дверью.
Снова за стенкой загремел двигатель мотоцикла. Максимилиан уселся на свое место, но долго еще никак не мог отыскать строчку, на которой остановился.
Грохоча вверх по ступеням башни, Джо думал, что уж теперь ему наплевать и на Макса, и на то, что тот даже не подозревает, от какой опасности он спас их обоих. И на то, что Макс никогда больше не выйдет из своего пыльного кабинета. Неизвестно, кто из них сошел с ума, но Максу лучше впредь поостеречься, потому что рано или поздно Джо уничтожит его.
Он домчался до самого верха башни и выкатил на крышу. Остановился у стены, выключил двигатель, слез и прислонил мотоцикл к косяку.
Над головой в темных волнах облаков ныряла крохотная луна. Возле балюстрады блестела лужа, и ветер, налетая откуда-то сбоку, морщил ее матовую поверхность, а заодно трепал его волосы, и они щекотали лоб.
Наплевать, что он больше никогда не увидит Макса. Он сотворит себе красивую, нежную, умную девушку, которая будет повиноваться ему во всем, смотреть ему в рот и ловить каждое слово и никогда и ни в чем не станет перечить ему. И в любви она будет неутомима. На этот раз он сотворит темнокожую. И пусть она станет петь ему и играть на арфе. Да, у нее будет прекрасный голос, и она станет петь ему каждый день после обеда, а кожа ее будет так же темна и так же тепла, как темны и теплы тени в дальних залах нижних этажей.
Он снял со стены зеленую ткань. Потом сел, прислонившись спиной к камню. Укутал прозрачным газом руки и уткнулся в них подбородком. Материя была уже почти совсем сухой.
Он попытался сосредоточиться и думать только об этой темнокожей девушке. Но было холодно, мысли его блуждали, прохлада каменных плит проникала сквозь ткань джинсов (он никогда не носил белья), и скоро Джо замерз так, что пришлось застегнуть куртку до самого верха. Он прищурился, и грязное пятно на правом стекле очков вызвало из глубин соседней лужи, в которой отражалась луна, беззвучный взрыв и целый фейерверк серебристых иголок. О, как он устал, устал до такой степени, что мог бы уснуть прямо здесь, но нет, сначала нужно думать о девушке, думать до тех пор, пока не послышится за спиной ее голос, ее тихий призыв: «Джо, Джо…»
На другой башне часы пробили три. Он встал на колени и заглянул через стену. Но нет, удары слышались со стороны Западного Флигеля, где с часами было все в порядке.
— Джо!..